Оглавление

Вступление

Название этой книги — семейная реплика. «Так умри как мужчина» у нас означало не прощание, а короткий способ выключить нытьё и включить опору: встань, сделай нужное и живи. Не важно, кто ты по паспорту — это про хребет, а не про пол.

Перед вами не исповедь и не учебник. Это живые истории — смешные и нежные, временами абсурдные, но всегда правдивые. Городок девяностых, пятитысячная библиотека, папа, играющий Чайковского как последний аргумент миру, бабушка-майор с даром видеть наперёд, сосед Роби, который «умер, но не сразу», брат, прошедший через минное поле с букетом, дети, которые случайной табличкой «Осторожно: заминировано» отпугнули воров, и Испания, где на балконах кричат «Хотим спать!», а снизу отвечают «Хотим работать!». Чудеса тут упрямые: приходят в бытовых декорациях — как шоколадка «с неба» или «рука Божья» из резиновой перчатки над бродящим вином.

Я никого не учу жить. Я просто показываю, как мы справлялись: юмором, прямотой, любовью и способностью вставать после падений. Эти истории можно открывать в любом месте — как карманные фонарики: подсветил, улыбнулся, сделал один конкретный шаг. Если ищете оправдания, книга вряд ли пригодится. Если ищете опору — берите.

Имена где-то изменены, интонация — нет. Смейтесь вслух, если захочется. Плачьте — тоже можно. Главное — жить. А если вдруг накроет драмой, вспомните наш семейный рецепт: «Так умри как мужчина». То есть перестань умирать — и начни, наконец, жить. Начнём?

Глава 1. Нодар звонил

Я жила жизнью уставшей журналистки, из тех, что ночью редактируют, днём выживают, а по выходным размышляют о смысле жизни с чаем и отвращением. Газеты выходили, исчезали, и, как мне казалось, оставляли после себя только влажные следы на дешёвой туалетной бумаге времён дефицита.

Но однажды, когда я в очередной раз рухнула на кровать после долгого, как ощущение бессмысленности, дня, я услышала голос. Он был внутри меня, но звучал так отчётливо, как будто говорил кто-то рядом:

— Какого чёрта не звонит этот Нодар?

Я приподнялась на локтях и зависла в паузе. Нодар? Кто, прости господи, такой Нодар? Я ни с кем с таким именем не знакома. Никого не жду. Я, конечно, уставшая, но не до галлюцинаций…

Через день или два — всё повторилось. То же самое: усталость, диван, почти кома, и снова этот внутренний голос:

— Нодар! Ну где ты?!

На третий раз я уже в голос спросила у потолка:

— Да кто ты, НОДАР, мать твою, и чего ты мне не звонишь?!

И тут, как в греческой трагедии, вмешалась моя дочь. С милашной улыбкой и странной интонацией она встретила меня словами:

— Мам, а кто такой Нодар?

Я замерла. Жилы натянулись, как в момент перед взрывом.

— Что, прости?

— Ну… он тебе звонил. Сказал, чтобы я передала, что звонил Нодар.

Мир пошатнулся. Вселенная моргнула. Я села. Тихо. Медленно. Как персонаж, осознавший, что вся его жизнь — завязка романа с непредсказуемым финалом…

Глава 2. Минное поле, бабочки и портянки

У моего брата Резошки была душа лирика и тело солдата. В армии, где он служил медбратом где-то под Караязами, между уколами и маршировками, он умудрялся оставаться романтиком. Пока другие бегали с автоматами, он — собирал цветы и смотрел на небо, как будто оно когда-нибудь решит ему подмигнуть.

Однажды в выходной он пошёл на речку. Просто искупаться. Просто собрать маргаритки. Просто — как всегда. На его пути лежало огромное поле, но Резошка не унывал: он не ленился, он был одержим порывом. Пока шёл, собирал букет, увлекался бабочками, наблюдал за грызунами, а под конец даже встретил лису. Классика — «Колобок: ремейк».

Он добрался до реки, искупался, постирал портянки, развесил их у костра и, высушив душу на солнце, двинулся обратно.

Вернувшись в часть, не успел он переступить порог казармы, как на него налетел майор Перегуда — гроза всех форм и инструкций:

— Где ты был, Резо?!

— На речке, товарищ майор, — ответил он спокойно.

— Как ты туда добрался?

— Пешком, конечно. Пока летать не научился.

— ПО ПОЛЮ?!

— Ну да. А как же ещё?

И тут прозвучало:

— ЭТО ЖЕ ПОЛЕ ЗАМИНИРОВАНО!

И что ты скажешь тут? Резошка просто прошёл по заминированному полю. С букетом маргариток. С чистыми портянками. С лисой в памяти.

История, которую мы вспоминали годами. Но особенно она пригодилась моей средней дочери, когда преподаватель в университете дал задание — снять ролик по реальной истории.

Софья, вспомнив рассказ Резошки, сняла сцену и заказала настоящую вывеску: «ОСТОРОЖНО: ЗАМИНИРОВАНО».

Она получила высший балл. А табличка осталась дома.

И в тот день, когда воры вломились в наш дом и бросили всё, не взяв ни телевизора, ни даже столового серебра, на полу лежала та самая табличка.

Осторожно. Заминировано.

Клянусь — они в это поверили.

Глава 3. Подсвечник и печь

У нас был дом — не совсем дом, скорее крепость, наполненная родственниками, книгами и противоречиями. В нём жило всё: от философских кроликов до учителей иностранных языков. В доме был папа — угрюмый, своенравный и трагически одержимый своими ножницами. Он орал, как каракатица в панике, и играл Чайковского так, как будто в этом было его последнее слово миру.

Однажды он решил смастерить нечто великое. Весь двор превратился в «Мосфильм»: гвозди, доски, железяки, пыль, вдохновение. Мы думали, он строит как минимум космический аппарат. Но к вечеру он с гордым видом водрузил на пианино… подсвечник. Да, обыкновенный, деревянный, тяжёлый, неказистый подсвечник. И отправился спать — уставший, как только может быть человек, создавший предмет из ничего.

К этому времени проснулась мамина сестра. Она, как обычно, ругалась на отсутствие жара в печке и пошла её растопить. Печка задышала. Стало тепло.

Спустя пару часов отец вылез из комнаты, желая продемонстрировать миру своё творение. Он стал искать подсвечник, но не нашёл. А потом…

— ГДЕ МОЙ ПОДСВЕЧНИК?!

Оказалось, тётя, не подозревая, что держит в руках произведение гения, сунула его в печку — сжечь. И именно он так весело горел в тот вечер, создавая уют.

Отец молчал. Долго. Очень долго. Дольше, чем любая беременная пауза в драматургии.

Он объявил обет молчания и носил пластырь на губах. Его никто не просил. Но он был последовательный, как настоящий монах печального ордена.

Глава 4. Синтомицин и правда жизни

У нас в доме было много книг — пять тысяч. Полки до потолка, от пола до дивана. Когда мои дочки были маленькими, они использовали их как строительный материал для своих игр. Их любимая шалость — ловушки для взрослых.

У папиной сестры на тумбочке всегда стоял флакон синтомицина — она верила в его святость. Им лечили всё: от ожогов до душевной боли. Это была её личная мазь-панацея, и дети это знали.

И вот однажды они вылили содержимое тюбика, а вместо лекарства налили… клей ПВА. Цвет совпадал. Вязкость — тоже. Всё идеально.

И ночью тётя проснулась от приступа геморроя. Схватила драгоценный тюбик и, не включая свет, намазала, что полагается.

И тут… всё СЛИПЛОСЬ.

Серьёзно.

Как советская бюрократия. Как дверь, которая никогда больше не откроется.

Но — внимание! — геморрой прошёл!

С тех пор она не решалась ничего мазать, но веру в синтомицин потеряла не до конца. Просто на всякий случай держала ещё йод и уксус.

Глава 5. Умри как мужчина

Мой отец, Гурам, был человеком экзальтированным. Его любимый жанр — драматизация всего. Даже простуды.

В один прекрасный день у него поднялась температура — 37.2. Всё. Трагедия. Апокалипсис. Он лёг в кровать, закутался в шарфы и начал стонать, как древнегреческий герой, раненый в область души.

— Валюша… — звал он маму с такой интонацией, будто в этом призыве заключена последняя просьба умирающего.

— Принеси чаю… подушку… открой окно… закрой окно… вызови попа… нет, лучше музыканта…

А потом, когда уже все на стенку лезли от его стенаний, спустилась его сестра — та самая, с приклеенной задницей в прошлом.

— Гурам, что с тобой?

— Я умираю, Медея… Скоро ты будешь рыдать над моим телом…

— Умираешь? — переспросила она, закатывая глаза. — Так умри как мужчина.

И ушла.

Он лежал молча ещё час.

Температура, к слову, спала сама.