Поток машин поредел, пробки растаяли, и даже развеявшиеся неожиданно тучи открыли небо, голубое, весеннее-весеннее, распахнутое навстречу надвигающемуся лету.
При этом у Галицкого не было ни малейшего шанса стать эгоистом. Как-то так всегда получалось, что маме, при всей ее любви, требовалась опора, надежное плечо рядом, мужской ум, мужские руки, наконец.
Кто-то вскочил, задвигал мебель, подбежал к ее кровати, и она вдруг увидела склонившееся над ней лицо Галицкого, встревоженное, осунувшееся и вдобавок небритое.
