Стоял конец августа, и тропинку усыпали листья, иногда под голые ноги выкатывались начинающие гнить яблочки-дички. Над нами весело пели птицы. В такие мгновения хочется взять за руку того, кто рядом, и прошептать: «Давай будем лучшими друзьями навсегда». И непременно уколоть острой веткой палец, и выдавить кровь, и смешать с кровью друга.
Когда качели останавливаются, она соскакивает с доски. И я целую ее мягкие губы. Легко, свободно, без замысла — что получится, то и получится.
Она все реже пишет стихи о смерти. Знаете, какое слово стало появляться в ее спутанных, много раз перечеркнутых чернильных строчках?
Это очень неплохое слово «возможно
Мне кажется, мы часто принимаем одно за другое, — сказала Сто пятая. — В этом наша беда, поэтому мы не понимаем, чего хотим на самом деле. Вот моя мать. Она придумала, что всю жизнь любит моего отца, а он — предатель, ушел к другой. Хотя ни черта не любит. Ей просто нравится так думать. Ей нравится переживать что-то в мечтах, но никогда — с реальным человеком, — ветер снова вырвал из ее прически светлую прядку, она не стала убирать. — Знаешь, что я поняла? Тебе было одиноко. А когда человек долго чувствует себя одиноким, очень легко ошибиться: принять что-то другое за любовь, например. Это все оттого, что больше не хочешь быть одиноким
Я думал, что каждый из нас по-своему пытался одолеть невыносимое одиночество, на которое изначально обречен человек. Нас мучили тревога, стыд, чувство вины, выросшие из ощущения собственной отчужденности. Но наши попытки, если посмотреть со стороны, были до слез несообразными, как будто ребенок хочет остановить многотонный грузовик ручонками. Кто-то рвался уничтожить себя — прекратить череду случайностей, главной из которых была случайная подневольность рождения. Кто-то стирал границы между собой и миром, спускаясь в сумеречное состояние под наркотиками или алкоголем. Кто-то, как несчастная Лилия, не умеющая преодолевать смутные тревоги и страхи иным способом, бросался в отчаянные попытки физической близости, пока эта близость не стала чистой механикой («грязной механикой» — сказала бы она сама). Но самое большое разрушение несли те, кто задумал принудить мир играть по своим правилам. Мы раз за разом терпели поражение. Мир продолжал выталкивать нас из себя в каком-то сюрреалистично затянувшемся акте рождения. Я смотрел на мрачный лес плеч и думал: есть ли выход? Как живут другие люди? Как они вообще могут жить, осознавая случайность своего явления на свет, неизбежность собственной смерти? Как другие исцеляются от одиночества?
В четырнадцать лет лысая решила спрыгнуть с моста. Перелезла через ограждение. В лицо ей летели брызги воды. Стало страшно, и она вернулась.
Это был тот самый мост, по которому я столько раз проезжал летом на велосипеде, старый добрый мост в замочках молодоженов. Трудно поверить, что на нем когда-то стояла девчонка и смотрела в мутную речную воду с одним желанием.
Неужели она права? Я — призрак?
Конечно, права. Лиза всегда это знала. Я — тень, не умеющая отдавать по своей природе: холодной, темной, фантомной, но отчаянно желавшая тепла и нежности
Мой мир рассыпался на куски. Я все чаще кричал на нее и обвинял во всех смертных грехах. Хотя вина моей сестры была лишь в том, что она хотела жить обычной жизнью восемнадцатилетней девчонки: с влюбленностями, друзьями, музыкой и танцами. Она устала быть челноком, бесконечно штопающим рваное пространство нашего дома: от матери к отцу, и ко мне, и снова от матери к отцу
Вы знаете, почему невозможно сказать что-то новое в искусстве? — вопрошал он, Ярослав мотал головой. – Потому что мы сами решили: амба, искусство достигло своего пика, ему некуда развиваться. Оно столь совершенно, что далее возможны лишь вариации. Мы решили, что попробовали все, и все исчерпали. А почему? Потому что нам и люди вокруг кажутся исчерпанными до донца, да и своя собственная личность – без единого секрета. Мы надутые всезнайки… Счастье, что во все времена находились творцы без шор самонадеянности. Только как мало гениев, боже мой, как их мало!
Он вжился в этого Карла, и кривлянья не было ни на йоту, честное слово. Ярослав — нет, это был не Ярослав, а бесстрашный юный акробат Карл — взлетал и падал, любил и сомневался. И я верил ему. Я кричал: «Ты безумец! Кому нужно твое геройство?», но верил. Я продолжал с ним спорить. А он доказывал мне: «Видишь, я принимаю вызов смело, с открытым сердцем. Только так чувствуешь себя живым».
Когда он воспарил над сценой и в абсолютной, дрожащей тишине встал на проволоку, я замер со всем залом. В приглушенном свете боковых софитов мерцали тенета страховки, однако страх скрутил мне живот, мгновенно пересохло во рту. Я смотрел в бледное, прекрасное, недостижимое лицо Ярослава, своего единственного друга
Наверное, старшая сестра не может заменить родителей. Но мне она заменяла весь мир.