— И… это… вы бы не стали менять? — кивнул куда-то парень.
Метрах в двухстах, в тупике, три облезлых вагона дожидались, пока их прицепят к какому-нибудь поезду. Около них американские солдаты кипятили в больших чайниках воду, прямо на земле открывали банки с тушенкой; рядом стояла машина Красного Креста. Но в ту сторону даже беженцы, сами измученные и голодные, старались не глядеть.
В этих вагонах из концлагеря под Фрейбургом перевозили заключенных. На станции пришлось заняться «сортировкой»: слишком много людей умерло в первый же день пути, но поскольку всю эту партию предписано было доставить а Штутгарт, то мертвых просто складывали в один вагон, отделяя от живых.
Эти живые выглядели еще хуже мертвых, потому что у них были открыты глаза, из которых смотрел ад. Американские солдаты пытались кормить их, но есть могли немногие. Большинство просто смотрело на зеленые деревья, на траву и бабочек, на суетящихся возле вагонов воробьев.
Этот весенний мир был к ним добр и внимателен. Ветер принес запах белой акации, цветущей у здания станции; бабочки садились на протянутые к ним ладони, а воробьи прямо у них на ногах устраивали разборки хлебных крошек. И американские солдаты не отводили взгляда, как их соотечественники, а старались, как могли, часто сглатывая застрявший в горле горячий ком.
«Мой дорогой сын! Мы уже шесть дней живем здесь, в этом бункере. Здесь все мы: твой папа, пять твоих маленьких сестренок и братишка и я, — закончим свою жизнь как национал-социалисты, единственно возможным и достойным способом… Мир, который настанет после ухода фюрера и национал-социализма, не стоит того, чтобы в нем жить; поэтому, уходя из жизни, я возьму с собой и детей. Им будет плохо в той жизни, которая настанет после нас; поэтому милостивый Бог простит меня за то, что я сама дам им избавление… Дети ведут себя чудесно! Они обходятся без всякой помощи в этих странных обстоятельствах. Сами укладываются спать, сами умываются, сами кушают — и всё без плача и хныканья. Бывает, что снаряды рвутся прямо над бункером, и тогда старшие прикрывают собой младших… У нас теперь только одна цель: быть верными фюреру и умереть вместе с ним; ведь то, что мы можем окончить жизнь рядом с ним, — это милость судьбы, которой ни в коем случае нельзя пренебречь!.. Каждый человек должен когда-то умереть, и кто знает, что лучше: жить недолго, но достойно и умереть мужественно или терпеть долгие дни позора и унижений!..»
О чем было еще спрашивать?! И все-таки… Неужели прямо сейчас и… навсегда?!
— Послушай меня, — мягко начал Лей. — Вы шесть лет ждали ребенка; этим нельзя рисковать. Так что жизнь сама за тебя решила.
— Решили за меня, как всегда, вы, — усмехнулся Шмеер. — А я слишком к этому привык. Хотя и не всегда понимал… понимаю, — неожиданно поправился он.
— Не понимаешь, почему я решил сохранить жизнь свидетелям, не приказав обесточить подъемник? — прямо спросил Лей. — Но это не я, Руди. Это Бог. Раз мы проиграли, значит, Бог передумал и отнял у нас шанс. Теперь он дает его нашим противникам. Посмотрим…
Шмеер был поражен:
— Вы хотите сказать, что если Бог дает шанс нашим врагам, то… то вы…
— То я тем более обязан был это сделать. — Лей улыбнулся. Потом, глубоко вздохнув, он закрыл глаза и долго сидел так, точно пережидая или вспоминая что-то. Шмеер тоже сидел молча, порой поднимая глаза и печально вглядываясь в лицо человека, навсегда сделавшегося главным в его жизни.
Это и стало их прощанием.
К «мерседесам», сбавившим скорость, чтобы объехать воронку, метнулась женщина, забила ладонями в стекло. Адъютант, приоткрыв дверцу, послушал, что она кричала.
— Что случилось? — пробормотал Лей, спавший на заднем сиденье.
— Просит пристрелить кого-то… О Господи! — адъютант быстро захлопнул дверцу. — Да у нее там… мальчишка…
Лей посмотрел в окно машины. На обочине, метрах в двадцати от края воронки, прыгали и визжали две девочки, а около них лежал на боку мальчик лет тринадцати, рядом с кучкой чего-то красно-синего. Лей присмотрелся. У ребенка был осколком разворочен живот. Девочки тоже были в крови; их белые одинаковые переднички оказались по-разному раскрашены красным.
— Ради бога, господин офицер… ради бога, — кричала мать, стуча в окно машины. Увидев вышедшего Лея, она кинулась к нему, уже без слов, показывая в сторону детей.
Мальчик был жив, он дышал и скрипел зубами. Он только издали выглядел ребенком: вблизи у него было лицо старика. Очевидно, он лежал так уже два или три часа, и столько же мать и сестры сходили возле него с ума.
Все понимали, что это агония, которая страшно затянулась.
— Уберите их, — велел адъютантам Лей.
Один поднял и унес девочек; другой, обхватив правой рукой голову женщины, повернул к себе ее лицо.
Лей, опустившись на колени, быстро вложил в полуоткрытый рот ребенка капсулу, которую дал ему фюрер, и ладонями сжал ему челюсти. И почти сразу ощутил на своей руке долгий выдох облегчения.
Он снял куртку, завернул в нее тело и отнес к «мерседесу».
— Садитесь на заднее сиденье с детьми, — сказал он женщине. — Я поеду в другой машине и повезу вашего мальчика.
Но я никогда не понимал смысла… Без сознания ядом не воспользуешься, а в сознании я предпочел бы умереть от пули.
— Почему ты так говоришь?.. За Гретой ты признал это право. Она ушла от тебя, чтобы сохранить детей, а я вернулась… Мы обе с ней за них все выбрали. В тридцать девятом.
— У меня в Германии еще четверо.
— Дети Лея — это не дети Геббельса!
— Дети все одинаковы.
— Не лги! — вдруг закричала она, срываясь с места и ударяя кулаками ему в грудь. — Не смей мне лгать! Не смей! Лгать! Мне!.. Правила поменяются! Если моих детей и не бросят в печь как дрова, то жизнь у них будет такая, что я лучше задушу их своими руками, вот этими… руками… — она продолжала бессильно барабанить ему в грудь, как в стенку.
Сегодня поздравить фюрера с пятидесятишестилетием собралось почти все руководство, и все ясно сознавали, что это — в последний раз.
Но во всех глазах стояло: «При чем здесь я?!»; «Какое это имеет ко мне отношение?!»; «Я не расстреливал! Я не вешал! Я не жег! Я не пытал!»
Нацизм и коммунизм похожи друг на друга, как два растения в период вегетации. Но вы правы: у них разные корни, значит, и плоды будут разные.
Каких разных людей порой соединяет рука палача!.