Кітаптан алынған дәйексөздер В стороне от большого светаавтор Юлия Жадовская
Мне в самом деле сделалось очень грустно с той минуты, когда поездка моя уже была делом решенным. Мысль оставить тетушку, этот дом, пригревавший меня столько лет под своим кровом, комнатку мою, освещаемую по утрам восходящим солнцем, где мне так весело бывало просыпаться; всех этих добрых людей, на глазах которых я выросла… Здесь сердце мое пустило глубокие корни привычки и привязанности; здесь я играла ребенком, мечтала взрослой, плакала влюбленной… Каждый угол печально говорил мне прости, на каждом лице читала я привет и сожаление. Я чувствовала, что не быть мне нигде так любимой. И вот когда исполнилось мое желание увидеть город, новые лица и места, у порога родной двери сердце мое обливалось горечью разлуки, страшившей меня и казавшейся бесконечною.
1 Ұнайды
Знаете ли вы, как тяжела первая клевета, каким камнем западает она в молодую, доверчивую душу, как мрачит чистый поток первых девственных мечтаний? Это первое зерно зла, это начало сомнения в жизни…
И тут узнала я, что не нужно быть красавицей, чтоб быть счастливой…
как все люди, эгоистические по натуре, не любила труда и заботливых наблюдений.
Берегите свою душу, Генечка, — часто говорила она мне, — не выдавайте ее на жертву первому горю; берегите свои силы — жизнь долга, доживать ее убитой и обессиленной тяжело.
Он погладил меня по голове.
— Видишь, какая у тебя коса славная, точно шелковая. — Потом охватил своею мощною рукой мою шею и прибавил со странным выражением: — Возьму да и задушу!..
— Вот вы, так видно, ненавидите меня, — сказала я, отшучиваясь, — что задушить хотите.
— Вот и ошиблась! Ах ты глупенькая! Да ты разве не видишь, что уж я давно на тебя только смотрю… А ты все от меня да от меня!
— А задушить хотите!
— Это от любви. Ты ничего не понимаешь: когда любишь, так и хочется проглотить!
— Вы, душенька, сердитесь на меня?
— Не за что сердиться; вы не виноваты, что у вас такие странные понятия. Только я вас предупреждаю: если вы будете вредить мне, перетолковывая по-своему мои поступки, я, в свою очередь, также буду примечать за вами при первом удобном случае.
— Нечего за мной примечать, ничего не заметите, — ответила она вспыхнув.
— А, испугались? — сказала я шутя, — Я сама знаю, что нечего за вами примечать. Какую неосторожность можете вы сделать? Вы так холодны и благоразумны, что не увле-четесь; сердце ваше высохло. Вы счастливы! Вы уже не можете любить, оттого от вас и удаляются мужчины. Это невольно чувствуется. Вы в этом сами сознались, говоря обо мне с Татьяной Петровной. Никто, поверьте, не выскажет вам ни своего горя, ни радости. Неужели вы думаете, что ко мне подходят и говорят только для того, чтоб волочиться? Нет, оттого, что чувствуют, что в молодом теплом сердце моем найдется участие и ответ на многое другое, кроме любви.
— Что же это, вы меня за деревяшку что ли считаете? — сказала она обижаясь. — Может быть, не меньше вас чувствую.
— Что вы чувствуете? Если бы вы чувствовали, вы не были бы так строги к другим. Что вы чувствуете? — вы готовы первая бросить камень не только в грешную, но даже в невинную сестру свою! разве так чувствуют?
— Что делать, моя милая, у всякого свои слабости. Вот ты не можешь говорить с ним спокойно, всегда каким-то недовольным тоном отвечаешь; не можешь промолчать ни разу на его замечания, а это бы избавило нас обеих от многих неприятностей…
— Не могу! — сказала Надя, — делаюсь больна, если переломлю себя. Слышите, — сказала она мне, — есть ли человеческая возможность сделать из себя деревяшку, быть безгласной, быть дурой — не сметь сказать ни одного слова? Вас, например, стали бы сейчас уверять, что у вас бородавка на носу, и если бы вы осмелились сказать "нет!", подняли бы страшный крик и историю! Было бы вам это приятно? Да это ад, это пытка! Я точно над пропастью хожу по тоненькой жердочке и каждую минуту обмираю, чтоб не оступиться…
— Ведь он часто и правду говорит, моя милая.
— Бог с ним и с правдою! — отвечала Надя, — эта правда опротивеет. Он воображает, что грубостью и криком заставит полюбить истину. Он, право, похож на тех миссионеров, которые огнем и мечом проповедовали христианство.
— Пили, но я всегда еще пью в это время. Вы не откажетесь?
— Не откажусь выпить чашку. Вы хвораете?
— Да, по утрам я чувствую себя дурно. Нервы…
— Что ж вы не лечитесь?
— Лечилась, да толку мало; надоело.
— Вам бы на воды ехать.
— К этому много препятствий. Проживу как-нибудь. Половина жизни, лучшая половина прожита, о другой не стоит хлопотать.
— В ваши годы! — сказала я в свою очередь.
— В мои годы! Я вам говорила, что я старуха. Мне двадцать семь лет.
— Не может быть!
И в самом деле, на вид ей казалось не более девятнадцати лет.
— У меня такое лицо. Это фамильная моложавость. Уж такая живучая натура.
Широкое поле, залитое мраком, имело что-то страшное, беспредельное… Облака, точно тени, двигались в высоте, принимая какие-то неясные формы, ни одна звезда не проглядывала из-за них! Иногда порыв ветра проносился с тихим воем, и редкие капли, будто слезы, падали на наши лица. Мне показалось, что я, перейдя земное поприще, нахожусь в загробном мире, что надо мной произнесен приговор и я бесконечно буду носиться с тем, кого люблю, по беспредметному и беспредельному полю вечности.