Княгиня З. И. Юсупова и её дворец
неразгаданные тайны жизни в ребусах иносказательного декора
Василий Владимирович Кириллов

© Василий Владимирович Кириллов, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Когда-то я учился в Московском государственном университете на Воробьёвых горах, был студентом исторического факультета при кафедре «Истории и теории отечественного и зарубежного искусства». Всегда с некоторой грустью вспоминаю об этом чудесной поре. Тогда я еще не был обременен грузом всевозможных проблем. Ничто не могло надолго повергнуть меня в уныние. Я был готов радоваться каждому новому дню. В моей голове то и дело рождались интересные мысли и фантазии. По утрам я с наслаждением вспоминал картины своих таинственных снов. Мне неудержимо хотелось приключений, романтики и ярких впечатлений…

В Университете время текло быстро и почти незаметно. Лекции по различным дисциплинам гуманитарной науки следовали одна за другой. История, философия, эстетика, искусствоведение… Каждый из педагогов всеми силами пытался мне внушить любовь к своему предмету. Я, буквально, жил в учебных аудиториях, в полутьме просматривал на подвесном экране проекции со слайдов, как умелый стенографист исписывал корявым и небрежным почерком толстые тетради. Эти конспекты, ныне кажущиеся какими-то нелепыми, мне и сейчас иногда попадаются в еще не разобранных, дальних уголках книжных шкафов. И всегда они вызывают у меня на лице искреннюю улыбку, пробуждают вереницы приятных воспоминаний. Я продолжаю хранить эти тетради. Кому-то из будущих студентов они даже помогли сдать экзамены в период учебных сессий. Мне отнюдь не всегда хотелось доверять свои «письмена» чужому, постороннему глазу. Ведь они несли в себе оттенки моей души, хранили тайны моего внутреннего мира. Но получая их обратно, с благодарностями, я понимал, что людям они реально помогли.

После долгих лекций я испытывал некоторое утомление и обычно посещал буфет. Затем, на лестнице между этажами, встречался с друзьями и планировал, как лучше провести вечер. Ничто человеческое было мне не чуждо. Я не относился к числу людей – фанатиков своего дела, которые жили исключительно своими научными интересами. «Книжные черви» – так их иногда называли в шутку. Они всё знали, старательно готовились к экзаменационным сессиям, учились на «отлично» и, как полагается, пользовались уважением у преподавателей. Я же был не столь усерден и «труд упорный мне был тошен». Наверное, не совсем разумно этим хвастаться. Но мне почему-то больше нравилось «бродить» по улицам старой Москвы, рассматривать в натуре сохранившиеся памятники зодчества, изучать различные архитектурные стили, любоваться элементами причудливого декора на фасадах городских зданий. Ампир, эклектика, модерн, конструктивизм… Вскоре я уже научился безошибочно определять черты и признаки того или иного архитектурного направления.

Как здорово, что в те годы, которые ныне ассоциируются у многих в сознании как «темное советское прошлое», студенты еще не были вынуждены заниматься поиском «хлеба насущного», тратить часы или даже дни на так называемые «подработки». Стипендии и родительских пожертвований вполне хватало на существование. А наличие свободного времени? Что может быть лучше для молодого начинающего студента!

По устоявшейся на кафедре искусствоведения традиции, после третьего курса в обязательном порядке устраивалась научно-практическая поездка в Санкт-Петербург. Как правило, она занимала чуть более недели. За этот период времени студенты-искусствоведы, под руководством заранее отобранного наставника из штата преподавателей кафедры, успевали ознакомиться с шедеврами архитектуры города на Неве – Зимним дворцом, роскошными царскими усадьбами в Царском селе, Петергофе, Павловске и Ораниенбауме. Помимо главных, были еще и дополнительные экскурсии – в музеи Питера, Исаакиевский собор, здание Адмиралтейства и Биржу, Петропавловскую крепость. Нам на наглядных примерах разъясняли, например, чем Высокий классицизм отличается от Ампира; показывали постройки Д. Кваренги, с их выраженной пластикой объемов, и К.-Б. Росси, больше тяготеющего в своем творчестве к «прямым фасадам» и декоративно-плоскостным решениям. Вычурное «растреллиевское» барокко, строгие «Камероновы» галереи, регулярные ансамбли парков с прудами, фонтанами и скульптурой… Все это поначалу завораживало и очаровывало; затем превращалось в каждодневную обыденность; а к концу поездки становилось даже чуточку надоедливым.

Однажды, у меня, вполне объяснимо, возникла острая потребность в какой-то эмоциональной разрядке, своеобразном отдыхе от «изобилия прекрасного». Захотелось просто уйти куда-то ненадолго от порядком надоевшей многолюдной толпы – групп иностранных туристов с фотоаппаратами, гидов-экскурсоводов, бегло тараторивших на разных языках. И вот как-то, выбрав удобный момент, я в компании ранее неизвестной мне девицы, с вечернего факультета, затерялся среди улиц и каналов прекрасной «Северной Венеции».

Летние дни… Что об этом говорить! Порой они кажутся бесконечными. Тем более, если ты в приятном сообществе. Скверы, утопающие в цветах, уютные кафе, респектабельные особняки, знаменитые питерские дворы-колодцы… Все это было похоже на ленту кинематографа с удивительными и надолго запоминающимися кадрами.

Не знаю почему, но в Петербурге время иногда просто останавливается. Это, поистине, легче почувствовать, нежели объяснить словами. Я прилично устал еще до наступления вечера. Солнце, будто нехотя, клонилось к закату и, по-прежнему, изливало на землю лучи яркого света. О приближении сумерек, пожалуй, говорили только длинные тени домов на разогретом от зноя асфальте.

Не знаю, как мы оказались в этой части города. Мне почему-то бросилась в глаза и запомнилась одна из вывесок. На ней крупными буквами было написано – «Воды Лагидзе». Мы лениво брели в сторону реки Фонтанки и постепенно приближались к бывшему Симеоновскому мосту. Я чуть поднял голову и увидел вдали красиво оформленный фасад. Он будто театральная кулиса удачно венчал перспективу улицы, органично вписываясь в окружающий архитектурный ландшафт. Здание не только притягивало взгляд, но, кажется, обладало какой-то магической силой, воздействующей на мое подсознание.

Вид дворца на Литейном проспекте (фото автора конца 1990-х годов)

Мы подошли чуть ближе. Стали с интересом рассматривать фасад. Это был настоящий маленький дворец. Каменная облицовка, декоративные колонны над входом, женские аллегорические статуи, кариатиды, гербы в центральном аттике – все было исполнено в изысканной манере, говорившей о хорошем вкусе и профессионализме неизвестного зодчего.

«Уж, часом, не забытая ли это всеми работа Франческо Бартоломео Растрелли? – подумал я и тут же опроверг собственную мысль. – Нет… Конечно, нет. Это не барокко. Просто отлично исполненная стилизация в духе архитектуры XVIII столетия. Своего рода имитация, с элементами игры. Однако, все-таки любопытно, кто же автор этой замечательной „подделки“?»

Задавшись этим вопросом, я не проявил себя как прирожденный исследователь. В Москве меня отвлекли другие мысли или возникшие обстоятельства. Точно уже не могу сказать. Слишком много воды утекло с тех пор.

Тогда, я не мог даже предположить, что о красивом дворце на Литейном проспекте (а именно там он располагался) мне еще предстоит однажды вспомнить.

…Пятый курс обучения в Университете. Лекции и экзамены позади. Наступила приятная и волнительная пора. Я, как и другие студенты, должен был срочно решить, какую тему выбрать для своего будущего диплома. Живопись и скульптура, с самого начала, увлекали меня гораздо меньше, чем архитектура. Но оставалось выяснить творчество какого зодчего или какой отдельно взятый памятник лучше подойдет для масштабного исследования.

Я ни один день ломал голову над этой судьбоносной проблемой. Ничто меня не устраивало. Мне часто советовали выбрать что-то достаточно банальное, «заезженное» и малоинтересное. Дескать, к чему себя мучить понапрасну. Ведь нужна всего лишь положительная оценка и не более того… Я же хотел чего-то особенного, увлекательного и романтичного.

Мои поиски, наверное, так и завели бы меня в тупик, если б я не вспомнил опять о петербургском дворце на Литейном проспекте.

«Так кто же все-таки его построил и кому он принадлежал в XIX веке? – снова задал я себе вопрос. – Мне уже давно пора было заглянуть в иллюстрированные справочники по архитектуре Петербурга (Ленинграда). Вряд ли такую выразительную постройку обошли вниманием!?»

Днем спустя, я открыл альбомное издание с качественными фотографиями, специально посвященное красотам зодчества в городе на Неве, и стал с усердием искать в нем понравившееся мне здание по Литейному проспекту.

«Так вот же оно, – сказал я себе, – когда увидел одно из изображений. – Дом под номером 42. А вот и краткая информация о нем».

В книге, конкретно, о дворце на Литейном говорилось следующее:

«Проект дворца З.И.Юсуповой разработал архитектор Г.А.Боссе, но затем проектирование перешло к другому зодчему – Л. Бонштедту, завершившему работу над проектом и руководившему строительством дворца.

Строительные работы начались в 1852 году; окончание внутренней отделки относится к 1857—58 гг. В решении фасада Л. Бонштедт стремился к оригинальности и новизне, к свободной трактовке приемов архитектуры барокко.

Поставив перед собой задачу – сказать новое слово в архитектуре Петербурга, Бонштедт применил для облицовки фасада естественный камень – бременский песчаник, доставленный из Германии. Из этого же камня исполнены и декоративные детали фасада: колонны и пилястры, кариатиды по сторонам главного входа, вазы, теламоны между оконными проемами второго этажа и фигурные аттики над главным карнизом здания, украшенные скульптурой… Облицовку фасада тесаным камнем (песчаником) выполнила мастерская Трискорни… Работами по сооружению мраморной лестницы руководил каменотесного дела мастер Г.А.Балушкин… Значительную часть работ по внутренней отделке выполнил талантливый мастер-лепщик Т.П.Дылев. Медальоны для Розовой гостиной и галереи писал художник К.И.Поль. Живописные плафоны и десюдепорты принадлежат к числу лучших работ известного русского живописца первой половины ХIХ века Н.А.Майкова. Среди помещений дворца выделялась библиотека, стены которой украшали панно работы Г. Робера…»1.

«Жаль, конечно, что все это не уцелело – подумал я. – Наверное, библиотека была одним из самых красивых помещений во дворце».

Между тем, последний абзац из прочитанного сообщения меня откровенно порадовал или, так сказать, внушил оптимизм:

«…Внутренняя отделка ряда помещений дошла до нас в хорошей сохранности. Ныне дворец является Центральным лекторием Горкома КПСС и общества „Знание“».

«Выходит, дворцом владела именитая дворянка из рода Юсуповых, – подытожил я. – Это представительница славной фамилии. Юсуповы с давних пор славились не только своими несметными богатствами, но и тягой к искусству, меценатством. Их жилища всегда оформлялись с размахом и невиданной щедростью. Конечно, в советское время, могли все разграбить. Но, с другой стороны, для лектория Горкома КПСС, наверняка, подбирали соответствующие помещения, которые в меньшей степени подверглись нашествию вандалов. По крайней мере, на это хотелось бы надеяться».

Мне сразу же вспомнилась, столь близкая моему сердцу, подмосковная усадьба «Архангельское», замечательная художественная галерея, уютный парк со скульптурой. Николай Борисович Юсупов, екатерининский вельможа, друг А.С.Пушкина… В Петербурге ему принадлежал большой дворец на набережной реки Фонтанки.

«Любопытно, – задумался я. – Кем же ему приходилась эта знатная дама? Уж точно не дочерью. И почему она не пожелала жить во дворце на Мойке, который Юсуповы купили и заново отделали как раз в первой трети ХIХ-го столетия, а построила для себя новую резиденцию? Неплохо было бы узнать какие-то факты или подробности из биографии княгини З.И.Юсуповой. Они могли бы многое прояснить».

«Нужно снова как-нибудь выбраться в Петербург, – твердо решил я. – Визуальный осмотр лучше всего подтвердит или опровергнет информацию из справочного издания. – Ведь некогда я осмотрел только уличный фасад, а в здании, оказывается, сохранились и фрагменты богатого оформления интерьеров. Неплохо было бы на них взглянуть!»

Глава 1
Петербург и его обитатели

В Петербурге образец,

На Литейной есть дворец.

(из оды Ф. Андреева «Героиня»)

Поздняя осень… Город на Неве встретил меня привычным для этого времени года нескончаемым моросящим дождем. Выйдя из ворот Московского вокзала, я сразу же почувствовал, что меня будто бы окутывает какое-то большое влажное одеяло. Было очень мокро, свежо, но, к счастью, довольно тепло.

Я перешел на другую сторону Невского проспекта и сел в один из подошедших к остановке троллейбусов. Питер – это далеко не Москва. Здесь нет всякого рода пригорков и запутанных кривых переулков. Город стоит на ровной местности. Все кварталы и улицы в его центре имеют четкую регулярную планировку. Основные транспортные магистрали пересекаются под прямым углом и почти всегда выводят на достаточно протяженный Невский проспект. Поэтому ездить на троллейбусе в городе на Неве очень удобно.

«Вот уже и Литейный проспект», – заметил я и поспешил покинуть салон для пассажиров через открывшиеся передо мной автоматические двери.

Вновь почувствовал мокрый асфальт под ногами.

«Литейный, 42 – это сравнительно недалеко, – подумал я. – Пройдусь немного пешком, полюбуюсь фасадами красивых петербургских домов, а заодно соберусь с мыслями».

…Не прошло 10—15 минут, как я уже стоял у вывески с надписью «Центральный лекторий общества «Знание». У входа меня встретили скульптуры могучих кариатид. Смерив их внимательным взглядом, я осторожно приоткрыл тяжелую старинную дверь и прошел вовнутрь.

Почти квадратный в плане вестибюль. А дальше, как полагается, гардероб с вежливым служащим, встречающим приятной улыбкой гостей. Взаимное теплое приветствие. Я освобождаюсь от изрядно намокшей куртки и привожу в порядок свою прическу перед зеркалом.

Мраморная лестница! Широкие ступени! Я чуть не ахнул от изумления. Передо мной внезапно открылась поистине впечатляющая картина. Выйдя за пределы небольшого, полутемного вестибюля, я вдруг оказался в пространстве, сильно раздавшемся в высоту, и, буквально, залитом естественным светом, идущим сверху, через застекление большого «фонаря». С потолка спускалась золоченая люстра на длинной витой подвеске.

«Колоссальные пропорции! – мысленно отметил я. – Прекрасно воссозданная иллюзия дворца крупного аристократа или царственной особы».

Не спеша, делаю еще несколько шагов, поднимаюсь по лестничному маршу. Затем бережно провожу ладонью по каменным поручням тяжелых перил, всматриваюсь в красивый узор литых чугунных ограждений. Останавливаюсь. Поднимаю взгляд чуть выше. И прихожу в восторг.

Изящные лепные рамы на стенах, зеркала, вазоны, пилястры с канелюрами «в стиле Людовика ХVI», разорванные барочные фронтоны, сложная система антаблементов и аттиков, живописные картины в фигурных клеймах в центре плафона, выдержанные в нежной колористической гамме – все это поражает тонкостью вкуса, нарочитой манерностью и изысканностью.

«По этим ступеням когда-то ходила сама княгиня Юсупова, – начинаю размышлять я. – Каблучки ее туфелек звонко постукивали по плитам из каррарского мрамора».

Мне кажется, что дух владелицы дворца и поныне живет в этом прекрасном интерьере. Его хорошая сохранность будто позволяет совершить путешествие в таинственное прошлое, минуя века, почувствовать себя в качестве гостя богатого аристократического особняка.

Вид лестничного зала (с акварели В.С.Садовникова из фондов Русского музея в Петербурге)

В углах потолка повторяются эффектные рельефные изображения пары львов, вставших на задние лапы и поддерживающих передними картуши с буквой «З» – монограммой княгини Юсуповой. Тела животных настолько изящны, что при взгляде на них, невольно вспоминаются строки из Шиллера:

«…сила должна дозволить грациям связать себя, и упрямый лев должен покориться узде амура».

Лежащие нимфы на полукруглых архивольтах… Их утонченные фигуры тоже удачно вписываются в «симфонию» общего художественного замысла.

«Удивительно! Какая выразительная лепнина! – мысленно произношу я. – Неужели все это творение рук Тимофея Дылева и членов его художественной артели? Такому зрелому мастерству, пожалуй, могли бы позавидовать и некоторые европейские мастера середины ХIХ столетия».

Теперь, перевожу взгляд на живописные полотна, вставленные в украшение потолка. Чуть позже, среди архивных документов я нашел лист с записями, точно подтверждающий имя автора этих масштабных композиций. Документ, в частности, гласил:

«1856 года марта 31-го дня, я, нижеподписавшийся, профессор Академии художеств Н.А.Майков, дал сие обязательство, Ея Сиятельству княгине Зинаиде Ивановне Юсуповой, в том, что обязался я, Майков, для парадной лестницы вновь строящегося дома Ея Сиятельства на Литейной написать на плафоны масляными красками две мифологические картины (заранее установленных размеров), которые обязуюсь я наклеить на плафоны…».2

Среди прочих бумаг, хранящихся в архиве в Фонде князей Юсуповых, мне встретилась еще и пожелтевшая страница со стихами. Никому не известный поэт Федор Андреев, однажды посетив дворец З.И.Юсуповой на Литейной в момент проходившего там увеселительного мероприятия или важной церемонии, оставил яркое воспоминание об этом событии:

 

…И парадная осветилась,

В полном блеске так явилась.

Карарский мрамор заблистал,

Всех господ он восхищал,

Скульптура заново явилась,

И Майкова картина озарилась.3

 

Живописные полотна в фигурных клеймах были, как мне показалось, посвящением поэзии. На одной из картин я смутно разглядел Аполлона в окружении муз; на другой – была представлена похожая сцена, но с некоторым оттенком пафоса и героического содержания. По свидетельству петербургской исследовательницы Е.И.Жерихиной, данные сюжеты иллюстрируют античные представления о функциональном назначении дома и месте человека в общественном пространстве. Она называет эти картины «Гений успеха» и «Гений гостеприимства». Честно признаться, темный колорит полотен Майкова не позволил их более детально рассмотреть. Так что изображения остались для меня в ту пору не до конца объяснимыми.

«Весьма показательно, – подумал я, – как богатое убранство лестничного зала гармонирует с атмосферой той среды, в которой в молодости пребывала княгиня Юсупова. Балы представителей „высшего света“ Петербурга, пышные торжества и приемы, музыка, прекрасные романтические стихи, любовные романы, беззаботное веселье и шампанское, льющееся рекой… Все это очень похоже на некое личное, близкое сердцу дамы воспоминание, как бы запечатленное в аллегорических образах античной мифологии и сокрытое от понимания рядового, несведущего человека».

Постепенно миную второй марш лестницы. Приближаюсь к парадным залам дворца.

Отмечу, что незадолго до того, как ехать в Петербург, я отыскал в библиотеке монографию немецкого искусствоведа Дитера Дольгнера4, непосредственно посвященную жизни и творчеству его одаренного соплеменника – архитектора Людвига Бонштедта. В ней, помимо других интересных материалов, была и короткая глава об истории проектирования и строительства дворца княгини З.И.Юсуповой на Литейной. К статье был приложен план здания со структурой внутренних помещений. Я аккуратно перевел его на кальку и внимательно изучил.

Лестничная площадка, на которой я теперь оказался, представляла собой некий композиционный центр второго этажа здания. Отсюда можно было двигаться сразу в трех направлениях: прямо – в Зеленую гостиную, направо – в «Розовый» зал и Гобеленную гостиную; или налево – в Синюю гостиную, «Белый зал» и библиотеку. Все эти помещения дверями соединялись между собой в П-образную анфиладу, идущую по линии главного фасада и огибающую также небольшой внутренний двор городской усадьбы.

Залы и гостиные дворца на Литейной, в свое время, поражали глаз своей изощренной и вычурной отделкой. Недаром об этом сообщалось в местном петербургском журнале «Архитектурный вестник». А.Т.Жуковский – автор статьи, опубликованной в 1859 году на страницах издания, в частности, подчеркивал следующее:

«Внутренность здания <…> не уступает наружности в изяществе выполнения тех потребностей и условий, которыми руководствовался архитектор по желанию и назначению владетельницы здания… Самые изысканные условия помещения европейской дамы удовлетворены, как кажется, этой постройкой в совершенстве».5

В определенной мере, представление о былом роскошном убранстве дворца могут дать сохранившиеся акварельные зарисовки В.С.Садовникова. Их фотографическая точность и мастерство исполнения поистине уникальны. В наши дни эта цветная графика является одним из лучших источников для изучения ряда интерьеров дворцов и аристократических особняков Петербурга эпохи Николая Первого.

 

Фарфоры там японския,

Стены штофом обитыя,

Узоры чудно росписныя.

Есть и Майкова картины,

Из мифологии богини,

Нежность красок отражали,

Прелесть чудную объясняли.6

 

Такие строки есть в стихотворении Ф. Андреева «Героиня», некогда преподнесенном в дар, лично, княгине Зинаиде Ивановне Юсуповой. Но это далеко не полное описание красот дворца на Литейной. Помимо всего прочего, здесь были также великолепно расшитые тканые гобелены, наборные паркеты, занавески с ламбрекенами, дорогая мебель с «гнутыми» ножками в стиле французского «рококо», множество статуэток, хрусталь, серебро и прочая изящная мелочь. Вся обстановка залов дворца напоминала о прожитом «золотом веке» дворянства и, одновременно, являлась наглядным выражением уже формирующегося в России так называемого «мещанско-буржуазного вкуса», но пока еще в лучшем его понимании. Многообразие предметов и некоторая перегруженность в середине ХIХ века считались допустимыми при оформлении интерьеров. Владельцы частных домов стремились наполнить помещения любой утварью, которая выглядела эффектно и дорого.

По свидетельствам очевидцев, стены дворца на Литейной раньше украшали и картины прославленных европейских живописцев. Неизвестно, были ли это полотна из коллекции князя Н.Б.Юсупова или произведения, непосредственно купленные за рубежом владелицей новой городской усадьбы?

«Пожалуй, вначале загляну в Синюю гостиную и „Белый“ зал, – решил я. – Полюбуюсь на остатки былого величия».

Створки дверей… Они выразительно оформлены филенками с изящно стилизованным рисунком. В качестве украшения использованы рокайли, эффектно завершающиеся характерным фигурным мотивом – тонко вырезанными из дерева и выкрашенными под белый гипс женскими головками.

Мысленно представляю, как могла выглядеть библиотека. На акварели В.С.Садовникова ее наполняет красивая мебель из дорогих сортов дерева – шкафы, стулья, сидячие диваны. Здесь же полки, сплошь уставленные фарфоровыми вазами из Японии и Китая, высокие подсвечники, штофные драпировки на стенах. Как точно выразился Нестор Кукольник, «это ослепительная смесь изящной мелочи, которая сама себя умножает до бесконечности».7

Библиотека во дворце (с акварели В.С.Садовникова из фондов Русского музея в Петербурге)

В Синей гостиной я не могу удержать вздоха разочарования. От ее былой отделки уцелели только некоторые элементы, достаточно традиционные для интерьеров аристократических особняков. На падугах потолка обращают на себя внимание овальные медальоны с мягкими по колориту живописными композициями. Путти, с присущими только им забавами и эмоциональной непосредственностью, как бы пробуждают элегические умонастроения, переносят в сказочный, эфемерный мир чувственного наслаждения. Стены, вероятно, ранее оформляли гобелены или панно.8 В сочетании с масляной живописью они тоже могли способствовать определенному ощущению при восприятии интерьера.

Следую дальше. Открываю дверь с красивой ручкой и вхожу в просторный Белый зал. По некоторой информации, его также называют Танцевальным. Сразу же замечаю извивающиеся линии растительного декора, раковины, высокие зеркала… Приятно удивляюсь. Отделка помещения дошла в неплохой сохранности. Выразительная лепнина во вкусе «рококо» украшает стены и «прорывается своей мощной органической энергией» на падуги зеркального свода потолка. Трельяж с фигурами парящих амуров, архитектурная «ведута» с видом изящной аркады и крепостных стен, барельефы с пасторальными сценами, изображениями младенцев и купидонов в фигурных клеймах – все это как бы переносит в мир тонких чувств и переживаний, во «французскую атмосферу», навеянную картинами Ф. Буше и А. Ватто.

«Здесь можно найти кое-что интересное, – понимаю я и начинаю фотографировать. – Важно сконцентрировать внимание и попытаться не упустить из вида наиболее выразительные детали».

Делаю короткую передышку после съемки. Напоследок, еще раз любуюсь Танцевальным залом и только затем, снова выхожу на лестничную площадку.

Теперь я должен пройти на противоположную сторону, как бы в начало анфилады внутренних помещений. Полуоткрытую дверь интригующе влечет меня в обширное пространство Гобеленной гостиной или бывшего парадного кабинета.9 Я вхожу в него в тот самый момент, когда в помещении только что завершилась лекция для сравнительно немногочисленной группы слушателей. В глубине зала я вижу черную ученическую доску, испещренную кривыми записями мелом. Читаю… Как нетрудно понять, здесь несколькими минутами тому назад преподавали какие-то основы бизнеса, менеджмента или сетевого маркетинга. Все эти «псевдонаучные» дисциплины приобрели актуальное значение в «крутые 90-е годы», в тот период, когда в экономике нашей страны начали возникать первые симптомы новых рыночных отношений.

Ученическая доска, как я вскоре замечаю, опирается на низкий камин, увенчанный большим прямоугольным зеркалом. Из-под нее, с одной стороны, «выглядывает» маленькая скульптурка, изображающая шаловливого амура с гроздью винограда.

«Нелепая картина! – покачиваю я головой. – Камин старинной филигранной работы итальянского или еще какого-то европейского мастера и эта облупившаяся, грубая доска – характерный атрибут современности, наших десятилетий, с их тягой к утилитарности и пренебрежением к эстетическому вкусу».

Начинаю любоваться камином, подхожу то справа, то слева. Над очагом мне бросается в глаза «козломордая» маска античного бога веселья Бахуса.

«Тонкое ручное исполнение, – прихожу к выводу я, – качественная отделка камнем. В свое время, такие камины делали по специальным заказам именитых владельцев городских дворцов и особняков».

Мимоходом, подмечаю темные портьеры, висящие чуть поодаль. Чувство любопытства молодого исследователя невольно заставляет меня заглянуть туда, за пыльную материю занавески.

От неожиданности я чуть было не отшатываюсь в сторону. Из темноты чулана на меня пристально смотрят глаза бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС. Кто-то, наверное, желая пошутить, разместил в вертикальном положении на заваленном папками с бумагами столе «картонку» с оттиском фотографического портрета Юрия Владимировича Андропова.

Проницательный взгляд деятеля ЦК Компартии отчасти показался мне грустным и потерянным.

«История порою так несправедлива, а иногда и просто жестока, – подумал я. – То, что еще совсем недавно считалось идеалом и могло служить объектом для поклонения, в одночасье, превращается в немой фетиш. Далеко не каждому суждено оставить неизгладимый след в памяти народа».

Одергиваю занавеску, и неспешно осматриваю пространство зала, некогда служившего владелице дворца парадным кабинетом. Кое-где сохранились остатки лепнины, позолоченной и стилизованной под резное дерево. Помещение в свое время выглядело слегка затемненным, как бы имитировало замковые интерьеры эпохи французского короля Генриха II. Стены были затянуты шпалерами и увешаны картинами с сюжетами из европейской истории и мифологии.10 На падугах выделяются монохромные медальоны и пары амуров, которые держат монограммы хозяйки дворца.

«Вполне рядовой антураж, – говорю себе я. – Все достаточно тривиально».

Мой взгляд просто не находит здесь интересных деталей.

«Нужно идти дальше, – понимаю я. – Не терять оптимизма. Пожалуй, Розовая гостиная больше порадует своим обликом. Во всяком случае, ее отделка на фотографии в книге о памятниках архитектуры Ленинграда меня некогда впечатлила».

Вхожу и, действительно, пребываю несколько минут в состоянии полной эйфории.

«Все в целости и сохранности, почти как в прежние времена, – мысленно нашептываю сам себе я. – Мифологические картины на тему Времен года на потолке, позолоченная люстра, рельефы, вычурные импозантные украшения и лепнина, выразительные фигуры сатиров с завивающимися хвостами возле очага камина».

«Просто чудо!», – признаю я и стараюсь выбрать наиболее удобную позицию для начала фотосъемки. Мне не терпится запечатлеть каждый отдельный фрагмент, рассмотреть детали украшения, оценить художественное мастерство исполнения.

…Последнее из помещений – Зеленая или Малахитовая гостиная. Чтобы попасть в нее, необходимо пройти через красивые стеклянные двери с фигурным узором деревянных рам, похожим по рисунку на соцветия тюльпанов или каких-то иных декоративных растений.

Далее, я оказываюсь в небольшом прямоугольном зале – своего рода, прихожей. По некоторым источникам, он служил в прежние времена помещением для прислуги или официантской. В наши дни, все это превратилась в приемную, а Малахитовая гостиная, соответственно, – в кабинет директора.

Малахитовая гостиная во дворце З.И.Юсуповой (с акварели В.С.Садовникова из фондов Русского музея в Петербурге)

На фоне лепных акантов замечаю скульптуры юношей с вазами. Обращаю внимание на мягкий поворот тел и изящество поз.11

Осторожно стучусь в дверь и слышу негромкий голос «Войдите!». Прохожу вовнутрь и вижу интеллигентного с виду мужчину, сидящего за столом.

– Очень приятно! Я из Москвы, студент исторического факультета МГУ, пишу диплом, интересуюсь вашим зданием, – быстро начинаю объяснять я. – Мне хотелось бы немного осмотреть интерьер, и если вы позволите, сделать пару фотографий на память.

– Что же такого интересного у нас можно найти? – удивляется директор и его лицо расплывается в благожелательной улыбке.

Я хорошо понимаю его. В Петербурге столько замечательных дворцов, что резиденция княгини З.И.Юсуповой на Литейном проспекте на их фоне кажется вполне заурядной постройкой, хотя и с определенной долей «шарма».

– Да есть кое-что, – кивая я головой и, одновременно, пожимаю плечами. – У вас частично сохранилась отделка стен и потолка, привлекающая меня как искусствоведа. Если вы не против…

Я, буквально, останавливаюсь на полуслове, так как ненароком перевожу взгляд с купольного свода помещения, оформленного позолоченной лепниной, чуть ниже и замечаю два изумительных по красоте камина.

– Пожалуйста, – соглашается директор. – Фотографируйте, если вам это так уж необходимо.

– Спасибо, – благодарю я и аккуратно навожу на цель уже заранее подготовленный фотообъектив.

«Какая прелесть, – мысленно оцениваю увиденное я. – Настоящие камины, исполненные в традициях „неорококо“, с низкими очагами, как бы ставшими подставками под огромные и чуть скругленные в завершении изящные зеркала».

Попутно любуюсь причудливыми завитками, воссозданными средствами живописи, которые, подобно растительным побегам, плавно и изящно перебегают на сферическую поверхность высокого потолка. Мысленно представляю это помещение в прежние времена, обставленное золоченой мебелью с шелковой обивкой, заполненное этажерками и китайскими вазами. Лишний раз убеждаюсь в том, что сам замысел гостиной мог быть откровенной репликой на один из знаменитых интерьеров отеля де Субиз в Париже.

Камины в сочетании с декоративной отделкой напоминают мне распускающиеся бутоны. Возможно, лилий или даже более экзотических орхидей… Невольно вспоминаю, что княгиня Юсупова была большой поклонницей цветов и прочей диковинной флоры. В третьей четверти ХIХ столетия немало лестных отзывов у современников получала застекленная оранжерея, находившаяся внутри дворца на Литейной. Ее наполняла яркая и благоухающая южная растительность. Устройство подобных садов во дворцах крупной дворянской знати на каком-то этапе превратилось в своеобразную моду в городе на Неве. Ощущение «вечной весны» было необходимо для тонких, романтических натур, обреченных на проживание в условиях северного климата, как, в некотором роде, психологическая разрядка от утомительных, серых дождей и, дующих с Финского залива, холодных и пронизывающих ветров.

Увы… Оранжерея во дворце З.И.Юсуповой, как и в других петербургских дворцах не сохранилась. Ее пространство на рубеже XIX – XX вв. приспособили под концертный зал с рядами сидений для зрителей. В бывшую резиденцию княгини переехал один из местных театров.

Оранжерея, или Зимний сад (с акварели В.С.Садовникова из фондов Русского музея в Петербурге)

…После посещения дворца на Литейном проспекте, я решил заглянуть в пельменную, которая находилась где-то неподалеку, а затем уже поспешил в здание Архива на набережной Красного Флота. Мне все хотелось успеть за 2—4 дня. Долгое проживание в Петербурге не входило в мои планы. Было как-то неудобно засиживаться в квартире у старых знакомых, излишне злоупотреблять гостеприимством, вынуждать людей потесниться.

Если вы никогда не посещали здание Центрального государственного исторического архива в Петербурге, то многое потеряли. Бывший особняк графини А. Г. Лаваль на бывшей Английской набережной, действительно, заслуживает внимания. Его вестибюль, по старой традиции, оформлен массивными дорическими колоннами, а купольный свод над парадной лестницей украшен кессонами, с розеттами и звездами. Неувядаемое и спокойное величие петербургского «ампира»! Читальный зал еще больше радует глаз. Он не только декорирован эффектными колоннами, но и перекрыт зеркальным сводом, с полихромной живописью героической античной тематики и гризайлью.

Я оказываюсь в настоящем храме русской истории. Шутка ли сказать, в ЦГИА собраны письменные и графические документы почти со всей России. Как тут не заблудиться несведущему человеку!

Вести поиски в каталоге по названию или адресу памятника, как выясняется, крайне затруднительно. Тогда, использую запасной вариант, пробую обнаружить что-то в делах на имя архитектора Л.Л.Бонштедта. Убиваю немало времени на перелистывание толстых архивных томов. Но ничего интересного для себя так и не нахожу. О дворце на Литейной улице ни слова. Есть только личное дело зодчего12, но меня одолевают сомнения насчет того, насколько целесообразно в нем копаться. Вероятно, там преобладают сведения общего характера, как я думаю, и они вряд ли будут полезны.

Спрашиваю о делах на имя княгини З.И.Юсуповой. И слышу неожиданный ответ:

«Папки с документами, касающиеся известных дворянских родов – Шереметевых, Голицыных, Юсуповых и прочих – давно переданы на хранение в Москву, в Центральный государственный архив древних актов».

Не могу скрыть своей радости.

«Теперь мне больше не придется наведываться в Питер. Буду работать у себя дома, в московском архиве, – делаю я для себя простой вывод. – Красота! На такое удачное стечение обстоятельств я не мог прежде и рассчитывать».

Поздняя осень. Дни в Петербурге очень короткие. Когда я выхожу из здания архива, уже смеркается.

«Неплохо бы хорошенько поужинать», – понимаю я и отправлять искать тихое и уютное кафе.

Проходит еще примерно около часа. Наконец, я нахожу то, что мне необходимо. Сажусь за столик, заказываю привычное для себя меню и маленький чайник с горячим ароматным напитком.

После некоторого ожидания, начинаю с аппетитом поглощать, принесенный мне в тарелке, ромштекс с гарниром.

Внезапно, дверь в кафе открывается, и я вижу, как в зал входят люди невозмутимого и серьезного вида. По их одежде и манере себя держать, можно сделать вывод, что это далеко не рядовые посетители заведения. Ни на кого из присутствующих не обращая внимания, мужчины уверенным шагом и как-то по-хозяйски проходят через зал и проникают в закрытые от внешнего взора подсобные помещения. У меня создается такое впечатление, что они пришли к себе домой.

«Чья-то „крыша“ пожаловала на „приватный“ ужин при свечах, – догадываюсь я. – Удивительно, как мы быстро привыкли к новому характеру жизни в России. И куда только девались ленинские субботники и социалистические соревнования!»

Замечаю, как вечернее кафе пришло в движение. Официанты засуетились. Куда-то в подсобные помещения из кухни понесли аппетитно пахнущие блюда с шашлыками, миски с салатом. Вслед за тем, девица с крашеными волосами аккуратно поставила на поднос бокалы с вином.

Не хочу засиживаться за столом. Насытившись и немного посмаковав горячим чаем, я опять выбираюсь на свежий воздух. Передо мной какая-то набережная. Редкие тусклые фонари. Темнота вокруг. Ох уж эти питерские речки и каналы с черной водой! По вечерам, они кого угодно могут ввести в состояние депрессии.

Решаю чуть-чуть прогуляться до улицы Декабристов. О том, как функционирует транспорт в этих местах мне абсолютно неведомо. Впрочем, я всегда любил ходить по улицам пешком и попутно рассматривать особенности городского ландшафта.

Двигаюсь в одном из направлений. Через несколько минут меня уже окружает привычная для Петербурга застройка «едиными фасадами». Серые исполинские силуэты бывших доходных домов выглядят несколько пугающе в глубоких сумерках. А любые громко произнесенные слова в акустическом пространстве замкнутых дворов неизбежно превращаются в какие-то сигналы тревоги или леденящие душу крики.

Такое ощущение, что из очередной подворотни вот-вот появится незнакомец в элегантном длинном пальто, с убийственно холодным взглядом. А, может быть, эти голоса доносятся из другого пространственно-временного измерения – из того самого Петербурга, по которому бродил герой Достоевского Родион Раскольников? Ведь приметы буржуазного города никуда не исчезли, не растворились в «коммунальной» жизни Ленинграда. Собственность на недвижимое имущество уже скоро получит законные основания. Пусть жилые дома и не обретут новых хозяев, но отдельные квартиры будут продаваться, переходить из рук в руки по нотариальным документам, сдаваться в аренду. В сущности, мало что изменилось почти за целый век. И слова известного поэта и музыканта нашей поры Бориса Гребенщикова о Петербурге, кажется, относятся ко всем поколениям:

 

Здесь дворы, как колодцы,

Но нечего пить.

Если хочешь здесь жить,

То умерь свою прыть.

Научись то бежать,

То слегка тормозить,

Подставляя соседа под вожжи.

 

Капитализм не умер. Он может в одночасье возродиться в России. Сословие коммерсантов и лавочников уже формируется, все громче заявляя о своих правах. А дворянский мир? Где те люди, которые любили и ценили красоту, понимали высокое предназначение культуры и искусства?

Увы… Они ушли в небытие, оставив нам о себе только приятные романтические воспоминания, которыми мы сейчас восторженно наслаждаемся.

Даже не заметил, как я дошел до улицы Декабристов. Затем, увидел ржавый трамвай, медленно ползущий по рельсам, и нырнул в его почти пустой салон.

…На следующее утро я, как всегда, бодр и свеж. Мрачные мысли прошедшего вечера куда-то бесследно улетучились. Во многом тому причиной здешний воздух. Дующие с моря ветра постоянно очищают атмосферу города, спасают от непомерных выхлопов бензиновых двигателей. В Петербурге как-то быстро засыпаешь и также легко просыпаешься. А это, в свою очередь, надежный залог успешного рабочего дня. Вообще, петербуржцы очень трудолюбивы.

У меня в распоряжении еще достаточно часов. Мой поезд отправляется поздним вечером.

«Пожалуй, стоит еще заглянуть в городской архив на Псковской улице, – мысленно рассуждаю я. – Вдруг там найдется для меня что-нибудь интересное!? Как говорится, попытка не пытка. Надо использовать все шансы. Только так можно приблизиться к пониманию истины».

Петербургский район Коломна… Забытые улицы, уходящие в неизвестность или куда-то в сторону морского порта. Никогда ранее не приходилось бывать в этой части города. Меня встречают молчаливые фасады все тех же самых доходных домов, отделанные шероховатой, грубой штукатуркой, потускневшей, а местами потрескавшейся и небрежно замазанной крупными пятнами цемента. Радуют глаз башенки, венчающие здания. Они немного оживляют пейзаж городской окраины, делают его не столь угрюмым.

Вот, наконец, и дом, где располагаются помещения местного архива. Дверь легко поддается моему усилию, и я захожу вовнутрь.

Наивно ожидаю радушного приема, но, к сожалению, ошибаюсь. На меня почему-то смотрят как не человека, которому нечем заняться. Работница архива, измеряя меня недоверчивым взглядом, будто говорит мне вслух: «Молодой человек, у вас что, нет других проблем? Неужели вам не лень приезжать в другой город, тратить наличные деньги, чтобы отыскать какие-то пустяковые бумаги в хранилищах нашего или еще какого-то архива?»

Мне предлагают взять тома со списками исторических документов, и я с головой погружаюсь в их пожелтевшие страницы. Скоро мне становится ясно, что без посторонней помощи никак не справиться. Я обращаюсь с просьбой к той же особе женского пола, ведающей архивными делами. Называю ей адрес интересующего меня дворца и фамилию его бывшей владелицы.

«Вам будет сложно это найти, – отвечают мне уклончиво. – У вас уйдет целый день на то, чтобы разобраться в систематике нашего каталога. Впрочем, вы можете оставить свой письменный запрос, и мы сами постараемся найти нужные вам материалы».

– И как же я их получу, – интересуюсь я. – Мне придется снова ехать из Москвы в Питер?

– Нет. Зачем же? – спокойно произносит женщина. – Мы можем выслать распечатки отдельным письмом. Только вам предварительно придется оплатить в Сбербанке стоимость вашего заказа. Мы отошлем квитанцию на тот адрес, который вы укажете.

Я соглашаюсь, сам не зная почему. Быстро заполняю предложенный мне бланк, вежливо прощаюсь и ухожу. Затем, с недоумением, спрашиваю сам у себя:

«И как такое возможно? Неужели архивисты знают свои фонды, как пять пальцев на руке?

Почему же они тогда не могут меня сразу правильно ориентировать?»

Меня одолевают сомнения. Я просто не могу представить, как человек, впервые прикоснувшейся к моей теме, может отыскать что-то, по-настоящему, любопытное. Ведь эта работа требует не только голого энтузиазма, но и вдумчивости, искушенного знания и, в конце концов, просто терпения!

«Меня пытаются развести на деньги, – убеждаю себя я. – Мне пришлют какие-то никчемные записи и сообщат ту информацию, которая мне и так уже известна. Нет… Уж лучше я сам покопаюсь в архивных бумагах, когда вернусь в Москву. По крайней мере, тогда все будет в моих собственных руках. Мне предстоит только собраться с силами и мыслями, чтобы поймать удачу за хвост».

Я неспешно бреду по маленькой питерской улочке. У меня еще уйма времени и мне хочется использовать его с пользой для себя.

«Почему бы не посетить Зимний дворец, полюбоваться картинами великих мастеров живописи, – прихожу к разумному убеждению я. – Ведь побывать в Петербурге мне, наверное, доведется еще нескоро».

Глава 2
Московский архив

О, если бы могли моленья

Достигнуть до небес скупых,

Не новой чаши наслажденья,

Я б прежних дней просила бы у них.

(стихи из личного альбома княгини З.И.Юсуповой)

Вернувшись в Москву, я сразу же погрузился в искрометный ритм студенческой жизни. Встречи с друзьями, спортивные игры, разного рода прогулки и вечеринки почти без остатка поглотили все мое время. Лекций на пятом курсе уже почти не было. Я мог свободно развлекаться и транжирить часы, а порой и дни, на что угодно.

Беззаботная жизнь на какой-то период отвлекла меня от прежних мыслей. Дипломный проект незаметно отступил на «второй план». Тем не менее, я все-таки однажды нашел несколько минут для того, зайти на кафедру и получить так называемое отношение для посещения Центрального государственного архива древних актов. Проще говоря, мне выдали небольших размеров «бумажку» с печатью исторического факультета МГУ.

В тот год весна в Москву пришла в непривычно ранние сроки. В середине марта лучи солнца начали ласково пригревать, асфальтовые дороги и тротуары освободились от снега, весело зачирикали воробьи. В такую погоду, разумеется, тянуло на улицу. Но приближалась дипломная пора. И у меня в распоряжении оставалось уже не так много дней. Нужно было срочно приступать к написанию текста.

В один из понедельников я выбрался в архив на Большой Пироговской улице. Комфортабельное здание, охрана на входе, пропуск – все это настроило меня на серьезный лад. Я был уверен, что именно здесь, в Москве, наконец, найду то, что тщетно и напрасно искал в Петербурге.

Каталоги, посвященные истории знатных дворянских родов, аккуратно выложены на полке и доступны для посетителей. Какая приятная неожиданность! Особенно после питерского развала и полной неразберихи. Работники архива сразу же ориентируют меня в «историческом пространстве». Я благодарю их за проявленное ко мне внимание и с нескрываемым интересом приступаю к работе.

Я сосредоточен и внимателен. Аккуратно перелистываю страницы толстого каталога. Записи в нем, к счастью, выполнены машинописным текстом и достаточно легко прочитываются. Вот, наконец, я замечаю нужную мне фамилию и инициалы. Переписка Зинаиды Ивановны Юсуповой с кем-то из поэтов или писателей.

«Это, безусловно, интересно для меня, но не в первую очередь», – в мыслях произношу я.

Начинаю листать дальше. Обнаруживаю архивные дела, в которых собраны стихотворения, преподнесенные в дар княгине или выписанные ее собственной рукой из разных литературных источников.

«Да, поэзию в ХIХ веке, в эпоху романтизма, очень уважали», – лишний раз убеждаюсь я. В подтверждение моих слов позволю себе в этом контексте привести дословную цитату. Критик В. П. Боткин в одном из выпусков популярного литературного журнала «Современник» многозначительно заявлял:

«Жизнь каждого человека есть практическое проявление свойств души его, его мыслей, воззрений и чувств… Поэтическое чувство живет в натуре каждого человека, оно есть бессознательный таинственный факт нашей духовной природы. Его могут пробудить в нас прорвавшиеся издалека звуки шарманки, и порыв осеннего ветра, и вид простого цветка… Это чувство можно бы назвать шестым и самым высшим чувством в человеке».13

Делаю для себя некоторые выводы и продолжаю свои поиски. И вдруг… Мое сердце переполняет радость. Я читаю следующую запись: «Условия и счета о постройке Литейного дома».

«Неужто нашел, – говорю себя я и еще более внимательно просматриваю записи. Мне попадаются отдельные материалы, которые тоже имеют пусть не прямое, но косвенное отношение к З.И.Юсуповой и ее жизни в 1850-е годы.

Я беру ручку и старательно выписываю название фонда хранения, номера архивных дел и описей. Понимаю, что количество желаемых материалов в предъявляемом мною требовании ограниченно. Поэтому я решаю вначале сосредоточить внимание на чем-то наиболее важном и конкретном.

Через несколько дней я получил документы на руки. Трудно передать словами то чувство, которое охватило меня изнутри. Перед моими глазами возникли письмена более чем столетней давности. Красивые манускрипты времени императора Николая I, написанные гусиным пером, с их причудливой каллиграфией и эффектными «закорючками». Поразительно! Как они напоминали то, что я совсем недавно видел на потолках в петербургском дворце на Литейном. Всевозможные завитки линий, рокайли, капризные волюты – часто двойные и связанные между собой вертикальными мотивами в форме двух противопоставленных крючочков…

В ту пору, когда процветало «неорококо», каждая вещь несла в себе какую-то утонченную красоту.

Записная книжечка З.И.Юсуповой с переводами стихов и ее личными сочинениями. Я нежно прикасаюсь к бархатной обложке и любуюсь изумительным тисненым переплетом страниц. Старинная вещь… Она, вероятно, когда-то лежала на крышке небольшого ломберного столика с гнутыми ножками. Ее держала в руках элегантная дама в платье из кринолина, в честь которой неизвестный поэт Федор Андреев написал хвалебную оду «Героиня». Вот строки из этого сочинения:

 

Дом имеет она богатый,

Величавыя палаты,

В Петербурге образец,

На Литейной есть дворец…

Добрый подвиг совершила,

Церковь в доме сорудила,

Молитвы к богу там приносят,

И создательницы имя возносят.14

 

Позже, я также узнал и о причине появления церкви во дворце на Литейной. В принципе, нечто подобное не одобрялось представителями высшей духовной власти. Но в дело вмешался случай – внезапно приключившееся несчастье. Княгиня Юсупова, будучи натурой склонной до всякого рода увеселений, однажды зимой, катаясь с кем-то на ледяных горах, «серьезно зашибла себе ногу». Произошло это, вероятно, накануне большого празднества, устраиваемого во дворце на Мойке. Об этом, в частности, пишет, М. Ф. Каменская в своих воспоминаниях:

«Хозяйка дома, красавица З.И.Юсупова, совсем не танцевала на своем бале… прихрамывала и, не опираясь на костыль, даже ходить не могла…».15

Д.Ф.Фикельмон в своем дневнике также свидетельствует о трагедии в жизни З.И.Юсуповой. В записи, датируемой 30 января 1830 года, подчеркивается:

«Этой зимой в свете меньше красивых женщин; многие в трауре, другие – после или накануне родов. Несчастный случай отнял у танцующих княгиню Юсупову, истинную сильфиду балов. Минувшей осенью, в Москве, она упала с дрожек и сломала себе бедро, теперь передвигается на костылях и, как считают, едва ли оправится полностью. Эта молодая женщина, впрочем, чересчур пустая и эфемерная, мужественно и не унывая переносит свое горестное состояние».16

Впоследствии, княгиня так и не смогла полностью излечиться. Рецидивы от перелома конечности еще долгое время давали о себе знать. Это обстоятельство, в конечном счете, и послужило той причиной, которая позволила З.И.Юсуповой получить разрешение от святейшего Синода молиться дома в специально обустроенной для этих целей часовни. Княгиня заказала ее проект у известного в городе на Неве зодчего А.М.Горностаева.

Интерьер домовой часовни (с акварели В.С.Садовникова из фондов Русского музея в Петербурге)

Ныне от церковного помещения не осталось и следа. Но бумаги, составленные для княгини, дают возможность хотя бы представить композицию церковного иконостаса. Центральные места здесь сознательно отводились сценам богородичного цикла. Так, на царские двери, по сохранившейся в архиве информации, ученик Академии А. Назаров-Коринев написал сюжет «Благовещения пресвятой Богородицы».17 Не нужно объяснять, что дева Мария почиталась церковью исключительно как заступница перед Богом, знающая нужды людей – в особенности, женщин. В перечне образов мучеников также присутствовала святая Зинаида, прямо ассоциирующаяся своим именем с богатой владелицей дворца. Ее изображение помещалось слева от клироса, напротив образа Покрова Пресвятой Богородицы.18

В часовни, ко всему прочему, также какое-то время хранилась древняя икона Иверской Божией матери, гипсовая маска с лица императора Николая Первого, семейные образа и хоругви.19

Не буду подробно рассказывать о том, как я наслаждался этим общением с артефактами прошлой эпохи. Мои ощущения и мысли, пожалуй, могли бы показаться кому-то сугубо индивидуальными. Но день за днем я приходил в архив и делал для себя все новые и новые открытия. Остановлюсь лишь только на некоторых интересных подробностях.

В поданных княгине Юсуповой счетах от господина Г. Трискорни20 есть следующая запись:

«Продано два камина работы Якоба Стюнци из путиловского камня, обклеенных лучшим малахитом, с позолоченною бронзою».21

Как я догадываюсь, это те самые великолепные камины для Зеленой гостиной. Таким образом, из документов можно даже узнать имя мастера-художника, который сотворил сей чудный образец изящного вкуса.

Какую роль играла сама княгиня в процессе воссоздания удивительного художественного замысла дворца? Была ли она в состоянии давать советы, предлагать собственные проекты оформления? Какими познаниями в этой сфере отличалась З.И.Юсупова?

Отношения между заказчиком проекта и художниками, трудившимися над убранством интерьеров дворца, похоже, были весьма специфическими. Будучи хорошо образованной и сведущей в вопросах искусства дамой, З.И.Юсупова иногда просто диктовала свои условия, нанятым ею работникам.

Убедимся в этом сами, прочитав один из архивных документов. В заключаемом с княгиней договоре живописец Н.А.Майков, в частности, в достаточно витиеватой манере письма информирует ее о следующем:

«1856 года февраля 10-го дня, я нижеподписавшийся, профессор Академии художеств Н.А.Майков дал сие обязательство Ея Сиятельству княгине Зинаиде Ивановне Юсуповой в том, что обязался я, Майков, для парадных комнат вновь строящегося дома, для плафонов исполнить масляные картины, писанные на холстах, счетом 22. …На каждую картину обязан я предварительно представить на усмотрение и утверждение Ея Сиятельства эскизы и не ранее приступить к самой живописи, как эскизы будут удостоены одобрения».22

Примерно в таком же положении, вероятно, находился и архитектор Людвиг (в русской версии, Любим Любимович) Бонштедт, по рисункам которого делались общие проекты оформления интерьеров. Сохранилась одна из записок от приказчика княгини Юсуповой с достаточно откровенным требованием последней:

«Ея Сиятельство, Зинаида Ивановна, желает знать, когда Любим Любимович пожалует к ней для объяснения присланных через Г. Ковригина рисунков, которые остаются несовершенными.

Ея Сиятельство ожидают и других рисунков».23

В середине ХIХ века в Петербурге, как и в прошлом ХVIII столетии, были еще в моде и так называемые спиритические сеансы. Их обычно проводили заезжие из Европы «шарлатаны», мнившие себя чудесными магами и предсказателями человеческих судеб. Юсупову, находившуюся в состоянии некого душевного кризиса, тоже однажды посетил новоиспеченный «граф Каллиостро» – магнетизер Г. Мондерик. В архиве сохранился, написанный его рукой, вердикт «Об определении характера княгини З.И.Юсуповой». В нем сообщается:

«У Вас душа высокая, характер сильный. Но Вы страдалица мира сего. В Вашей жизни было много борений. Многие Вам завидовали, Вашей красоте, блеску, который Вас окружал. Но у Вас было много тяжелого, и все это Вы скрывали от людей. Ваше горе видели только Бог, подушка и ночь! У Вас сильный магнетизм в глазах, немногие могут смотреть на Вас прямо. <…> У Вас будет переворот. Один важный человек будет Вам во всем помогать, и все будет лучше и лучше. Вы истинная, большая христианка…».24

Этот документ датирован 16 октября 1856 года, т.е. тем самым временем, когда строительные работы на Литейной были в самом разгаре, но внешняя и внутренняя отделка дворца еще не была полностью завершена. Могло ли это предсказание отразиться на личных переживаниях и мыслях З.И.Юсуповой? Ведь ей, и вправду, нужно было оставаться сильной, верить в судьбу и надеяться на благосклонность творца Всевышнего.

В течении всей своей жизни княгиня жертвовала немалые средства на возведение культовых построек в Сергиевой пустыне – монастыре, расположенном у дороги между Стрельной и Петергофом. Об этом свидетельствует переписка З.И.Юсуповой с местным архимандритом Ипатием.

В частности, в одной из бумаг было указано, что княгиня пожертвовала 30 тысяч рублей серебром на перестройку церкви в Сергиевой Пустыни. Архимандрит Ипатий в своем письме от 22 октября 1853 года высказывает слова благодарности Юсуповой и оповещает:

«Милостивая Государыня, Княгиня Зинаида Ивановна! <…> Имею честь известить Вас, что перестройка церкви утверждена Государем Императором с весьма незначительными изменениями. Нуждаюсь иметь основание о устроении в части склепа, назначенного для Вашего Сиятельства, особой церкви, я прошу Вас изложить это желание письменно».25

7 апреля 1856 года Ипатий оповещает княгиню уже об окончании строительства храма Преподобного Сергия с мраморным иконостасом внутри и просит у нее денег «…на расписание церкви в византийском вкусе, требующем соединения красок с золотом». Поздравляя Юсупову с Днем Ангела, он напоминает ей:

«Истинные блага суть те, которые никогда не изменяют человеку, навсегда остаются при нем… Очень важно полагаться на Бога и предоставлять Его воле и суду случаи нашей жизни. Это доставляет сердцу покой и сохраняет его от гнева, памятозлобия, ссоры и огорчения».26

Читая эти бумаги, я невольно вспоминаю камины с лилиями в Малахитовой гостиной дворца на Литейной. Не могли ли их образы служить выражением идеи целомудрия или символом душевной чистоты?

«Гостиная без цветов – жизнь без очарования», – так считали многие владельцы частных петербургских домов в середине ХIХ-го столетия.

Глава 3
О фасаде дворца на Литейной

Костыль – Вам дар небес: любите Ваш костыль!

Он был для Вас судьбы полезною указкой…

(из поэзии П.А.Вяземского)

Уроженец города на Неве, выходец из семьи купца из Штральзунда, Л. Бонштедт получил свое первое образование в немецкой школе евангелически-лютеранской общины. Затем, по рекомендации берлинского зодчего А. Халльмана, принимавшего участие в оформлении Исаакиевского собора, юноша отправился в Германию. Обучение во Всеобщей строительной школе, в Академии художеств позволили Людвигу, в значительной мере, постигнуть основы архитектурного мастерства. Позже, Бонштедт отправился в длительное путешествие по Италии, а также в короткие сроки посетил Южную Германию, Швейцарию и Францию.27

В 1843 году молодой и подающий надежды зодчий вернулся в родной город. Поначалу Л. Бонштедт утвердился в звании «свободного художника», а по истечении, предписанного петербургской Академией художеств, трехлетнего срока ему было присвоено почетное звание «академика».28

К самостоятельной творческой деятельности Л. Бонштедт приступил с конца 1840-х годов и смог быстро привлечь к себе внимание государственных чиновников и некоторых представителей знатного дворянства. Первые «вехи» в успешной карьере зодчего совпали с важными событиями его личной жизни. 12 декабря 1850 года Бонштедт женился на Ольге ван дер Флит, дочери переселившегося из Москвы в Петербург коммерсанта и придворного поставщика Якоба ван дер Флита. Через год в семье родился первый ребенок – сын Эрнст.29

Разумеется, обстоятельства заставили Людвига Бонштедта, в первую очередь, задуматься о том, как упрочить свое финансовое положение. И тут, очень кстати, подоспело приглашение великой княгини Елены Павловны занять должность старшего архитектора ее двора. А затем началась прибыльная, но несколько скучная работа. Обязанности зодчего носили преимущественно организационный характер. Бонштедт осуществлял руководство большими восстановительными работами в усадьбах на Каменном острове и Ораниенбауме. В последней из них он даже оставил о себе память – спроектировал и построил скромный кухонный павильон, который неплохо сохранился до наших дней.30

В 1851 году внезапно скончался архитектор Н.Е.Ефимов и 30 декабря Л. Бонштедт был вынужден занять должность старшего архитектора в Министерстве государственных имуществ. Обязанностью зодчего стало наблюдение за постройкой трех грандиозных сооружений в северной русской столице: Думы, здания Министерства государственных имуществ и Воскресенского женского монастыря. Но с должностью чиновника в Российской империи ему было справиться крайне трудно. Бонштедт не имел необходимого опыта работы по части строительства крупных, монументальных зданий. Кроме того, как гласит известная поговорка, «что русскому хорошо, то немцу – смерть». Молодой зодчий не смог до конца понять реальную действительность «николаевской» России, смириться с неудовлетворительным состоянием дел в царской строительной администрации.31

От надоедливой будничной «рутины» Л. Бонштедта «спасли» частные заказы. Вначале, он спроектировал и построил дом графини А.Р.Ламсдорф на Моховой улице.32 А затем уже оформил грандиозный контракт на строительство городского дворца княгини З.И.Юсуповой на Литейной.

В качестве площадки для строительства Людвиг Бонштедт получил достаточно узкий, прямоугольный участок, ограниченный с двух сторон соседними домами и как бы «утопленный» вглубь квартала. Начиная работу над проектом, зодчий, вероятно, уже имел в распоряжении чертежи здания, ранее подготовленные Геральдом Боссе. Насколько подробно мог их изучать Л. Бонштедт неизвестно. Не исключено, что сам проект, от начала до конца, был его собственным, авторским замыслом.

Архитектор умело воспользовался небольшой территорией городского владения. Лицевой корпус дворца, два боковых флигеля и две поперечных служебных постройки Бонштедт компактно сгруппировал вокруг пространства внутренних двориков. Главным объектом внимания, безусловно, должен был стать уличный фасад, монументальный и репрезентативный по своему облику.

Вид главного фасада (с акварели В.С.Садовникова из фондов Русского музея в Петербурге)

Желая поразить петербуржцев новизной в зодчестве, Л. Бонштедт предложил будущей владелице дворца – княгине Зинаиде Ивановне Юсуповой – исполнить облицовку из дорогостоящего бременского песчаника. Богатая и знатная дама положительно отнеслась к этой инициативе зодчего. Огромное состояние княгини, накопленное за долгие годы ее мужем, позволяло жить «с широким размахом». Общие затраты на строительство дворца на Литейной должны были составить поистине невиданную для своего времени сумму. Скупиться или экономить княгиня, попросту, не умела. Ей было важнее окружить себя атмосферой красоты и изящества, предметами, соответствующими лучшей европейской моде.

Насколько известно, одна только облицовка уличного фасада обошлась З.И.Юсуповой приблизительно в 25000 рублей серебром. Архитектурные произведения такого рода в середине ХIХ века в России считались подлинной вершиной роскоши и великолепия.

Проект фасада был разработан Л. Бонштедтом при содействии скульптора Д. Йенсена.33 По заказу архитектора, камень специально начали доставлять из Германии. Но внезапно разразилась Крымская война… Сообщение с заграницей временно нарушилось. И Юсуповой пришлось спешно искать компромиссный вариант. Она заключила альтернативное соглашение с итальянцем Г. Трискорни, предложившим ей в качестве замены Ревельский и Гатчинский песчаник. Однако, основные части фасада все же успели выполнить из заграничного камня. Местный песчаник, имеющий слегка желтоватый оттенок, был, в итоге, использован лишь фрагментарно.

В третьем номере журнала «Архитектурный вестник» за 1859 год его издатель и редактор А.Т.Жуковский поместил вкладку-разворот с детальным чертежом уличного фасада дворца З.И.Юсуповой. Она, пожалуй, лучше всего иллюстрирует тот замысел, который претворил в жизнь Людвиг Бонштедт. Кроме того, Жуковский также дал словесную характеристику виду дворца. Он, в частности, отметил:

«В Санкт-Петербурге, с Симеоновского моста на Фонтанке, по направлению к Литейной, представляется глазам зрителя перспектива улицы, которая замыкается роскошно обделанным фасадом; грандиозные формы и пропорции частей и целого, и самые части, или детали постройки, в новейшем вкусе старинного стиля Возрождения производят на зрителя приятное впечатление, нравятся артисту и профану… Матовый, беловатый цвет здания, игра теней и света в солнечное время и художественное выполнение всех архитектурных подробностей довершает полноту величественной композиции…».34

А.Т.Жуковский считает, что здание было выстроено в формах Ренессанса. Насколько верно его утверждение? Думаю, наиболее обстоятельный и содержательный ответ на этот вопрос дал немецкий искусствовед Д. Дольгнер, посвятивший отдельную монографию жизни и творчеству архитектора Л. Бонштедта. Он подчеркивает следующее:

«Здесь нет причудливых барочных сандриков над окнами, стены как замкнутой плоскости с врезанной в нее окнами; принципы членения ее структурно осмысленны и тектонически последовательны, а не живописны; нет колоссального ордера. Бонштедт решил свой фасад в духе высокого Возрождения. В качестве конструктивного элемента для бельэтажа он избрал аркаду, декоративные полуколонны и архитрав. Такое решение, принятое в Древнем Риме и популярное в итальянском высоком и позднем Возрождении, исключает стену как образный элемент и сводит ее до пропорционального соотношения арочных пролетов с пилястрами. С их помощью фасад приобрел отчетливо выраженный монументальный характер. Здание было бы еще благороднее, придай архитектор „необарочной“ декоративности несколько больше сдержанности».35

Добавим к этому справедливому утверждению лишь то, что фасад в еще большей степени вызывал бы ассоциации с итальянским Ренессансом, если б не имел слегка выдвинутую вперед и акцентированную центральную часть, фигурные аттики в завершении, характерные формы скульптуры и некоторые другие элементы, подчеркивающие связь с «барокко».

Стоит заметить, что в Петербурге 1840—50е годы у ряда домовладельцев пользовались успехом фасады в стиле «флорентийского ренессанса». В частности, видный местный зодчий Г. Боссе предпочел эту «безордерную» разновидность «неоренессанса» для своих проектов городских особняков князей братьев Кочубеев. Для Л. Бонштедта, в какой-то мере, это тоже могло служить художественным ориентиром. Но он предпочел совершенно другой вариант «неостиля», частично, идущий от австрийских и немецких прототипов.

Барокко! Полузабытый стиль архитектуры середины ХVIII столетия! От чего и почему? Кто же определил этот «вкус» у княгини З.И.Юсуповой?

Нетрудно догадаться… Достаточно только произнести имя – Франческо-Бартоломео Растрелли, и мы сразу же все поймем. Его замечательные дворцы в формах развитого «барокко», пожалуй, не оставят равнодушными никого. Даже у самого избалованного и притязательного зрителя они вызовут чувство нескрываемого восхищения.

Что такое Растрелли для Петербурга? Это все равно, что Д. Браманте для Рима. Все самое лучшее в городе на Неве спроектировал и построил именно он. Не все, правда, успел завершить, оставил многое для архитекторов следующего поколения. Зимний, Строгановский и Воронцовский дворцы… Ансамбль Смольного монастыря… А еще роскошные загородные дворцы-усадьбы в Царском Селе и Петергофе. Все это ныне излюбленные места в туристических путешествиях по Петербургу и его окрестностям.

Зачем молодой зодчий Франческо-Бартоломео Растрелли приехал в Россию? Что его заставило покинуть свою родину – теплую и солнечную Италию? Может быть, закат эпохи «барокко», не пришедшиеся ему по вкусы классические традиции и эстетические принципы? Здесь, на периферии, в отстающей от быстрого ритма европейской жизни России он будто бы родился заново, открыл в себе новые возможности, полно реализовал свой яркий творческий потенциал. Ему попросту крупно повезло. Те архитектурные заказы, которыми его одарила тогдашняя русская правительница – императрица Елизавета – были, по-настоящему, грандиозными. Растрелли, наверное, мог ли бы позавидовать и его более маститые коллеги в Италии или Германии.

«Барокко» на берегах Невы и Финского залива… Смелый, неожиданный, но отчасти бездумный архитектурный эксперимент. Вычурная изящная лепнина, выступающие за плоскость фасада декоративные элементы, скульптура – как все это требовало совершенно иных климатических условий. Северные холодные ветра, да и еще, ко всему прочему, дующие со стороны моря, вряд ли способствовали подобным фантазиям зодчего и больше предполагали тот сдержанный вариант стиля, который некогда использовал Г. Тессин при сооружении Королевского дворца в Стокгольме. Однако, «веселая Елисавет» имела свое мнение на этот счет. Ей очень хотелось, чтобы царские резиденции в России ни в чем не уступали дворцам французских монархов, австрийских императоров и немецких курфюрстов. Дочь Петра I, следуя заветам отца, продолжала создавать «новую Россию», стремилась к интеграции страны в европейскую культурную модель.

При всей расточительности императрицы Елизаветы, надо признать ее огромные заслуги в области развития дворцового строительства. Если бы не она, то мы вряд ли бы сейчас любовались удивительной красотой фасадов и интерьеров царских чертогов в Царском Селе и Петергофе. Франческо-Бартоломео Растрелли в своем творчестве добился поистине невозможного. Он с успехом перенес на Север ощущения и романтику Юга, доступную разве только пониманию настоящего Итальянца. Однако, как нетрудно понять, вся эта «безумная» затея обошлась царской казне в «круглую копеечку». А сколько денег «унесли» все последующие реставрации дворцовых фасадов! Итоговая сумма вообще уже не поддается исчислению.

Почему во второй четверти ХIХ столетия в Петербурге неожиданно возродился интерес к наследию «расстрелиевского барокко»? Может быть, этому способствовал ужасный пожар, случившийся в 1837 году в Зимнем дворце. Тогда, выгорели интерьеры почти всех залов, над которыми трудились Растрелли и его не менее талантливые последователи. При восстановлении дворца были использованы сохранившиеся рисунки художников и собственноручные эскизы зодчих. Они как бы возродили в сознании русских архитекторов приемы и методы оформительского мастерства эпохи Елизаветы. С другой стороны, тут не обошлось и без непосредственного западного влияния. При дворе Николая I как-то незаметно «прижился» молодой, немецкого происхождения архитектор с оригинальным творческим почерком. Андрей Штакеншнейдер – это имя, наверное, и сейчас хорошо знакомо коренным жителям Петербурга.

Вот несколько фактов из ранней биографии зодчего. В 1820 году А. Штакеншнейдер окончил петербургскую Академию художеств. Затем он несколько лет состоял в должности «рисовальщика» у Огюста Монферрана. К самостоятельной творческой деятельности Штакеншнейдер приступил чуть позже. Его наиболее важной работой явилась перестройка «в готическом вкусе» старинного замка Фалль в имении А.Х.Бенкендорфа в Эстляндии.36

Не исключено, что благодаря протекции этого влиятельного человека А. Штакеншнейдер и был приближен ко двору русского императора. Не стоит лишний раз напоминать, какую важную роль играл граф Бенкендорф в России в годы правления царя Николая I.

Так или иначе, но первой крупной постройкой А. Штакеншнейдера в Петербурге стал Мариинский дворец на Исаакиевской площади – личной резиденции дочери императора Марии Николаевны, вышедшей замуж за герцога Лейхтенбергского. Фасад здания был решен зодчим в привычных для архитектуры 1830—40х годов формах классицизма. В центре – ризалит, украшенный декоративным портиком-лоджией коринфского ордера; два ризалита – по краям; «бриллиантовый» руст в отделке стены первого этажа.

В тех же классицистических традициях были оформлены и интерьеры главных помещений дворца. Почти все. За исключением личных апартаментов Марии Николаевны. При их проектировании архитектор позволил себе немного отступить от строгих правил и создать разностилевую палитру художественных образов. Кабинет был отделан в манере «флорентийского ренессанса», ванная и спальня – в римско-помпеянском «вкусе»; скромный по размерам будуар – в стиле «Людовика ХV». Именно последнее из названных помещений и очаровало более всего взыскательную публику. Изящество и прихотливая рокайльная орнаментация, буквально, покорили поэта Нестора Кукольника, и он произнес свою известную «тираду»:

«В этом будуаре „а ля Помпадур“ не хочется заводить спора: тут так хорошо, так весело, так роскошно. Что тут составляет главное, решить трудно; кругом и вверху – зеркала; но там же изящная резная работа, ярко вызолоченная; там же штоф блистает своею шелковистою роскошью; там же разбросаны картины в роде Ватто».37

А затем последовала еще одна интересная работа молодого и талантливого мастера. По проекту А. Штакеншнейдера в 1843—1850 гг. была выстроена Собственная дача наследника-цесаревича (будущего императора Александра Второго) в Старом Петергофе. Используя каркасную основу здания, возведенного по проекту Ю.М.Фельтена во второй половине ХVIII века, зодчий-новатор полностью его видоизменил. В результате, Собственная дача своим внешним обликом стала напоминать пышный дворец периода позднего барокко как бы исполненный «в миниатюре». Эту стилизацию мог распознать только опытный глаз, искушенного в вопросах архитектуры человека. Некоторая перегруженность декора, в определенном смысле, говорила сама за себя.

Интерьеры Собственной дачи А. Штакеншнейдер оформил в полюбившемся большинству петербургской знати «стиле Людовика ХV». Причем, в духе зрелого рококо была исполнена не только отделка стен и украшения плафонов. По проекту зодчего, внутренние помещения Собственной дачи наполнили мебелью, картинами, фарфоровыми сервизами и статуэтками, подражающими французским художественным образцам первой половины ХVIII столетия. Как справедливо заметила в своих мемуарах фрейлина «николаевского» двора А.Ф.Тютчева, это была драгоценная безделушка роскоши и изящества, которая стоила очень дорого.38

Но, несмотря на значительные по тем временам расходы, Собственная дача наследника-цесаревича понравилась именитому петербургскому дворянству и, в скором времени, фактом своего появления вызвала к жизни новое направление в архитектуре города на Неве – так называемое необарокко или, иными словами, стилизаторское «второе барокко».

В период 1840—50х годов в Петербурге было построено немало дворцов и особняков, разных по величине, дороговизне внешней и внутренней отделки. В частности, одним из ярких примеров может служить особняк Тимофея Дылева на набережной Обводного канала (№155). Его владельцем являлся выходец из крестьян, ставший крупным мастером лепного и штукатурного дела в бывшей русской столице. Особняк Дылева был построен по проекту тогда еще молодого архитектора И.А.Монигетти. Его нарядный фасад во вкусе «необарокко» и сейчас эффектно смотрится в сплошном ряду общей застройки.

Пожалуй, стоит упомянуть еще особняк К.И.Мясникова, построенный на Знаменской улице (№45) или особняк Е.М.Бутурлиной на Сергиевской улице (№10). Последний из них спроектировал талантливый зодчий Г.А.Боссе. Оба здания представляли собой различные вариации на темы петербургского и европейского барокко. Но, безусловно, лучшим произведением «неостиля» в Петербурге был достаточно богато оформленный дворец князей Белосельских-Белозерских на Невском проспекте.

Во многих печатных изданиях середины ХIХ века эта постройка оценивалась как «совершенство в своем роде», а Андрей Штакеншнейдер признавался даже «преемником изящного вкуса и искусства Растрелли». И небезосновательно… Архитектурный облик уличных фасадов дворца Белосельских-Белозерских был прямо навеян «барочными» ассоциациями от стоящего поблизости от него старинного дворца графа А.С.Строганова. Это сходство подчеркивалось еще и тем, что здания располагались на сходных по конфигурации участках: одно – на углу Мойки, другое – на углу Фонтанки. Однако, как не пытался А. Штакеншнейдер подражать своему великому предшественнику, его творческий замысел был все же несколько иным. Вместо сочной пластики форм и ощущения динамики у зодчего «николаевской эпохи» преобладал стилизаторский «оттенок» сухости и графичности. Штакеншнейдер мыслил, по сути, как архитектор зрелого «ампира», пытаясь приспособить здание к единому фронту застройки. В итоге, фасады приобрели более декоративное решение, а в проработке ордерных элементов стала заметна некоторая дробность и мелочность.

Интерьеры дворца, между тем, получили роскошную для своего времени отделку. Мотивы русского и западноевропейского барокко удачно дополнили, столь полюбившиеся петербургской знати, «рокайли».

…Мы немного отвлеклись от темы, так сказать, ушли в лабиринты архитектурной истории Петербурга. Самое время опять вернуться к нашему фасаду, с целью изучить его более внимательно.

Входной портал… Фигуры могучих кариатид, поддерживающие небольшой балкон с балюстрадой и двумя парапетами с декоративными вазонами. Эти скульптуры, как свидетельствуют документы, были изготовлены по заказу княгини талантливым мастером Д. Йенсеном. Чуть раньше, он же высек из камня фигуры атлантов для фасада дворца Белосельских-Белозерских на Невском проспекте. Но если в них живо ощущается дух античности, то в кариатидах на Литейном, скорее, больше заметно влияние греческой архаики или даже Египта. Женские скульптурные фигуры кажутся излишне тяжеловесными и монументальными. Своей фронтальной постановкой, застывшими позами они будто заставляют нас сделать короткую паузу перед входом в здание и обратить свой взгляд чуть выше, на поверхность стены фасада.

Там, нашим глазам открывается, пожалуй, наиболее важная картина. Мы видим две выразительные скульптуры в античной манере исполнения, фланкирующие по бокам слегка выступающие пучки декоративных полуколонн. Это женские аллегории. Одна из статуй представляет могучую амазонку в львиной шкуре и вооруженную палицей; другая – изящную и грациозную нимфу, чуть склонившую голову и осторожно придерживающую рукою полу своего ниспадающего одеяния. Спрашивается, что олицетворяют собой эти фигуры?

Чтобы выяснить последнее, заглянем в «Иконологический лексикон» И. Акимова39, где даны истолкования разного рода аллегорическим изображениям, известным в России к середине ХVIII столетия. Думается, перед нами, аллегории Силы и Надежды. Во всяком случае, на это указывает ряд достаточно характерных признаков, близких к описанию в вышеназванном энциклопедическом источнике.

Сила и надежда… Невольно вспоминается документ, составленный заезжим магнетизером – иностранным подданным, господином Г. Мондериком. Уж не его ли предсказание повлияло на выбор знатной княгиней двух аллегорических статуй для украшения фасада?

А.Т.Жуковский в своей статье о дворце на Литейной потребовал от читателя:

«…мы должны обратить внимание… на исполнение в натуре фигур и кариатид и на самые формы их, как направление собственного вкуса княгини Юсуповой, который на этом разе, в этих деталях постройки, не вполне согласовался с художественным взглядом и желанием архитектора Бонштедта».40

Так, значит, княгиня проявляла неподдельный интерес к характеру этой работы. Почему? Одна из скульптур Д. Йенсена была даже заменена. На выполненном ранее графическом рисунке фасада, амазонка выглядела достаточно изящно, а затем ее высекли из камня более грубо и в чуть в преувеличенном масштабе. Что побудило эти изменения, негативно повлиявшие на вид статуи?

М.Ф.Каменская, вспоминая о бале во дворце на Мойке, сообщает некоторую подробность из жизни княгини Юсуповой:

«Помню, что на бале у нее в руке был костыль какой-то дедовский, старозаветный, черного дерева, до половины палки и по всей рукоятке сплошь усыпанный крупными бриллиантами. В одном уж этом костыле было что-то сказочное, волшебное.. Должно быть, к нему же княгиня подобрала и весь свой наряд: платье на ней было не лёгкое, не бальное, а тяжёлого голубого штофа; на голове у неё около лба горела одна только большая бриллиантовая звезда, в заднюю причёску волос были как-то впутаны два газовые шарфа; один голубой с серебряными звёздами, а другой белый с золотыми, и оба они упадали до самого пола. Удивительно хороша была она в этом наряде!».41

Получается, что амазонка переделывалась вовсе не случайно. Мифологический образ, аллегория могли быть непосредственно связаны с реальностью. З.И.Юсупова как бы ощутила себя в той новой роли, которую для нее уготовила сама судьба, но при этом не утратила своих былых желаний и стремлений.

Поэт Вяземский, дабы как-то поддержать княгиню в трудный для нее момент, посвятил ей небольшое стихотворение. Оно весьма поучительно.

 

Костыль – Вам дар небес: любите Ваш костыль!

Он был для Вас судьбы полезною указкой,

И в школе жизни Вам он указал на быль,

Когда Вам жизнь была одной волшебной сказкой.

Про жизнь слыхали Вы сквозь сон, издалека.

Воздушных областей царица молодая,

Вы были неземной и, над землёй порхая,

Скользили по цветам на крыльях ветерка.

Но грозный час пробил. На землю ненароком

Неопытной ногой ступили Вы, и вдруг

На долю Вашу пал удел земной: недуг,

И первый этот шаг был первым Вам уроком.

Но малодушно ли Вам сетовать о том,

Когда он Вас привёл к обетованной цели

И к тайнам жизни Вам он светлым был путём,

И тайны эти Вы душой уразумели

В страдальческие дни годины роковой,

И всё, что некогда в Вас скрытно расцветало,

Прекрасной жатвою созрело под грозой?

Так, скорбь есть таинство и мудрости начало.

 

…Ко всему ранее сказанному о фасаде, необходимо добавить, что в поле его центрального фигурного аттика были помещены рельефы, изображающие фамильные гербы Нарышкиных и Юсуповых. Их окружают фигуры полулежащих нимф и амуров с декоративными «лиственными» гирляндами в руках. В оконных проемах второго этажа повторяется один и тот же скульптурный мотив с теламонами. Однако, следует подчеркнуть, что, по свидетельству В.А.Шретера, все эти детали фасада «были исполнены за границею оптовым подрядчиком без личного надзора и указаний художника».42 А значит, они, скорее всего, лишены какого-либо символического подтекста и выполняют чисто декоративную функцию, являются стереотипным «необарочным» украшением.

Глава 4
Из биографии княгини З.И.Юсуповой

Прекрасная своей душевной чистотой

Ты казалась новым цветком,

Который, вдали от Зефира-соблазнителя,

Сокрытый в тени листвы,

Медленно распускался.

(из «Эротической поэзии» Э. Парни)

Зинаида Ивановна своим происхождением была связана с младшей ветвью знаменитого дворянского рода Нарышкиных. Она родилась 2 ноября 1809 года в Москве. Отцом Зинаиды был камергер Иван Дмитриевич Нарышкин, матерью – Варвара Николаевна Ладомирская, внебрачная дочь фаворита императрицы Екатерины II – Ивана Римского-Корсакова и графини Екатерины Строгановой.

Родители приложили все усилия, чтобы Зинаида и её брат Дмитрий получили хорошее домашнее образование. Для этой цели были специально приглашены столь любимые в «александровскую» эпоху в России французы-гувернеры.

До наших дней сохранились несколько ученических тетрадей княжны с записями по богословию, истории, мифологии, собственноручными рисунками и переводами стихов иностранных поэтов.43

Едва Зинаиде исполнилось пятнадцать лет, ее представили в дворянских кругах Москвы, а чуть позже в привилегированном светском обществе города на Неве. Благодаря своему обаянию и природной красоте, юная княжна сразу же обратила на себя восхищенные взоры, ее заприметили десятки или даже сотни глаз.

Зинаида почувствовала это и воодушевилась. Изучение светского этикета не стало для нее сложной задачей. Не прошло и двух-трех месяцев, как юная княжна с легкой непринужденностью начала блистать на балах в Петербурге. Вспоминая о празднествах тех лет, граф В. А. Сологуб в присущей ему пафосной манере подчеркнул:

«… в устах всех были слышны имена графини Завадовской, Фикельмон, фрейлины княжны Урусовой и девицы Нарышкиной… Все четыре были красавицы писаные, все четыре – звёзды первой величины тогдашнего петербургского большого света».44

О том, как выглядела Зинаида в молодые годы можно судить по портрету кисти Кристины Робертсон. На полотне английской художницы, она представлена в розовом платье с цветущей белой розой в руке, которую в России в эпоху романтизма считали одним из знаков духовной чистоты и непорочности.

Портрет княгини З.И.Юсуповой в молодом возрасте (репродукция с картины кисти К. Робертсон из собрания ГМУА)

Сохранилось также словесное описание внешности девицы Нарышкиной, которая дала в своих мемуарах жена австрийского посланника, графиня Дарья Федоровна Фикельмон. Она отзывается о ней следующим образом:

«Высокая, тонка, с очаровательной талией, с совершенно изваянной головой, у неё красивые чёрные глаза, очень живое лицо с весёлым выражением, которое так чудесно ей подходит».45

Свое восхищение очаровательной наружностью княжны выразил в одном из своих стихотворений и поэт К.А.Бахтурин:

 

Когда была бы ты богиня,

Зевес Венеру бы забыл

И милой Зинаиды имя

Весь мир во храмах бы твердил.

Когда б родилась ты царицей,

Величием окружена,

То новою тебя Фемидой

Назвали бы все племена.46

 

Девица Нарышкина быстро приглянулась светским щеголям. На нее обратил внимание даже сам русский император Николай I. Желая приблизить новоиспеченную красавицу-княжну к царскому двору, он подписал специальный указ о назначении З. Нарышкиной во фрейлины императрицы Александры Федоровны.47 Подобной чести удостаивалась далеко не каждая из юных особ, и для княжны это стало поистине неожиданным и приятным событием.

Д.Ф.Фикельмон, также числившаяся в свите императрицы, не без оттенка ревности отметила в своих мемуарах:

«…неизменная доброта императора и удовольствие, которое он испытывает, останавливая свой взор на красивом и изысканном лице, – вот единственная причина, которая заставляет его продолжать выказывать ей своё почтение».

Во время молодости императора Николая Павловича и императрицы Александры Федоровны жизнь в Петербурге была насыщена разного рода увеселениями и торжественными мероприятиями. Как пишет в своих мемуарах одна из фрейлин царского двора баронесса Софья Петровна Фредерикс:

«Они оба были весьма сообразительного нрава, да при всем том считали своим долгом много принимать, развлекать общество <…> Большие балы и обеды давались очень часто».48

Александре Федоровне нравилось, когда все вокруг нее были веселы и счастливы. Дочь прусского короля, воспитанная в традициях той поры, когда вся европейская молодежь зачитывалась поэзией Шиллера и его последователей, она была проникнута своеобразной мистической чувствительностью и нежным романтическим ощущением мира. Эта самая мистическая чувствительность, как справедливо заметила Анна Федоровна Тютчева, с успехом заменяла для некоторых наивных, простодушных, частью ограниченных умом натур религию, добродетель и принципы. Своеобразным моральным кодексом и в своем роде катехизисом для Александры Федоровны могла служить лира поэта. Она просто боготворила искусство стиха, считая его высшим актом творческого выражения личности.

«Для Александры Федоровны, – указывает мемуаристка, – фантастический мир великолепных дворцов, зрелищ и фееричных балов заполнял весь горизонт <…> Императрица хотела, чтобы все женщины были красивы и нарядны, как она сама, чтобы на всех были золото, жемчуг, бархат и кружева. Она останавливала свой взгляд с удивлением и наивным восхищением на каждом новом туалете и отвращала огорченные взоры от менее свежего, уже ношенного платья».49

А взгляд императрицы, как нетрудно догадаться, был в некотором смысле законом для представительниц женского общества при дворе. Фрейлины, желая угодить Александре Федоровне, наряжались «в пух и прах», постоянно следили за новинками современной моды и день ото дня меняли свои туалеты.

Ослепительная роскошь петербургских дворцов, разумеется, пришлась по вкусу юной княжне Нарышкиной, прежде месяцами скучавшей в тихой и несколько забытой Москве. С неистребимым азартом молодости она кинулась в «стремительный водоворот» светских развлечений, закружилась в бешеном вихре событий яркой столичной жизни.

Парадный портрет З. И. Юсуповой (репродукция с картины кисти К. Робертсон из собрания ГМИИ им. А.С.Пушкина)

Для Зинаиды, внезапно, наступила радостная пора беззаботного веселья. Празднества в Петербурге следовали часто друг за другом. При этом устроители каждого из них будто специально стремились к тому, чтобы как-то отличиться. Торжества и приемы почти всегда носили оттенок необыкновенной щедрости, нарочитой пышности и великолепия.

В Петербурге любили танцевать «не щадя сил». Балы редко заканчивались раньше трех часов ночи, а иные продолжались и до самого рассвета. Особенно много в городе на Неве «гуляли» в период святок и на масленице. Дневник Д. Ф. Фикельмон позволяет, в какой-то степени, установить некоторые цифры бальной статистики. Она, в частности, упоминает более чем о 15 балах, состоявшихся в Петербурге в 1830-м году – в тот благополучный период времени, когда светскую жизнь не нарушали никакие тревожные или грустные события.

Какие танцы обычно исполняли на балах? Об этом частично можно судить по сохранившемуся в архиве письму фрейлины Анны Сергеевны Шереметевой от 5 марта 1834 года. В нем она сообщает, что на пышном и торжественном бале в Министерстве уделов танцевали 2 мазурки, 3 вальса, 12 кадрилей, 1 галоп, 1 попурри, 1 гросфатер, 1 «бурю». В совокупности, как нетрудно подсчитать, это составило число «21».50 Но это еще было далеко не пределом. Иногда в Петербурге танцевали и с еще большим размахом.

…Зинаида Нарышкина очень рано вышла замуж. Так случилось, что она покорила сердце знатному вельможе из старинного рода князей Юсуповых. Ее будущий муж – Борис Николаевич – в ту пору был в достаточно зрелом возрасте. Ранее, он уже однажды состоял в браке с княгиней Прасковьей Павловной Щербатовой, скончавшейся 17 октября 1820 года. Детей Б. Н. Юсупов не имел и, как истинный дворянин, грезил о наследнике мужского пола, который мог бы продолжить его именитый род.

Князь Юсупов был вынужден приложить немало усилий, чтобы добиться расположения родителей Зинаиды. До той поры он уже предпринимал несколько попыток сватовства, которые заканчивались неудачно. Он везде получал вежливые отказы. Даже почетное звание действительного тайного советника при дворе отнюдь не гарантировало князю успеха в любовных делах. Непривлекательная внешность, отсутствие эмоционального порыва, холодность Б.Н.Юсупова порождали у женщин негативное впечатление.

Но, в конечном счете, все решил, как и следовало ожидать, блеск драгоценных камней. Отец княжны – Иван Александрович Нарышкин – отнюдь не мог похвастаться крупным состоянием. Он давно отошел от дел, утратил расположение императора и вынужден был мирно и безмятежно «доживать» в Москве. Предложение руки для его дочери от столь богатого и именитого дворянина просто не могло ни обрадовать Ивана Александровича.

Портрет князя Б.Н.Юсупова (репродукция с картины кисти А.П.Рокштуля из собрания ГМУА)

11 октября 1826 года состоялось обручение князя Б.Н.Юсупова и З.И.Нарышкиной. А. Я. Булгаков тогда же написал брату:

«Вчера развозили карточки, объявляющие о помолвке сахарчика Бориньки с фрейлиной Зинаидой Ивановной Нарышкиной. Надобно будет ехать поздравить старика и жениха. Невеста сидела вчера в „Отелло“ в юсуповской ложе вся в бриллиантах, вероятно, женихом подаренных».51

Но свадьба была на некоторый срок отложена из-за вмешательства княгини Татьяны Васильевны.

«Уезжая из Москвы, я надеялся вскоре быть счастлив, соединив свою жизнь с жизнью Зенеиды. Но маман, против воли которой я никогда не посмею пойти, просила отложить свадьбу. Огорчения мои были так велики из-за этой задержки, что я едва не заболел», – посетовал князь Борис Николаевич в своем письме.52

Мать Юсупова, до некоторой степени, противилась этому браку. Ее смущало незнатное происхождение Варвары Николаевны Ладомирской.

Тем не менее, свадьба через некоторое время все же состоялась. Пышное бракосочетание прошло 19 января 1827 года в Москве не без ряда «конфузов». Юсупов поехал в церковь, забыв получить благословение отца, для чего ему пришлось опять вернуться домой. В церкви Зинаида Ивановна нечаянно уронила кольцо, оно закатилось так далеко, что его не нашли и взяли другое.

А. Я. Булгаков подчеркнул, что

«у необыкновенного жениха должны быть необыкновенные происшествия. В церкви невеста была очень весела, а жених задумчив и нахмурен».53

Сына, родившегося у Юсуповых, назвали Николаем, в честь его легендарного деда. А вот уже вторые роды не принесли радости супругам. Их дочь умерла, так и не успев появиться на свет. Зинаида была крайне раздосадована этим событием. Будучи чувствительной натурой, она неожиданно вспомнила о мистическом предсказании, том самом проклятии, которое с незапамятных времен довлело над всеми поколениями Юсуповых. По словам колдуньи-гадалки, в княжеской семье мог рождаться только один ребенок, а всем последующим детям было не суждено дожить до возраста 26 лет.

«Рожать мертвецов больше не намерена!», – в сердцах воскликнула Зинаида, разочаровавшись в узах своего брака. И с той поры между супругами воцарились натянутые или даже, сказать точнее, «свободные» отношения.54

В 1830-е годы самым блестящим, самым модным и привлекательным домом в Петербурге был дом графа Ивана Илларионовича Воронцова. Этому, во многом, способствовало удивительное очарование его молодой супруги. Сюда, обычно, съезжался весь цвет столичной дворянской интеллигенции. В мемуарах графа В.А.Сологуба, в свою очередь, упоминается и о «юсуповских» торжествах. Он пишет:

«Балы князя Б.Н.Юсупова, который также по своему огромному богатству занимал видное положение в свете, отличались тем же великолепием, но не имели того оттенка врожденного щегольства и барства. Скаредность Юсуповых легендарна».55

Жена Юсупова, Зинаида Ивановна, как вспоминает граф, была очень приветлива. В.А.Сологуб посвятил ей такие строки:

 

В чертогах роскошных красой величавой,

Сияешь ты, роза! Любуясь тобой,

Довольны как счастьем; и горды, как славой,

Мы твоей красотой.56

 

В то же время опытный глаз «светского льва» подмечал, что за маской веселости у княгини, на самом деле, скрываются уныние и грусть. Недоумевая, он восклицает в стихах:

 

Зачем же, скажи, ты головку склонила?

Тебе все прекрасное в мире дано!

Надменных соперниц ты всех победила,

А тебе все равно.57

 

Князь А. В. Мещерский также называл княгиню Юсупову одной из «львиц» петербургского общества, отдавая ей пальму первенства. Он писал, что Зинаида «отличалась большою благосклонностью ко всем и вообще замечательною кротостью». Современники, все в один голос, отмечали в ней редкую природную красоту и ум. И лишь А. И. Тургенев, сравнивая её с «прикованным зефиром», подчеркивал, что

«всё в ней ещё – поэзия. Только её муж напоминает презренную прозу».58

К сожалению, Юсупова не оставила потомкам ни дневников, ни воспоминаний, которые могли бы пролить свет на многие ее тайны. Все, что у нас есть сейчас в распоряжении – это отдельные письма, стихи и несколько коротких абзацев из мемуаров графини Д.Ф.Фикельмон. Кстати, из них нам становится известно об одном весьма любопытном факте из ранней биографии княгини. Описывая пышный бал в Царском Селе 8 сентября 1830 года, Фикельмон, в частности сообщает:

«…отмечалось флиртование прекрасной Юсуповой и гвардейского офицера де Жервэ. Поскольку та была молода духом, также как и возрастом, то ее интересовало буквально все на свете, она полагалась на свое увлечение с замечательным простодушием».59

И тут же, графиня предостерегает:

«Она поистине не могла заметить той западни, которая открывалась перед ней, и средь бела дня, на глазах у всех, оказалась наедине с де Жервэ. Он был довольно молод, не так хорош фигурой, непримечательный с виду, но он был по-настоящему влюблен, очень прилежен и, не исключено, что даже более искусен в „амурных делах“, чем сразу можно было подумать».60

…Да, это действительно случилось. Избранником Зинаиды Юсуповой, неожиданно, стал поручик Кавалергардского полка Николай Андреевич Жервэ – друг М.Ю.Лермонтова, «повеса» и неисправимый романтик в глубине души.

И тот, и другой в молодые годы были членами «Кружка шестнадцати». Это тайное сообщество выросло на почве оппозиционных настроений старинной родовой знати. В составе членов кружка были представители известных дворянских фамилий России: Долгорукий, Трубецкие, Браницкий, Гагарины.

В 1879 г. в Париже вышла в свет книга с воспоминаниями графа Ксаверия Браницкого (Корчак-Браницкого) «Славянские нации», в которой он, в частности, рассказывал:

«В 1839 г. в Петербурге существовало общество молодых людей, которое называли по числу его членов «шестнадцатью». Это общество составилось частью из окончивших университет, частью из кавказских офицеров. Каждую ночь, возвращаясь из театра или с бала, они собирались то у одного, то у другого. Там после скромного ужина, куря свои сигары, они рассказывали друг другу о событиях дня, болтали обо всем и все обсуждали с полнейшей непринужденностью и свободой, как будто бы Третьего Отделения вовсе и не существовало, – до того они были уверены в скромности всех членов общества.

Как мало из этих друзей, тогда молодых, полных жизни, осталось на этой земле!».61

В январе 1831 г. Д. Ф. Фикельмон записала в дневнике:

«Князь Юсупов все такой же очаровательный, но все же, по мнению многих, растерял свой шарм. Ореол веселости, окружавший его красивое и столь молодое лицо, вдруг разом исчез. Боюсь, что причиной этому – Жервэ… Между прочим, к счастью или несчастью, Жервэ находится со своим полком в походе».62

Отъезд «кавалергарда» был, разумеется, печальной вестью для Зинаиды Ивановны, и, напротив, приятным сообщением для ее мужа. Б.Н.Юсупов уже долго пребывал в состоянии крайнего неудовольствия. «Амурная» история, приключившаяся с княгиней на глазах у всего петербургского «света», компрометировала знатного вельможу. Но он не мог допустить полного разрыва отношений с супругой. Честь фамилии была для него превыше всего.

Вспоминая «большой вечер» у некой княгини Вольдемар, по случаю ее праздника 17 января 1831 года, графиня Д.Ф.Фикельмон замечает и подавленное настроение у юной княгини, причиной которому вполне могла явиться ссора с мужем. Она пишет:

«Юсупова, всегда прекрасная, на этот раз была грустна. Тот ореол веселости, который обычно окружал ее хорошенькое и такое молоденькое личико, вдруг рассеялся. Я опасаюсь за нее, как бы Жервэ не был тому причиной! Для замужней женщины, в таком положении как Юсупова, счастье потеряно безвозвратно, когда вуаль снята и она видна в своем сердце! По слухам, к удаче или сожалению для нее, Жервэ участвует в предстоящей кампании и отправляется скоро в свой полк».63

Как в дальнейшем складывались отношения между влюбленными неизвестно. Смелый кавалергард то появлялся в городе на Неве, то снова исчезал. Каждый его приезд, соответственно, радовал княгиню и приводил в уныние ее мужа.

В 1835 году Н.А.Жервэ был официально переведен служить на Кавказ. Причиной этого внезапной ссылки стали какие-то маленькие «шалости», так свойственные кавалергардам.

Однако, уже вскоре Жервэ был прощен. Мужество и доблесть, проявленные на военной службе, «перекрыли» его прошлые грехи. В 1837 году Н.А.Жервэ был даже произведен в штабс-ротмистры.

Между тем, в Петербурге, видеть молодого офицера явно никто не желал. Не успел Жервэ появиться в столице, как его тут же перевели в Нижегородский драгунский полк, который через некоторое время снова принял участие в боевых действиях на Кавказе. Там же, вдали от Петербурга, среди гор, оказался и М.Ю.Лермонтов, дерзнувший написать смелые стихи по случаю смерти А. С. Пушкина. Скажем больше, в итоге, на Кавказе оказались почти все члены бывшего «Кружка шестнадцати». Почему это произошло? По одной из версий, конспиративный кружок был раскрыт, а его членам «посоветовали» уехать.

Наконец, в 1838 году Н. А. Жервэ в чине капитана вышел в отставку. Но затем опять повторился тот же замкнутый круг. В марте 1840 года офицер, неожиданно, изъявил желание вернуться на военную службу. Эту просьбу удовлетворили и, по распоряжению императора, капитан Жервэ вновь был определен в Отдельный Кавказский корпус.

Удивительно! Этот благородный поступок явно не находил разумного объяснения. Николай Андреевич, можно сказать, бежал из Петербурга. Почему же на этот раз? Нетрудно предположить, что у него были личные причины для неизбежного отъезда. О его чувствах к княгине Юсуповой стали говорить в обществе, а это было верхом неприличия. Желая уберечь привилегированную даму от ненужных сплетен и досужих разговоров, да и просто осознавая бесперспективность затянувшегося «романа», кавалергард твердо решил больше не засиживаться в столице.

Как-то раз, в 1841 году, князь М. Б. Лобанов-Ростовский встретил в дагестанской крепости Темир-Хан-Шуре уже известного нам Ксаверия Браницкого, который рассказал ему о «меланхолическом» Жервэ:

«У него такой вид, как будто он погибнет в первом же деле… Человек отчаянной храбрости, который под самым сильным огнем неприятеля стоял все время при спешившихся и залегших казаках во весь свой высокий рост, не трогаясь с места… Один из наших черкесских офицеров рассказывал мне об этом с полным убеждением, что этот офицер нарочно ищет смерти».

Николай Андреевич Жерве был и вправду смертельно ранен в мае 1841 года, за два месяца до дуэли Лермонтова.

«Жервэ умер от раны после двухмесячной, мучительной болезни. А Лермонтов, по крайней мере, без страданий…» – написал член «Кружка шестнадцати» А. И. Васильчиков в письме к Ю. К. Арсеньеву 30 июля 1841 года.

И в тот же день, императрица Александра Федоровна направила послание своей лучшей подруге графине Софье Александровне Бобринской, в которой была фраза следующего содержания:

«Вздох о Лермонтове, о его разбитой лире, которая обещала русской литературе стать ее выдающейся звездой. Два вздоха о Жервэ, о его слишком верном сердце, этом мужественном сердце, которое только с его смертью перестало биться для этой ветреной Зинаиды».

П. Д. Дурново оставил в своем дневнике более категоричную и недвусмысленную запись:

«Капитан Жервэ умер на Кавказе от ран. Он был любовником княгини Юсуповой».64

Так закончилась эта печальная «амурная» история…

Еще в конце 1820-х годов к супружеской чете Юсуповых перешел в собственность дворец на Мойке. Здание, некогда значительно раширенное и надстроенное дополнительным этажом по проекту архитектора Ж.Б.Валлен-Деламота, претерпело очередную реконструкцию. Ко дворцу был пристроен флигель с большим Белоколонным залом, переделана анфилада парадных комнат – Красная и Синяя гостиные. Новые чертежи разработал достаточно известный в тогдашнем Петербурге зодчий А.А.Михайлов.

Когда строительство было завершено, дворец на Мойке открыл свои двери и приятно удивил всех приглашенных сюда представителей «высшего света». Наполненный замечательными произведениями искусства, частично перекочевавшими из усадьбы «Архангельское», «сказочный чертог» Юсуповых превратился в некое подобие музея.

Молодая дочь известного медальера и вице-президента Академии художеств графа Федора Толстого – М. Ф. Толстая (Каменская), только начавшая в ту пору выезжать на балы, сообщает, что во дворце Юсуповых на Мойке хранилась скульптура, изображающая легендарные персонажи из античной мифологии. Вот, в частности, что она пишет в своих мемуарах:

«В короткий интервал отдыхали, пили чай, гуляли по залам и любовались чудесами юсуповских чертогов… Папенька как художник воспользовался этим временем, чтобы показать мне знаменитую группу Амура и Психеи Кановы, которая была помещена в парадной спальне Юсуповых. Спальня эта, насколько мне помнится, ничем не отличалась от старинных парадных спален во всех дворцах, с тою только особенностью, что над кроватью… не было балдахина, а только… голубая штофная драпировка. За нею стоял белый мраморный пьедестал с группою Кановы… И как хорош и прозрачен казался мрамор на голубом фоне!»65

Тот несчастный случай, который произошел с княгиней в 1835 году, отнюдь не повлиял на характер жизни супружеской четы. Увеселительные мероприятия продолжались. На празднества и торжества во дворце на Мойке обычно съезжался весь «именитый» Петербург.

М.Ф.Каменская пишет об одном из событий, произошедших в богатом доме Юсуповых 26 февраля 1837 года. В частности, она вспоминает:

«Среди самых прелестных женщин выделялась супруга князя Павла Николаевича Демидова – Аврора Карловна… На этом бале она обратила на себя внимание всех оригинальностью своего наряда: неизвестно почему, вероятно, par esprit de contredictio (франц.из чувства противоречия), при ее баснословном богатстве она явилась на этот блистательный бал в самом простеньком белом, креповом платьице, без всяких украшений и только на шею повесила себе на тоненькой черной бархотке, a l\’enfant, (франц.по-детски) бриллиантовый крест всего из пяти камней. По поводу этого креста тут же на бале ходил анекдот: рассказывали, что государь Николай Павлович, взглянув на ее простенький костюм, со смехом сказал ей: – «Aurora, comme c\’est simple, et comme cela coute peu!» (франц.Аврора, как это просто и как это стоит дешево!)». Не понимавшей тогда, в чем дело, девушке объяснили, что за каждый камушек можно купить дом, то есть целый квартал висел на шее красавицы».66

Д. Фикельмон сообщает также и об одном эпизоде затянувшегося общения между императором Николаем Первым и княгиней З.И.Юсуповой, вызвавшим затем приступ гнева у императрицы Александры Федоровны. Почтенная дама высшего петербургского «света» отметила:

«Сама хозяйка бала извлекла из своего положения пользу и весь бал прогуливалась под руку с императором Николаем I, часто уединяясь с ним от посторонних глаз в анфиладах и галереях Дворца. Что не осталось незамеченным ни гостями, ни самой императрицей Александрой Федоровной».67

О характере взаимоотношений русского императора Николая Первого и княгини Зинаиды Ивановны Юсуповой существует несколько легенд. По некоторым версиям, между ними тоже случилась какая-то «амурная» история. На это указывает, например, в своих воспоминаниях князь Феликс Юсупов, которым, впрочем, далеко нельзя доверять. Он пишет о том, что якобы однажды просматривал в «бабушкином архиве» письма, прямо свидетельствующие о ее близкой связи с императором. Мемуаристы иногда ссылаются также и на тот факт, что Николай I в одном из своих посланий приглашал княгиню пожить летом в маленьком павильоне «Эрмитаже» в Царском Селе, чтобы им было удобно встречаться. Юсупова, дескать, ответила резким отказом, послужившим причиной для их ссоры. А потом купила участок земли неподалеку от царской резиденции и как бы назло построила себе загородную дачу, точно напоминающую своим видом царскосельский павильон «Эрмитаж».

Здание это существует и поныне. Однако, по документам, архитектор И. Монигетти приступил к исполнению работ уже после смерти императора Николая. Да и сама Юсупова в ту пору уже больше жила за границей и только эпизодически появлялась в Петербурге.

Между тем, есть подтверждения, что князь Б.Н.Юсупов слегка недолюбливал русского самодержца. Интересно узнать, за что? Граф В. А. Сологуб оставил воспоминания об одном эпизоде, свидетелем которого он случайно оказался. Писатель сообщает:

«Я однажды слышал следующее распоряжение Б.Н.Юсупова. Государь и императрица удостоили в тот вечер бал Юсупова своим присутствием; проводив высоких гостей до танцевальной залы, Юсупов вышел на лестницу и крикнул одному из дворецких: «Дать выездному их величества два стакана чаю, а кучеру – один».68

Упоминают иногда и еще одно принципиальное решение князя накануне торжественного приема в его дворце. Ожидался приезд царских особ. Церемонимейстер вычеркнул было кое-кого из списка гостей, но встретил решительный отпор Б.Н.Юсупова.

«Коли оказана мне честь принять государей моих, она оказана и всем близким моим», – прямо и уверенно заявил князь.

Борис Николаевич, впрочем, был всегда достаточно разборчив в выборе друзей. Он ценил в людях их откровенность и честность. Своей независимостью Юсупов иногда смущал многих представителей высшего общества. И отношения его красавицы-жены с императором, судя по всему, на это никак не влияли.

В частности, в записках барона М.А.Корфа указывается, что князь своими колкими остротами и насмешками порою навлекал на себя неудовольствие сановников царского двора. По его выражению, Б.Н.Юсупов имел:

«Разные причудливые странности и репутацию ограниченного ума… ничем не стеснялся в выражениях своих мыслей и понятий, ни в свете, ни даже в разговорах с Государем, и позволял себе такую непринужденную откровенность изъяснений, которой не спустили бы никому другому».69

1840-е годы – это своего рода «темное пятно» в биографии нашей «героини». Имя княгини почти не упоминается в светской хронике. Похоже, выпавшие на долю Юсуповой невзгоды на какое-то время «выбили ее из колеи», заставили уйти от праздного времяпровождения, замкнуться в кругу личных проблем. Это был сложный период, когда у княгини в характере что-то изменилось. Зинаида Юсупова отныне перестала быть «ветреной» и наивно простодушной. Сама жизнь, строгие правила и каноны «света», научили княгиню скрывать свои мысли и чувства от окружающих.

Портрет княгини, датируемый 1840-ми годами (репродукция с картины кисти К. Робертсон из собрания ГТГ)

…В октябре 1849 года князь Борис Николаевич Юсупов внезапно умер от тифа. Он заразился этой страшной болезнью, когда пытался оказывать помощь крестьянам во время эпидемии в одном из его родовых имений.70 Супруга и единственный сын Юсупова – Николай – с того момента, стали наследниками громадного или даже, сказать точнее, фантастического состояния, равного которому в России почти не было. В собственности у Юсуповых оказалось два дворца в Петербурге, дворец в Кореизе на Крымском полуострове, подмосковная резиденция «Архангельское» и еще множество других усадеб. Д.Ф.Фикельмон в послании к графине Е. Тизенгаузен так выразилась по этому поводу:

«Юсупов, умирая, выдал доказательства характера благороднейшего и отважного, который в нем так и не выявил себя; он всегда покорял своим рассудком, в котором таился злой гений, а на днях имел вид спасенного <…> Как же мамаша, еще столь молодая, будет разбираться с сыном! Нужно много умения для того, чтобы распоряжаться таким богатством».71

З.И.Юсупова недолго горевала после смерти мужа. Пройдя сквозь череду траурных мероприятий, она быстро осознала преимущества своего нового положения. Княгиня, будучи глубоко романтичной натурой, не стала обременять себя излишними финансовыми делами и попросту решила наслаждаться внезапно представившейся ей свободой. Как сейчас, наверное, выразились бы, княгиня «ушла в загул», опять предалась излюбленным светским развлечениям. Теперь ее все чаще и чаще видели в Париже, за границей. В Петербург Юсупова наведывалась лишь эпизодически.

Внушающий княгине грустные воспоминания дом на Мойке, она передала в собственность своему сыну – Николаю. Сама же прикупила небольшой участок земли, примыкающий к улице Литейной, и решила построить для себя новый дворец в европейском архитектурном стиле, лучше отвечающий вкусу, потребностям и желаниям аристократической дамы.

Высший петербургский свет теперь уже перестал осуждать З.И.Юсупову. Из некогда скромной и наивной девицы Нарышкиной княгиня моментально превратилась в звезду первой величины. Она стала независимым и полноправным членом знатного рода Юсуповых, наследницей не только дворянского титула, но и поистине несметных богатств. Разумеется, это обстоятельство ни могло не вызвать у ряда привилегированных женщин чувства откровенной зависти.

Глава 5
«Розовая» гостиная

Ты здесь,

Подобная лилее белоснежной,

Взлелеянной в садах,

Авророй и весной.

(из лирики К. Батюшкова)

На страницах своих мемуаров Д. Фикельмон упоминает о ярком событии января 1830 года – костюмированном бале в Аничковом дворце. То был, своего рода, подарок Императору и Императрице, иногда устраивавших у себя во дворцах игру в так называемые «живые картины» и, одновременно, триумф по случаю заключения мира с Турцией. Яркий маскарад надолго остался в памяти современников. О нем даже написали в тогдашних петербургских газетах.

На основании ряда источников можно составить почти полный перечень персонажей этого «сюрприза». Всего в нем было занято более 40 представителей «высшего света». Столь сложный спектакль потребовал серьезной подготовки. Участники примеряли костюмы, разучивали арии, стихи, репетировали танцы. К организации «маскарада» были привлечены профессиональные костюмеры, музыканты, балетмейстеры.

По-видимому, «ряженые актеры» появлялись перед публикой отдельными группами – «кадрилями». Сначала, Диана и ее спутники: три нимфы и превращенный в оленя Актеон; а также Полярная звезда и созвездия – Волосы Вероники, Водолей, Большая медведица и Близнецы; затем Аполлон, девять муз и Аврора; и, наконец, олимпийские боги и полубоги – Юпитер, Юнона, Геркулес, Нептун, Циклоп, Плутон, Марс, Сатурн, Венера, Меркурий, Бахус, Вулкан, Беллона, Церера и три грации.

Вечером, перед тем, как отправиться в Аничков дворец некоторые из новоиспеченных актеров, уже одетые в свои костюмы, собрались у Г.К.Модена, где их с интересом рассматривала Дарья Фикельмон. Отдельные участники-мужчины играли женские роли. Часть женщин, напротив, изображала богов и героев, кокетливо облекшись в грозные доспехи. Именно в переодевании состоял главный комический эффект маскарада. Роль трех граций была поручена 69-летнему дипломату графу И.С.Лавалю, по замечанию Фикельмон, «замечательно безобразному и полуслепому», вместе с 18-летнем юношей А.Н.Демидовым и 49-летним генералом, князем Волконским. Роль легконогой Дианы-охотницы досталась рослому толстяку графу С.С.Потоцкому, а роль Венеры – князю Б.Н.Юсупову, также, по словам Фикельмон, «на редкость некрасивому».

Дамы, напротив, блистали красотой, которую пикантно подчеркивали необычные героические наряды. Красавица графиня Строганова явилась в пурпурной тунике, в золотой кирасе и шлеме Марса. Прелестная графиня София Апраксина, замечательная тонкостью и правильностью черт лица, была одета Геркулесом… Мужские роли исполняли также фрейлина императрицы С.А.Урусова, нарядившаяся Сатурном, фрейлина великой княгини А.М.Толстая, представшая в образе Нептуна и графиня Е. Тизенгаузен – в фантастическом обличье Циклопа. З.И.Юсупова осталась в женском образе и была наряжена Авророй…

В этом образе, добавляет Фикельмон, Юсупова была по-настоящему восхитительна и похожа на античную богиню.

72

Теперь, более внимательно присмотримся к масляным картинам в фигурных клеймах, замечательно украшающих плафон в Розовой гостиной дворца на Литейном. Мы легко узнаем на одной из картин Аврору. Художник Н. А. Майков изобразил ее летящей на облаке, в пурпурно-красном плаще, развевающемся на ветру и подразумевающим рассвет, наступление светлого времени суток. Напротив богини Утренней зари, представлена Флора, сидящая и утопающая в букетах ярких цветов. На двух других полотнах живописца мы видим достаточно характерные сцены – летящие женские божества, рассыпающие на землю розы.

Нетрудно догадаться, перед нами посвящение Весне, пробуждающейся от сна природе! Но, вместе с тем, это и напоминание о Юности, светлом и беззаботном времени, когда все кажется легко достижимым.

Пожалуй, неким пояснением к теме плафонных картин послужит короткая выдержка из «Анакреонтических од»:

«Когда с высоты небесное дневное светило распространило чистый свой свет, <…> тогда Грации и Амур, венчанные живыми розами появились <…> Зефир веселится там с Флорою, также и Аврора <…> Се ты, приятная Весна, на наши берега и на наши долины ты с веселием приводишь белокурую Цереру, Бахуса и прочих».73

Впрочем, можно прибегнуть и к какому-то другому источнику, описывающему тот же мифологический сюжет. Например, сцена прихода утренней зари описывается у французского поэта Н. Буало в его стихотворении «Рассвет»:

«На гряде, на которой растут и развиваются розы, Флора, покояся, ожидает Утра; младой Зефир у ног ея сидя воздыхает, бог Забав, во круге ея летая, краями крыл своих открывает ее недра».74

А вот, как метко выразился об образе богини, олицетворяющем просыпающуюся и расцветающую природу, английский живописец и поэт-любитель Данте Габриэль Россетти. Увидев знаменитую картину С. Боттичелли «Пробуждение Весны», он представил весьма конкретную сцену.

 

«Вся в цветах, как луг,

Там Флора с томной вязью бровных дуг,

Зефир в объятьях со своей подругой,

Авророй, и под аркой многорукой

Чистейших Граций знаменитый круг».

 

Теперь воспользуемся текстом «Метаморфоз» писателя Апулея, относящимся к эпохе Позднего Рима. В одном из эпизодов, включенных в повествование, богиня любви появляется в театрализованной церемонии на играх. Рассказывая о свите Венеры, Апулей упоминает о «рое резвящихся малюток» и о том, что ее сопровождают «оры красивейшие», которые «бросают цветы и гирлянды, в угоду богине своей сплетают хоровод милый, госпожу услад чествуя весны кудрями».

Мифологический словарь объясняет:

«Оры – прекрасные, благожелательные к людям богини Времен года, ведавшие порядком в природе, дочери Зевса и Фемиды. В Афинах с древнейших времен почитались три оры – Фалло (богиня цветения), Ауксо (богиня произрастания) и Карпо (богиня плодов)».

Соответственно, Фалло и Ауксо связывали с весной и началом лета. Более того, в одной из «позднеримских» версий мифа «орой» считали и саму богиню цветов – Флору. Иначе говоря, все эти три образа могли сливаться воедино и в сцене прихода Весны, ассоциироваться с тремя грациями.

Обратимся еще к некоторым культурно-историческим фактам конца XVIII – первой трети XIX столетия. «Зефир и Флора» – так назывался одноактный анакреонтический балет, придуманный Шарлем Дидло и поставленный в 1896 году на сцене Королевского театра в Лондоне. Автором музыки к нему был композитор Чезаре Босси. А роль Флоры исполняла жена Ш. Дидло – Роза Дидло.

Балет вызвал немало лестных отзывов у современников. Это дало возможность Ш. Дидло, впоследствии, неоднократно возобновлять постановку балета под разными названиями, изменять и совершенствовать хореографию, вводить новых персонажей.

Балет был представлен на многих европейских сценах, а в 1804 году состоялась его премьера в Эрмитажном театре Петербурга. В 1808 году балет прошел в том же зале во второй раз. Но при этом уже звучала музыка К. Кавоса, а главную роль исполняла русская балерина Данилова. В 1828 году балет дебютировал на сцене Большого Каменного театра. В образе Флоры танцевала известная в городе на Неве балерина Истомина, воспетая в стихах А.С.Пушкина.

Балет, поставленный Ш. Дидло, отличался рядом новаторских приемов в хоеографии. Так, в частности, здесь появился совершенно новый элемент танца «па-де-де» или, иначе говоря, диалог двух исполнителей, при котором партнер поднимал на руках свою партнершу. Немаловажное значение имели и яркие сценические эффекты. Например, распускающийся розовый куст внезапно превращался во взлетающее облако, которое окружали прекрасные нимфы и божества.

Подлинной «революцией» в балетном искусстве стало начало 1830-х годов. По ряду свидетельств, именно тогда на сцене Ковент-Гардена в Лондоне балерина Мария Тальони станцевала в роли Флоры в специальных тапочках-пуантах. И зрители были просто очарованы ее способностью «легко взлетать и парить над землей». По сути, это явилось началом того современного балета, которым мы наслаждаемся по сей день.

Чарующей «балетной атмосферой», кажется, проникнуты и полотна художника Н.А.Майкова, написанные для плафона в Розовой гостиной. В них очень ярко и живо передано это необыкновенное ощущение полета, легкости и невесомости.

Обращает на себя внимание и сам сюжет балета «Зефир и Флора».

Зефир, бог легкого весеннего ветра, хотя порой и развивающегося до бурь, и Флора, покровительница растений и плодов, нимфа цветов и весны, – влюблены друг в друга. Но Зефир уж слишком непостоянен и беспечен: то внезапно исчезнет, то так же неожиданно появится вновь, то встретит красавиц-нимф и, забыв обо всем на свете, начнет танцевать с ними – а те всегда готовы ответить на ухаживания легкого и непринужденного красавца…

Ненароком задумываешься, не напоминает ли все это в иносказательно-аллегорическом варианте тот «роман», который в течение нескольких лет развивался у княгини З.И.Юсуповой с кавалергардом де Жервэ? Во всяком случае, эта аналогия тут как бы напрашивается.

Работая над общей схемой оформления Розового зала, Л. Бонштедт, в первую очередь, проявил себя как умелый рисовальщик. Изящные резные фризы с позолотой, окаймляющие прямоугольный плафон, поистине достойны восхищения. Архитектор-художник с особой тщательностью и чисто немецкой педантичностью запечатлел на своих проектных чертежах каждую деталь в сложном кружеве декора.

Парящие на маленьких крылышках амуры – традиционный мотив для лепного украшения стенных карнизов. В рельефном узоре потолка также обращают на себя внимание дважды повторенные изображения пары сфинксов. Смысл их понять непросто, но можно высказать одно из предположений. Вспомним знаменитый греческий миф об Эдипе.

Гера наслала Сфинкс, дочь Тифона и Ехидны, дабы покарать Фивы за то, что Лай похитил из Писы мальчика по имени Хрисипп. Чудовище, с когтями и телом льва, обосновалось неподалеку от города на горе Фикион. От каждого проходящего мимо жителя Фив Сфинкс требовала отгадать загадку, которой ее однажды научили музы: «Кто из живых существ утром ходит на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех?» Не сумевшего дать разгадку она убивала и тут же пожирала.

Эдип, отправившийся в Фивы, правильно дал ответ. «Человек, – сказал он, – потому что он ползает на четвереньках в младенчестве, твердо стоит на двух ногах в молодости и опирается на палку в старости». В отчаянии Сфинкс бросилась с горы вниз и разбилась насмерть. Таким образом, город был избавлен от ужасного «подарка» Геры и его жители в знак глубокой признательности и благодарности провозгласили Эдипа царем…

Спрашивается, не воспринимала ли сама Юсупова пору своей молодости как то время, когда она действительно твердо стояла на ногах и танцевала на балах в лучших дворцах Петербурга? Несчастье, случившееся с княгиней, заставило ее, частично, отказаться от прежних «веселых забав». Для З. И. Юсуповой это было по-настоящему тяжелое испытание, которое она с честью выдержала.

Под падугами сводчатого потолка выделяются овальные панно, с живописью, присущей для стиля «а ля Помпадур». Это творения французского художника Г. Поля, миниатюры с веселой игрой младенцев-путти, выполненные в деликатных тонах искусно подобранной красочной палитры. Эффектно смотрятся также пилястры с каннелюрами, которые образуют выразительную структуру членений стен помещения.

И, конечно, попросту невозможно обойти вниманием красиво оформленный камин, в «стиле Людовика ХVI». Большое круглое зеркало с изображениями амуров в завершении, фигуры сатиров с закручивающимися хвостами, над низким очагом – все это как бы призвано напоминать о тех соблазнах и греховных побуждениях, которые часто испытывают в молодые годы. Сумасбродные желания, романтические наваждения и ложные помыслы… Мы видим собственное отражение в зеркальном стекле и будто, сами того не ведая, попадаем в замкнутый круг неумолимо влекущих к себе искушений.

Глава 6
Танцевальный зал

Стоят стволы-колонны в храме Дамы,

Над ней парит Амур.

Поймем когда мы Мистерию

Надежды и Весны

Умолкнувшей?

(из поэзии Данте Габриэля Россетти)

Танцевальный зал или Белая гостиная завершает небольшую анфиладу парадных помещений дворца на Литейном проспекте. Здесь нет ярких живописных полотен или каминов работы иностранных мастеров. Все наше внимание оказывается сосредоточенным на вычурной лепнине, сплошь украшающей верхние части стен и в типично «рокайльной» манере, плавными и текучими линиями, распространяющейся на поверхность зеркального свода потолка.

Можно сказать, что мы переносимся на легких крыльях в удивительное царство Венеры. И хотя сама богиня тут вроде бы и не представлена, мы живо ощущаем в мыслях ее соприсутствие.

Раковина – стародавний и постоянный атрибут богини любви. Согласно греческому мифу, Афродита (т. е. Венера у древних римлян), дочь Океана и нимфы Тефии, возникла обнаженной из пены морской и на раковине добралась до берега. Первой сушей на ее пути оказался остров Кифера, но обнаружив, что он слишком мал, богиня перебралась на Пелопоннес. Чуть позже местом окончательного пристанища Афродиты стал город Пафос на Кипре. Дочери Фемиды, олицетворяющие Времена Года, поспешили одеть и пышно украсить ее.

По свидетельству древних, пол знаменитого дворца-святилища в Кноссе был выложен раковинами. Афродиту нередко изображали дующей в раковину тритона с лежащим возле нее анемоном. В античном культе присутствовало и много других ассоциаций с морем. Так священными животными Афродиты считались морские ежи и каракатицы, восемь щупалец которых символизировали число плодородия.

В «неорококо» раковина неожиданно превращается в изящное стилизованное украшение, сопряженное с растительными побегами, отдаленно напоминающими хитросплетения морских водорослей. И декор Танцевального зала во дворце на Литейной своими певучими линиями тоже вызывает ассоциации с ласковым шелестом волн. Это в своем роде «подводный мир», наполненный эмоциями созерцательного восхищения и чувством внутреннего, душевного умиротворения.

В интерьере Белой гостиной, прежде всего, приковывают взор несколько мягких по исполнению барельефов. Два из них служат десюдепортами. Один – расположен над дверями, ведущими в Малахитовую гостиную, а другой – над выходом на лестничную площадку. На противоположной стене – глухой и без проемов – помещена также художественно оформленная вставка в виде небольшого панно, представляющего некую античную картину или даже просто зарисовку. Мы видим на первом плане выразительную арочную конструкцию и неясную архитектурную перспективу вдали. В подсознании невольно, в очередной раз, всплывают строки из красивого стихотворения Д. Г. Россетти, напоминающие об образе античной арки «многорукой». Тем более, что правее, в полосе карниза, действительно парят два амура на фоне тонко и искусно вылепленного трельяжа, имитирующего лучи восходящего солнца. И опять всё это, как нельзя лучше, объясняет поэзия талантливого английского художника, навеянная впечатлениями от картины «Пробуждение весны» Сандро Ботичелли. Колонны в храме Дамы, парящий над ними Амур, мистерия Надежды и глубокое переживание от ощущения просыпающейся после зимнего отдыха природы… Такое впечатление, что Россетти сумел найти какую-то «изюминку», выразить саму квинтэссенцию «ренессансного» сюжета.

Белый зал (фото с акварели В.С.Садовникова из фондов Русского музея в Петербурге)

Десюдепорт у прохода в Малахитовую или Зеленую гостиную. Он изображает шаловливую игру путти. Композиция вроде бы кажется вполне заурядной и традиционной для искусства «рококо». Вальяжные позы «амурных» персонажей, выразительные жесты и мимика – все это напоминает ту манеру, которой некогда придерживались французские живописцы А. Ватто и Ф. Буше.

Однако, хочется в очередной раз обратиться к сценографии балета «Зефир и Флора», поставленного балетмейстером Шарлем Дидло. В последнем его действии появляется «картина», изображающая царство Венеры. Вот как она описывается у дореволюционных историков балета:

«Вдруг театр переменяется и представляет сад. Вдали на возвышении виден великолепный храм Венеры, окруженный водою и водопадами; Венера сидит в раковине, запряженной лебедями, окрест ее амуры, также плавающие на разных раковинах и лебедях; внизу водопада видны наяды, тритоны и прочие морские божества. С правой стороны часть храма Гименея, в коем виден бог брака окруженный грациями; с левой – пещера Селена. Сатиры окружают его; близ Селена стоит юный Бахус. Розовый куст, с которого Зефир обрывал цветы, в ту же минуту превращается в облако, на коем видна Флора с Амуром. Зефир при сем виде в восхищении. Амур их примиряет.

Нисходит Венера. Флора хочет возвратить Зефиру крылья, но он отказывается их принять. Венера, Амур, Бахус упрашивают его, и он наконец соглашается. Венера и Флора приставляют ему крылья, потом Зефир и Флора идут к храму Гименея и просят его, чтобы он соединил их; тот исполняет их желание. Здесь начинается торжество соединения, сопровождаемое веселыми танцами. Балет оканчивается восхождением на облака Амура, Зефира и Флоры».

Этот кульминационный сюжет из балета как бы оказывается, в определенной мере, близок к той самой «развязке», которая однажды наступила в жизни Зинаиды Ивановны Юсуповой – богатой аристократки, дамы уже преклонного возраста, достигшей высокого положения в обществе не только родного Петербурга, но и блистательного Парижа.

Позволим себе еще раз «перелистать» некоторые страницы из интересной и насыщенной событиями биографии княгини. Мы остановились на том моменте, когда З.И.Юсупова, похоронив своего мужа, стала обладательницей значительной части богатого наследства. Как она им распорядилась в дальнейшем? И жила ли княгиня в своем роскошном дворце на Литейной?

Париж! Его горящие огни, веселье и неувядаемая красота всегда манили к себе романтические сердца. З.И.Юсупова тоже не была исключением и с удовольствием посещала модную французскую столицу. Во многом, этому поспособствовали и неожиданно возникшие обстоятельства.

Как сообщается в мемуарах, княгиня в начале 1850-х годов поссорилась с Государем императором Николаем Первым. Причиной для конфликта стало письмо русского монарха к княгине, о котором некогда упомянул Феликс Юсупов. О нем уже говорилось чуть ранее.

З.И.Юсупова ответила резким отказом на приглашение императора пожить летом в стенах царскосельского «Эрмитажа», неподалеку от его личной резиденции во дворце. Княгиня сочла для себя это предложение оскорбительным. Она написала о том, что Юсуповы привыкли жить у себя дома и не нуждаются в чужих апартаментах.

Отличавшийся гордым нравом и вспыльчивостью, царь Николай I воспринял подобные слова как дерзость, тем более, что сам характер его взаимоотношений с княгиней до этой поры был весьма специфическим. Некоторые представители «высшего света» Петербурга в кулуарах шёпотом даже поговаривали о небольшой «интрижке» или «амурной» истории между ними.

Так или иначе, но с некоторого момента З.И.Юсупова начала раз за разом игнорировать те яркие мероприятия, которые регулярно проводились в царских дворцах. Больше не нуждавшаяся в чье-либо финансовой поддержки и опеки, расположении к себе влиятельных особ из свиты императора, княгиня превыше всего стала ценить свободу и независимое положение.

В скором времени у З.И.Юсуповой появился комфортабельный особняк в Париже на Парк-де-Прэнс, в районе Булонь-сюр-Сен. Появление богатой русской княгини во французских салонах восприняли положительно. Избалованное, рафинированное общество эпохи «Второй Империи» по достоинству оценило ее редкую природную красоту, тонкий ум и хорошие манеры. У З.И.Юсуповой, вероятно, появились свои почитатели. Ею однажды увлекся и делал авансы сам французский император Наполеон Третий.

Не прошло и нескольких месяцев до того, как парижский бомонд уже хорошо изучил дорогу к особняку княгини на Парк-де-Прэнс. Юсупова, найдя для себя вполне благодатную среду, начала устраивать в своем новом жилище пышные и торжественные приемы, как и некогда в Петербурге.

Княгиня внимательно присматривалась к парижанам, изучала их галантные манеры и легкий стиль общения. Она как бы «вживалась» в тот доселе незнакомый мир, что ранее представлялся ей только в мечтах. Однако, З.И.Юсупова отнюдь не искала для себя покровителей. Знатные и привилегированные особы, посещавшие особняк на Парк-де-Прэнс, могли рассчитывать разве только на теплые дружеские отношения с княгиней и не более того…

У Юсуповой, с ранних лет, был особый вкус. Ее привлекали расшитые лампасами офицерские мундиры – те бравые и отважные люди, неисправимые романтики в глубине души, которые могли ради любви и чести, не задумываясь, пожертвовать собой. Однажды, так благородно поступил и кавалергард де Жервэ. Эта трагическая история, наверняка, запомнилась княгине и оставила в ее душе глубокий, неизгладимый след. Могли ли З.И.Юсупову мучить угрызения совести? Не ощущала ли она чувство собственной вины за смерть одного из героев Кавказской войны?

Мы, наверное, никогда об этом не узнаем. Если только княгиня не поделилась какими-то секретами и личными сокровенными мыслями со своей внучкой, также названной в честь нее Зинаидой! Их письма друг другу на французском языке бережно хранятся в московском архиве на Большой Пироговской улице.

Во всяком случае, своим неожиданным и поистине экстраординарным поступком достопочтенная княгиня Юсупова, буквально, ошеломила «высший свет» Петербурга. Как-то раз, на бале в Тюильри, княгине представили молодого офицера, капитана Генерального штаба национальной гвардии департамента Сена Луи Шарля Оноре де Шово. Сравнительно бедный и миловидный он быстро сникал к себе расположение у русской княгини. Не прошло и двух лет, как З.И.Юсупова вдруг заявила в городе на Неве о своей помолвке.

Княгине в ту пору было уже чуть за пятьдесят. Де Шово едва перешагнул тридцатилетний рубеж. Но столь значительная разница в возрасте не являлась помехой для З.И.Юсуповой. Она всегда была молода душой и будто снова вернулась в прошлое, в те годы, когда ее называли «сильфидой» петербургских балов.

Разумеется, двор русского императора был крайне недоволен этим мезальянсом. В Петербурге не одобряли ни сам отъезд княгини, ни ее будущую свадьбу. Новый монарх Великой Российской империи – Александр II – потребовал, чтобы новоиспеченный дворянин французского происхождения вступил в какую-либо государственную должность. К счастью для Юсуповой, во Франции в этот период нашлось вакантное место генерального советника в департаменте Финистер, округа Конкарно в Бретани. Шарль де Шово сумел заверить местного префекта в своем твердом намерении поселиться в его провинции и официально принять статус чиновника. Это дало возможность княгине Юсуповой подписать брачный контракт со своим избранником.

Торжественный обряд венчания будущих супругов состоялся 7 мая 1861 года в домовой церкви недавно отстроенного дворца на Литейной. Именно тогда он по-настоящему засиял огнями и открыл двери для множества его гостей. Хвалебная ода «Героиня», вероятно, была написана поэтом Ф. Андреевым тоже в этот день. И он одним из первых смог передать свое восхищение богатством интерьеров дворца.

Зинаида Ивановна Юсупова задержалась в своем петербургском «чертоге» ненадолго. Молодожёны, через некоторое время, отправились в свадебное путешествие в Швейцарию.75 Чуть позже, Юсупова купила для своего мужа титул графа, а для себя – маркизы де Серр. Таким образом, они стали подлинно французскими дворянами.

В 1862 году новобрачные приобрели в Бретани небольшой старинный замок на берегу Атлантического океана. И княгиня Юсупова, как большая любительница архитектуры, энергично взялась за его обустройство.

Коренным образом перестроить замок было поручено местному зодчему Жозефу Биго, который внимательно прислушивался к пожеланиям русской дамы, почитая ее изысканный вкус. Он создал своего рода гибрид двух архитектурных стилей – французского Ренессанса и неоготики. Фасад здания украсили символы провинции Бретань – горностаи, королевские лилии и оккультные пятиконечные звезды.

И разве могла княгиня обойтись без излюбленных ей скульптурных фантазий!?

На крыше замка гордо восседали химеры и какая-то непонятного вида колдунья, очень похожая на Бабу Ягу с помелом. Был тут и барельеф с медведем, смотрящим на восток – в некотором смысле, напоминание об истоках родов Нарышкиных и Юсуповых; а, ко всему прочему, две короны некогда угаснувших дворянских фамилий Серр и Шово, в сочетании с любопытным девизом на французском языке «Всегда и вопреки всему»…

Впрочем, мы наверное слишком «забежали» вперед. То уже другая история, хотя, может быть, и не менее занимательная. Вернемся опять в Танцевальный зал и вглядимся напоследок в барельеф, который украшает фигурное панно над большим зеркалом.

Здесь также представлена сцена из «амурного» цикла. Вроде бы вполне традиционная, однако, не совсем. Если приглядеться, можно заметить на одном из купидонов элегантную шляпку, далеко не античного вида. Она скорее напоминает о зрелой французской моде третьей четверти ХIХ столетия. А теперь обратимся к фотографии, которая уже появилась во Франции в этот период. Неплохо сохранился один из снимков графа де Шово. Его головной убор пусть и не буквально, но чем-то напоминает ту шляпку, которую мы видим на барельефе в Белом зале.

А кто сказал, что искусство «неорококо» сродни художественному украшению, что оно не способно передавать скрытые мысли!?

Фотографии З. И. Юсуповой и Шарля де Шово

Эпилог

Я успешно защитил диплом в стенах Московского государственного университета. Иначе, впрочем, и быть не могло. Ведь мои пытливые и неуёмные поиски истины напоминали интересную детективную историю или даже исторический роман. Я по-настоящему получал удовольствие от процесса творчества. И эта работа… Она многому меня научила, «закалила» как будущего искусствоведа и вдохновила на новые свершения.

…С тех пор минуло немало лет. В моем сознании уже несколько раз все круто переменилось. У меня на голове появились незаметные на первый взгляд пряди седых волос. Я – коренной москвич и в душе тесно «прирос» к своему родному городу. Если мне и приходится иногда покидать его, то через пару недель, начинаю скучать – по шумным улицам, загруженным автомобилями, горящим неоновым витринам, театрам, музеям и торгово-развлекательным центрам. В Петербург я выбираюсь все реже и реже. Силуэт города на Неве постепенно рисуется мне во все более смутных и неразличимых тонах. После цивилизованной Москвы, Питер кажется немного провинциальным.

У нас в Москве, бесспорно, гораздо меньше интересных мест. Здесь нет таких роскошных дворцов и загородных усадеб, как в Петербурге. Да и сами городские дома выглядят несколько попроще. Их фасады – не столь величавы и репрезентативны.

Москва – это больше полузабытая история, уходящая корнями в глубину веков. Башни старинного Кремля, монастыри с высокими колокольнями, золотые купола церквей, белокаменные палаты… Все это немые напоминания о нашей былой, еще «допетровской» архитектуре. То же самое «барокко», хотя и зародилось в Москве, оставило в ней малозаметный след. Правда, есть еще хорошо сохранившиеся многоколонные портики общественных и жилых зданий эпохи классицизма. Своим обликом они оживляют городские улицы, радуют глаз и напоминают о традициях европейского зодчества Нового времени.

Небольшой «островок» петербургской жизни в Москве. Усадьба «Архангельское»! Красивая и решенная с подлинным размахом!

Я всегда с удовольствием приезжаю сюда. В, особенности, когда наступает осень. Люблю бродить по опустевшему парку, «слушать» тишину, ощущать шуршание опавшей листвы у себя под ногами. За свой чудесный парк со скульптурой усадьбу «Архангельское» стали даже называть «подмосковным Версалем». И она, как мне думается, частично оправдывает это громкое сравнение.

«Шереметевы, Голицыны, Юсуповы, – проносится у меня в мыслях, – как все-таки здорово, что они у нас были. Если бы не их колоссальные пожертвования в культуру и искусство, всей этой красоты попросту не существовало бы. Не будь в Москве замечательных музеев в „Кусково“, „Останкино“, чем бы тогда мы еще наслаждали свой взор?»

Можно по-разному относиться к богатым вельможам из «екатерининского» прошлого, осуждать их за отдельные поступки, упрекать в излишнем расточительстве, а порою, и откровенном самодурстве. Но не любить «Архангельское», по-моему, невозможно. Сколько лет мы, москвичи, терпеливо ждем окончания реставрации дворца, того момента, когда он снова откроет перед нами свои двери и покорит глаз великолепным убранством своих интерьеров!

Николай Борисович Юсупов, друг А.С.Пушкина… Настоящий русский дворянин, меценат, благородный и высоко образованный человек, но, как говорится, не без греха, со множеством всякого рода причуд. Он ценил саму жизнь отнюдь не меньше, чем искусство, умел наслаждаться каждым днем. И эту способность, в какой-то мере, унаследовала его последовательница – Зинаида Ивановна Нарышкина, тоже ставшая однажды Юсуповой и продолжившая этот славный род.

Забавную характеристику личности Светлейшего князя дала госпожа Е.П.Янкова в книге «Воспоминания бабки». Позволю себе привести ее дословно.

«Князь Юсупов – большой московский барин и последний екатерининский вельможа. Государыня очень его почитала. Говорят, в спальне у себя он повесил картину, где она и он писаны в виде Венеры и Аполлона. Павел после матушкиной смерти велел ему картину уничтожить. Сомневаюсь, однако, что князь послушался.

А что до князевой ветрености, так причиной тому его восточная горячность и любовная комплекция. В архангельской усадьбе князя – портреты любовниц его, картин более трехсот. Женился он на племяннице государынина любимца Потемкина, но нравом был ветрен и оттого в супружестве не слишком счастлив…

Князь Николай был пригож и приятен и за простоту любим и двором, и простым людом. В Архангельском задавал он пиры, и последнее празднество по случаю коронования Николая превзошло все и совершенно поразило иностранных принцев и посланников. Богатств своих князь и сам не знал. Любил и собирал прекрасное. Коллекции его в России, полагаю, нет равных. Последние годы, наскуча миром, доживал он взаперти в своем московском доме. Когда бы не распутный нрав, сильно повредивший ему во мненьи общества, он мог быть сочтен идеалом мужчины».76

Я осторожно притрагиваюсь к выразительным скульптурам и бюстам на открытой террасе перед дворцом в Архангельском. Хорошо узнаваемые античные образы, яркие и запоминающиеся. Чуть потускневший от времени мрамор кажется приятным на ощупь, но таит в себе какую-то холодную безжизненность.

Невольно замечаю, что на пасмурном осеннем небе появляется небольшая серая тучка.

«Будет дождь, – понимаю я. – Не беда, у меня есть зонт. Да и что такое дождь, в сущности? Ерунда! В конце концов, к чему на него обижаться. Пусть себе идет, пусть капает. Ведь это же наш московский, а не питерский дождь. Он, непременно, скоро закончится».

Примечания

1

Памятники архитектуры Ленинграда, Л., 1969, С.341.

Вернуться

2

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.786—789 (Условия и счета о постройке Литейного дома)

Вернуться

3

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых,, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.1361 (Оды Ф. Андреева, посвященные княгине З.И.Юсуповой, графине де Шово)

Вернуться

4

Dolgner D. Architectur im 19 Jahrhundert. Ludwig Bohnstedt. Leben und Werk. Weimar, 1979.

Вернуться

5

Архитектурный вестник, 1859, №3, С.221.

Вернуться

6

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых,, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.1361.

Вернуться

7

Иллюстрация, 1845, Т. 1, №1, С.5.

Вернуться

8

Есть основания полагать, что картины Г. Робера украшали стены Голубой гостиной, а не библиотеки. Это косвенно подтверждает и акварель, сделанная с натуры. В узком пространстве библиотеки просто невозможно было бы разместить масштабные полотна с видами античных руин.

Вернуться

9

Отдельные петербургские исследователи полагают, что кабинет хозяйки дворца также мог выполнять функцию парадной столовой, особенно, в те дни, когда на Литейной устраивались пышные и торжественные приемы.

Вернуться

10

Здесь, по ряду свидетельств. размещались полотна Д. Веласкеса и Г. Рени.

Вернуться

11

По мнению петербургских исследователей, скульптуры юношей следует считать авторской работой мастера резного дела Тимофея Дылева.

Вернуться

12

См.: ЦГИА, ф.789, оп.14, д. 50-Б (Персональное дело Бонштедта).

Вернуться

13

Отрывок из журнала «Современник» был выписан З.И.Юсуповой на отдельный листок (ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых, Доп. опись №9, Д.32).

Вернуться

14

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых,, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.1361.

Вернуться

15

См. об этом: Каменская М. Ф. «Воспоминания», М., 1991.

Вернуться

16

См. об этом: Kauchtschischwilli Nina «Il diaro di Darja Fedorovna Ficquelmont», Milano, 1968.

Вернуться

17

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.786—789 (Условия и счета о постройке Литейного дома)

Вернуться

18

Там же.

Вернуться

19

После окончательного переезда княгини во Францию предметы религиозного культа перекочевали во дворец на Мойке.

Вернуться

20

«Скульптурное заведение» А. А. Трискорни на Гороховой улице было одним из самых известных в Петербурге начала XIX века. Оно производило декоративные скульптурные работы и мраморные надгробия и просуществовало до 1870-х годов.

Вернуться

21

Там же.

Вернуться

22

Там же.

Вернуться

23

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых,, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.1383.

Вернуться

24

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых,, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.1335 (Переписка с разными лицами).

Вернуться

25

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.1251 (Переписка княгини Юсуповой с архимандритом Ипатием).

Вернуться

26

Там же.

Вернуться

27

См.: ЦГИА, ф.789, оп.14, д. 50-Б (Персональное дело Бонштедта).

Вернуться

28

Там же.

Вернуться

29

Там же.

Вернуться

30

См.: ЦГИА, ф.548, д.1107, 1119, 1128.

Вернуться

31

Биографические сведения об архитекторе Л. Бонштедте приведены в статье Д. Дольгнера «Архитектор Людвиг Бонштедт и его вклад в немецко-русские связи 19 столетия» // В кн.: Взаимосвязи русского и советского искусства и немецкой художественной культуры, М., 1980.

Вернуться

32

См.: ЦГИА, ф.513, оп.102.

Вернуться

33

Д.И.Йенсен – известный датский скульптор, ученик Торвальдсена, весьма популярный в Петербурге в середине 19-го столетия. В 1852 году он вместе с Л. Бонштедтом принимал участие в отделке дома министра государственных имуществ на Исаакиевской площади. К началу 1860-х годов у скульптора был уже в ведении целый гончарно-художественный завод на Ординарной улице в Петербурге, где выполнялись многочисленные барельефы, статуи, кариатиды и другие украшения, использующиеся для декорирования зданий. Мастерская Д. И. Йенсена была, буквально, завалена художественными заказами от разных частных владельцев.

Вернуться

34

Архитектурный вестник, 1859, №3, С.220.

Вернуться

35

Д. Дольгнер «Архитектор Людвиг Бонштедт и его вклад в немецко-русские связи 19 столетия», С.345.

Вернуться

36

Штакеншнейдер Андрей Иванович (1802—1865) – придворный архитектор Николая I, создававший по его заказу проекты дворцов и парковых павильонов в загородных царских усадьбах с использованием различных художественных стилистик. См. об этом в книге: Петрова Т. А. «Андрей Штакеншнейдер», Л., 1978.

Вернуться

37

Иллюстрация, 1845, Т. 1, №1, С.5.

Вернуться

38

См. об этом в монографии: Пунин А. Л. «Архитектура Петербурга середины ХIХ века», Л., 1990.

Вернуться

39

См. «Иконологический лексикон или Руководство к познанию живописного и резного художеств, эстампов и пр. с описанием, взятым у разных древних и новых стихотворцев», с французского переведен Иваном Акимовым 2-м тиснением, Спб., 1786.

Вернуться

40

Архитектурный вестник, 1859, №3, С.221.

Вернуться

41

См. об этом: Каменская М. Ф. «Воспоминания».

Вернуться

42

На это указывается в статье В.А.Шретера «Некролог о Л. Бонштедте» в журнале «Зодчий» (1886 г., №1—2)

Вернуться

43

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.750—760 (Ученические тетради Зинаиды Нарышкиной)

Вернуться

44

Соллогуб В. А. «Воспоминания», М., 1931, С.145.

Вернуться

45

См. опубликованную часть дневника Д.Ф.Фикельмон, которая ныне доступна в ряде публикаций на русском языке.

Вернуться

46

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых, №1290, Оп.2, Ч.1, Д.1360 (Тетрадь стихов, посвященных Юсуповой К. Бахтуриным)

Вернуться

47

См.: ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых, №1290, Доп. оп. 9, Д.540 (Указ Николая I от 26 сентября 1826 года придворной конторе о пожаловании З.И.Нарышкиной во фрейлины)

Вернуться

48

См. об этом: Воспоминания С. П. Фредерикс // Исторический вестник, СПб., 1898, №1—5.

Вернуться

49

См. об этом: Тютчева А.Ф «При дворе двух императоров. Дневники и воспоминания», М., 1929.

Вернуться

50

См. об этом в книге: Раевский Н. «Избранное», Минск, 1978.

Вернуться

51

Братья Булгаковы. Письма в 3-х томах, том 2, Письма 1814—1826 гг., М., 2010.

Вернуться

52

Там же.

Вернуться

53

Там же, том 3, Письма 1827—1834 гг.

Вернуться

54

На эти факты ссылается в своих воспоминаниях Ф. Юсупов, но считать их полностью достоверными нельзя. Возможно, события проистекали несколько по-иному сценарию.

Вернуться

55

См.: Сологуб В. А., «Воспоминания графа Владимира Александровича Сологуба», СПб., 1887.

Вернуться

56

ЦГАДА, Фонд князей Юсуповых, №1290,, Оп.2, Ч.1, Д.1362 (Стихи разных авторов)

Вернуться

57

Там же.

Вернуться

58

См.: Тургенев А. И. «Избранные труды», М., 2010.

Вернуться

59

См. опубликованную часть дневника Д.Ф.Фикельмон

Вернуться

60

Там же.

Вернуться

61

Яковлева М. А. «Два вздоха о Жервэ» // из фондов ЦБ им. М.Ю.Лермонтова, СПб. 1994.

Вернуться

62

См. опубликованную часть дневника Д.Ф.Фикельмон

Вернуться

63

Там же.

Вернуться

64

См. об этом: Яковлева М. А. «Два вздоха о Жервэ».

Вернуться

65

См. Каменская М. Ф. «Воспоминания»

Вернуться

66

Там же.

Вернуться

67

См. опубликованную часть дневника Д.Ф.Фикельмон

Вернуться

68

См.: Сологуб В. А. «Воспоминания графа Владимира Александровича Сологуба»

Вернуться

69

См. об этом: «Барон Модест Корф. Записки», М., 2003.

Вернуться

70

Свой успех в коммерции князь Борис Николаевич Юсупов часто объяснял разумным отношением к подчиненным. «Вы должны знать мой ход мысли, что все богатство своё я поставляю в благоденствии моих крестьян… прозорливый помещик тогда богат, когда крестьяне в хорошем состоянии и когда они благословляют жребий свой» – писал он как-то раз управляющему его имением в селе Ракитное.

Вернуться

71

Comte F. De Sonis «Letters du comte et de la comtess de Ficquelmont et la comtess Tiesenhausen» Paris, 1911, P.251.

Вернуться

72

См. опубликованную часть дневника Д.Ф.Фикельмон

Вернуться

73

Текст приведен из «Иконологического лексикона» Ивана Акимова

Вернуться

74

Там же

Вернуться

75

Неизвестно, как часто после этого З.И.Юсупова наведывалась в свой дворец. Ее жизнь с этого момента протекала во Франции. В Петербурге о княгине, фактически, позабыли. В старости она хотела вернуться в родной город, дожить последние дни в России. Юсупова даже получила на это разрешение от нового русского императора, но смерть опередила ее. Княгиня была захоронена в Сергиевой Пустыни – той самой монастырской обители, на содержание которой она жертвовала немалые средства в течении своей жизни.

Вернуться

76

См.: Рассказы бабушки из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком Д. Благово, СПб.,1885.

Вернуться