автордың кітабын онлайн тегін оқу  Две жизни одного каталы

Александр Куприн

Оглавление

Часть первая

Свободен как ветер

Душным воскресным вечером в середине лета 1982 года завизжали-заскрипели тросы, закрутились ржавые шкивы на тяжелых металлических воротах огромного мрачного здания на улице с неприятным названием Силикатный проезд. Московский СИЗО №3 принял внутрь голубой, ничем не примечательный микроавтобус РАФ. Случай довольно редкий — обычно в эти ворота въезжают и выезжают однотипные серые грузовики-автозаки. Из рафика вышли шестеро в гражданской одежде, причем один из них — грузный мужчина с номенклатурным лицом — был в наручниках. Арестованного повели в карантин, трое из сопровождавших вернулись в машину, а двое старших остались внутри. Минут сорок полковники заполняли бумаги и куда-то звонили по телефону. Но, наконец, вышли и они, вновь истошно взвизгнули тросы, ворота отъехали, и голубой микроавтобус, выскочив на Звенигородское шоссе, помчался к площади Дзержинского в известный дом №2, что расположился прямо за спиной Железного Феликса.

Смежники

Когда-то здесь располагались то ли конюшни, то ли казармы какие-то. Потом, конечно, тюрьма. Но позднее, при Сталине, начали достраивать этажи и расширять — получился МУР. На самом деле, здесь расположено много служб, да, собственно, и все столичное управление внутренних дел находится в этом же здании. Был тут и милицейский музей даже, да закрылся года три назад. А уголовный розыск занимает лишь одно крыло, но обыватель все равно называет это здание МУРом.

— Разрешите, товарищ полковник?

— Да-да, заходи. Тут тебя с утра двое из ларца ищут!

— Из какого ларца, товарищ полковник?

— Из того, что справа от «Детского мира». Не могут без нас, понял? Чуешь? — вдруг спросил он, повел носом, и на лице его отразилось омерзение. — Одеколон! Уже час как ушли, а он все висит…

Начальник отдела был в некотором смущении и к тому же, как это частенько бывало, мучился похмельем. Ему было неловко отвлекать своего лучшего опера на дело, к которому угрозыск не имел отношения.

— Короче, Долин, хотят они твоего человечка на пару-тройку дней. А нужен он им для внутрикамерной разработки важного клиента, думаю, по хлопковому делу кого-то привезли, — закончил он.

— Которого из моих?

— Ну, того же, с которым они прошлый раз работали, не помню псевдоним.

— Немец! Но он же шпилевой, а у них сейчас самый сезон. Навряд ли он в Москве.

— То есть ты хочешь сказать, что местонахождение собственного агента тебе не известно?

— Найду. А куда они его — в Лефортово?

— Нет. В нашу пересылку, в СИЗО №3. Не знаю, зачем — наверное, прессовать хотят. В Лефортово-то какой пресс? А сроки их, видно, жмут — вот и решили ломать пассажира об колено. Прогнать через наши уголовные ужасы, жути привить. Возьми вот листочек — тут они написали телефонный номер. Как найдешь Немца, сразу звони и передай его смежникам. Все бумаги для СИЗО, инструктаж и прочее они сделают сами.

Номер, однако, Долину не понадобился — у кабинета его уже ждали двое с полупрозрачными рыбьими глазами. По этим ничего не выражающим глазам в сочетании с неброской, но всегда аккуратной одеждой опер с пятидесяти шагов безошибочно определял чекистов — не было даже смысла спрашивать удостоверение.

— Вам, очевидно, начальник уже сказал о нашей, — старший выдержал короткую, но выразительную паузу, — просьбе?

— Сказать-то сказал, но тут такое дело, — притворно вздохнул Долин, — агента, скорее всего, нет в Москве.

В глазах старшего мелькнула растерянность, а младший вздрогнул всем телом и рефлекторно мотнул белесой головой. Тут-то его Долин и вспомнил.

— То есть как это — нет в Москве?

— Ну так. Он же «катала». Или «шпилевой». Короче, картежник-мошенник в нашей классификации. А сейчас лето. Сезон отпусков. Скорее всего, он в Ялте или Сочи. Не отдыхает. Работает.

— Это абсолютно… это совершенно невозможно! — затараторил, заикаясь от неожиданности, блондин и вдруг замолк под тяжелым взглядом старшего. Оба вышли, поговорили минуту в коридоре и вернулись.

— Значит так, майор. Сегодня до полуночи нужно кровь из носа найти агента! Оставляю машину, и вот, товарищ Романов тоже остается вам в помощь. Я иду к руководству и попрошу, чтобы вас сегодня не отвлекали. Езжайте прямо сейчас.

Обреченно вздохнул старший оперуполномоченный отдела «А» (агентура) Долин, собрал все горящие, текущие и неотложные бумаги со стола, запер их в сейф, опечатал его, закрыл кабинет, вдавил в пластилин специальный шнурочек, прижал его персональной печатью и поплелся за кэгэбэшником вниз. Год назад его точно так же вызвал начальник и приказал срочно найти информатора, в совершенстве владеющего игрой в длинные нарды. Именно в длинные. Оказалось, что нужно это было кэгэбэшникам — забрал Немца тогда вот этот блондинистый хлыщ с признаками эпилепсии. Три дня агент просидел в Лефортово, играя в эти самые длинные нарды с каким-то важным обрусевшим иранцем, попутно выводя того на нужные разговоры.

«Вот же сучье племя, — горько размышлял Долин, устраиваясь на заднем сиденье, — халявщики гнидные». И спросил участливо:

— Чем же так приглянулся вам мой долгоносик?

— Ооо! — непрофессионально затараторил Романов. — Это уникум! Ведь я, как вы помните, уже с ним имел дело. Аудиоматериалы слушал, транскрипты читал. Он же любого разговорить может! Мягкий напор, юмор, участие, ирония… Изумительно сработал у нас в Лефортово. Просто блестяще. Вот и теперь мы очень на него надеемся. Нами задержан крупный взяточник, который все отрицает. Вообще все. Разработана оперативная комбинация, в центре которой окажется ваш человек. Он, повторюсь, в прошлом году произвел на нас большое впечатление.

— Но ведь каталы все, поголовно все, такие! Уболтать, расположить к себе и приголубить — их жизнь, их хлеб. И этот точно такой же, как остальные. Ничто его не выделяет от прочих. Ну, может, английская школа и МГУ, — и добавил лукаво, глядя в сторону: — А хотите, я передам его вам?

— Это, к сожалению, невозможно, — горько вздохнул кэгэбэшник. И замолчал.

«Вот же тварь. Конечно, невозможно — ведь для меня он уже будет расшифрован! Халявщики. Как есть, халявщики. Привыкли работать с инициативниками — с теми, что сами просятся стучать на начальство, соседей, друзей… А вот вора зацепить не можем, картежника не можем, — злорадно думал Долин, глядя на проплывающее за окном Садовое кольцо, — эх, хоть бы этот паразит оказался дома!»

Немца он завербовал четыре года назад на скупке краденого. Материал был изначально тухлый и до суда бы не дошел — дубленка та была куплена у фарцовщика, и доказать, что катала знал о ее криминальном происхождении, было почти нереально. Тем не менее шпилевой перепугался — очень уж ему не хотелось испортить репутацию, загремев на нары по «барыжной» статье, и он скрепя сердце дал подписку о сотрудничестве с угрозыском. Уголовку прекратили, а в братву осторожно пустили слушок о том, что задержанный молчал как камень и таким образом развалил дело. Информации агент давал немного и всегда по иногородним, зато охотно соглашался раз в год двое-трое суток отработать в камере, поднимая себе таким образом блатной авторитет.

— А что же делать будем, если не найдем Немца?

Гэбэшник за рулем вновь нервно затряс головой:

— Нет, нет и нет! Это совершенно невозможно! Вы не представляете, какого масштаба проблема возникнет. Надо найти.

— Может, вам другого подогнать?

— Не нужен другой. И в оперчасти СИЗО есть другие — и у нас есть. Нужен ваш — мы знаем его в работе.

— Это я понял, но будьте готовы к тому, что в адресе его не окажется.

И вновь белесый залопотал, затряс нервно башкой и чуть не врезался в стоящую на перекрестке машину. Долин мгновенно нарисовал в голове картинку совещания в большом кабинете на третьем этаже здания, что выходит на площадь Дзержинского — угрюмые начальники негромко обсуждают тупиковое дело, вдруг откуда-то тянется вот эта рука, что сейчас сжимает руль. Романову дают слово, и он сбивчиво рассказывает о ментовском чудо-агенте.

— Ну что же, товарищи… К сожалению, выбора большого у нас нет. Действуйте, — вздыхает председатель, и все с ненавистью смотрят на выскочку.

Может, и не так все происходило, но от слов «в адресе его не окажется» на вспотевшей шее водителя выступили красные пятна. Долин, впрочем, тоже нервничал — они уже подъезжали к дому на Фрунзенской, где жила мать Немца.

— Стой! — разом перейдя на «ты», вдруг закричал он. — Стой и прижмись! Вот же он, голубчик, идет!

Немец

Ну да, Немец. Так велели подписываться. А что, позвольте спросить, делать? Как работать без прикрытия? Я не открою секрета, если скажу — все стучат. Ну, или почти все. Тут важно правильно и по профилю продаться. Что значит по профилю? Ну вот я, к примеру, по ментовской классификации, «катала» или картежник-мошенник (почему «мошенник»? Почему сразу безапелляционно мошенник?). Так вот, мой уровень — МУР. Но не весь, а элитный отдел «А». Эти отмажут, если что. У них большие отмазывательные возможности, каковыми не обладает никакой региональный, скажем. Фрунзенский райотдел. Не годится мне и ОБХСС — 147 статья УК («Мошенничество»), по которой мне суждено прилипнуть, — не их линия. Да и не любят бэхээсников внутри милиции. Так что когда меня взяли с дубленкой, которую я сдуру купил у этого склизкого фарцовщика Стасика, то неизвестно, кому повезло. Давать подписку о сотрудничестве, а потом подстукивать, конечно, неприятно, но это необходимое зло в моем деле, тем более что стукачества в чистом виде тут нет — просто передаешь слухи, циркулирующие в нашей среде, и подписываешь этим псевдонимом. Так вот об отмазках — год назад приняли меня в свердловской гостинице «Юбилейная» прямо за игрой. Бесхитростно, по-уральски, отпиздили и закрыли ни за что. Трое суток коллекционировал я вшей, а как только отпустили — спортивной походкой поспешил на ихний Главпочтамт и с межгорода дозвонился до куратора своего. Что вы думаете — свердловские менты отстали в секунду! И паспорт вернули в тот же день! Тут главное не расшифроваться перед мусорами, перетерпеть и при первой возможности позвонить в МУР Долину. Фамилию эту от меня никто услышать не должен. Ни в коем случае нельзя ссылаться на нее при задержании, где бы оно ни случилось. Перетерпеть, позвонить — получить отмазку. Так это работает. Не от всего отмажут, конечно. Вот если я обкатаю в буру члена Политбюро, например, то сидеть мне не пересидеть. Ну и от иностранцев надо бежать как от чумы. Это общее правило всех шпилевых — держаться подальше от иностранцев и от ведомства, которое их опекает. Поначалу я и не знал об этом. Правда, иностранец иностранцу рознь.

Вот, помню, захожу как-то в туалет на первом этаже ялтинской «Тавриды», вижу: два мусора в гражданском с энтузиазмом и воодушевлением метелят армяна. Тут догадаться легко — бьют привычно, довольно сильно, но так, чтобы без синяков. Я проследовал мимо по своему дельцу, а когда вышел из кабинки, ментов уже не было — у умывальников горько плакал армян, но не от боли, а от обиды.

— Инча? — спрашиваю. Типа «что такое» по-армянски.

— Я никакой не армян, а саудовский, бля, арав! Это, — говорит, — менты меня отдубасили!

— Может все же — араб?

— Нет! Не откажите проводить меня до номера. Похоже, вы гражданин приличный, а у меня голова кружится.

Чего ж не проводить? Человек араву друг, пусть и саудовскому. Поднялись мы в его люкс — он любезно предложил мне выпить, но я честно сказал, что в гостинице по работе. Потому выпить никак не могу.

— Удивительное совпадение! И я тут по работе. Я принц, член королевской семьи. А приехал сюда, чтобы встретиться с товарищем Брежневым. Мне сказали, что он сейчас в Ялте.

Что ж, думаю, все более-менее закономерно. Вот я, к примеру, никакой не принц, но если вдруг нестерпимо сильно захочу встретиться с Брежневым, то тоже имею все шансы быть отпизженным в туалете людьми в штатском. Ничего тут удивительного нет.

— А зачем вам, извините, Леонид Ильич?

— У меня к нему поручение от короля Фахд Аль Сауда.

— Боюсь, что это слишком высокие материи для такого простого человека, как я. Может, в картишки?

— Ни боже мой!.. Но у меня есть нарды.

Сели мы на балкон играть, и принц рассказал мне свою печальную историю. Заселился он третьего дня в номер, отужинал сытно да и лег себе спать. Вдруг среди ночи врываются мусора и устраивают натуральный шмон. А один из них что-то кричит принцу по-армянски. За своего, дурак, принял. Неудивительно с учетом характерной физиономии принца.

— Я ему говорю — не понимаю армянского, а он обиделся — и ногой меня в живот! Тут и другие навалились. Я отлежался, а утром поехал к главному милиционеру на прием. Тот давай извиняться — это, говорит, был всесоюзный рейд по отлову проституток, ничего поделать нельзя. А избили-то, говорю, меня за что? И синяки показываю. Он закричал в телефон — уволить! И, наверное, уволил вот этих двоих, что меня в сортире плющили. А вы как думаете, Брежнев сейчас в Ялте?

— Надо газету в холле посмотреть — там будет написано.

— А если он в Ялте, у него в номере тоже шмон был?

— Навряд ли. Кого там искать? Ведь Леонид Ильич, извините, в возрасте…

— Ну, как сказать, как сказать… Вот наш король тоже далеко не юноша, но…

И так, в приятной содержательной беседе я проиграл всю наличность, часы и печатку. Печатку, надо заметить, не простую, а с двумя выдвижными штырьками. Ими можно было метить карты прямо в процессе игры — один давил звездочку, второй — крестик. Известный ереванский мастер Левон Галстян специально для меня его изготовил за деньги немалые.

И вот что удивительно — примерно через неделю гоняю я шары в бильярдной «Интуриста», смотрю — заруливает крымский положенец Рантик Сафарян с моим принцем под ручку, и оба непринужденно трут между собой по-армянски!

Вот такие в нашем деле встречаются иностранцы — саудовские армяне. Подальше от них! Подальше.

Так вот, за Долина, дай бог ему здоровья. Я считаю, что мне с ним повезло — особо не дергает, воспитывать не пытается. Раз в год я на два-три дня захожу в ИВС — так теперь КПЗ называется. Мне это не западло, где-то даже для авторитета полезно. Впрочем, больше одного раза за 10—12 месяцев идти в камеру я никак не могу: примелькаешься у «синих» — те быстро смекнут, что к чему. Пришить — не пришьют, но передадут свои подозрения на волю, а в шпилевом деле СССР большой лишь на глобусе — на самом деле, загаситься нигде не получится. Работать игровые больше не дадут: будут гнать с южных и балтийских пляжей, из баров, ресторанов, аэропортов… да отовсюду, где трудовой катала мог бы выцепить жирненького лоха. Но самое страшное даже не это. Самая печаль в том, что больше никак нельзя попасть на зону! Если «синие» уже что-то подозревали, а с воли подтвердили — дела херовые. Забьют под шконку, а то и вовсе жизни лишат. А ведь тюрьма — всегдашний спутник каталы. Она незримо где-то рядом, иногда за спиной, иногда за поворотом. Эх-эх, грехи наши тяжкие — не слушал я маму. Так вот, кстати, послала меня матушка в аптеку с рецептом — иду, головой верчу, солнышку радуюсь. Вижу — тормозят. За рулем какой-то белесый пидорского вида, на заднем сиденье он — Долин. Тьфу, как некстати.

Долин

— Никуда не поеду, — отрезал Немец, — во-первых, мама ждет лекарства, во-вторых, у меня в кармане лежит билет в Ригу. Я планировал провести заслуженный отпуск в Юрмале. Нервы, знаете ли, ни к черту! Какая тюрьма? Зачем тюрьма? Вы позволите, — обратился он к белесому с рыбьими глазами, — поговорить нам с гражданином Долиным приватно?

Романов заторопился выйти из авто, но оба — и Немец, и Долин — оказались проворней. Кто знает эти кэгэбэшные машины — там, поди, пишется каждый пук. Они направились в подъезд, вышли во внутренний двор на противоположной стороне здания и уселись на скамеечку.

— Это абсолютно невозможно! Неужели не понятно? «Тройка» ведь — пересыльная тюрьма, вы чего! Из нее осужденных раскидывают по зонам. Как я могу оказаться там на трое суток, а потом вдруг материализоваться в «Космосе» или «Белграде»? Это же перст указующий!

— Слушай, — в большом смущении отвечал опер, — как я понял, они соберут зэков из области и совсем другой окраски — хулиганов там, мокрушников бытовых, шушеру всякую… никого из твоей категории там не будет — хуета одна. Я чекистов сам не люблю, уж поверь, но насчет шифровки у них всегда было надежно. Нет причин за это переживать. Там чалится какой-то партайгеноссе из Краснодара, кажется. Он взяточник, но отказывается говорить, где затупиковал бабло. Тебе надо к нему принюхаться, а там уж как покатит. Иди домой — отдай таблетки и переоденься в треники какие-нибудь. Билет пропавший тебе компенсируем — полетишь обманывать трудящихся за счет МУРа.

— Что? Как? Где он? Убежал? — Романов вновь пришел в предынфарктное состояние.

— Да нет. Спустится сейчас. Переоденется и вернется.

— Да не вернется он! Я этот дом знаю — тут шесть выходов! Зачем было его отпускать?

Опер не удосужил его ответом. Немец действительно воспользовался боковым выходом, вышел к дороге метрах в ста впереди и поднял руку, голосуя.

— Вон он! Убегает! Такси ловит! — заблажил чекист.

— Все правильно говоришь. Заводись и подъезжай, как бомбила.

Романов цокнул языком, подъехал и подобрал пассажира. С Немцем в салоне он совершенно успокоился и решил вновь перейти на «вы»:

— Вас, Валерий Эдуардович, на Петровку или, может, в какое другое место подбросить?

— На Петровку, — горько вздохнул майор.

— Я очень попрошу, позвоните по номеру, что вам дали утром, и скажите, что я буду на месте через 40 минут.

— Что ж, через 40 минут в камеру меня? — охнул с переднего сиденья Немец.

— Ну что вы, что вы! — затараторил Романов. — Вовсе нет! Сейчас проведем инструктаж, посвятим вас, так сказать, в суть дела. Потом пообедаем и уж тогда…

И белый «жигуль», высадив майора, помчался дальше, унося двух прекрасно образованных москвичей из приличных семей. Один из них пребывал в оргазмическом восторге и был полон изумительных карьерных ожиданий, в то время как второй испытывал глубокую печаль, тревогу и раздражение.

— Вот же сукин кот! — с оттенком восхищения размышлял Долин, отпирая кабинет. — Май в Ялте провел, а теперь, значит, в Юрмалу намылился. Ох, не тем я занимаюсь, ох, не тем…

Но, увы, ничего другого он не умел. Розовощеким 21-летним юношей выпустился он из Омской высшей школы милиции — уникального для СССР учебного заведения, куда можно было поступить сразу после школы и через четыре года казарменного обучения выйти с дипломом юриста. Молодой Валера Долин начал службу в ОВД Китай-Город, отличился при расследовании взрыва в метро зимой 1977 года и вскоре перешел на работу в МУР. Во время Олимпиады-80, заподозрив жену в измене, он начал процедуру развода, и в этот же период его чуть не уволили из органов — при задержании он сломал подозреваемому ключицу. Как это часто бывает, подозреваемый оказался не при делах, перешел в свидетели и начал жаловаться. Скандал удалось загасить, но от работы по уголовным делам его перевели в более спокойный агентурный отдел.

В отделе «А» он сначала занимался ворами в законе, и это вскоре приелось. Настоящие, почитающие традиции москвичи-воры или, как их следует правильно называть, Воры — люди очень пожилые, промотавшие всю жизнь по зонам, этапам да пересылкам, часто страдающие туберкулезом и в большинстве не опасные. В МУРе на эту публику велась картотека: метрики, список статей и обязательно — где и когда коронован, кем рекомендован и кто из авторитетов присутствовал на короновании. «Законник» — титул зыбкий, часто оспариваемый другими Ворами — тут важно соблюсти все детали, иначе можно легко скатиться в «апельсины» — раскоронованные либо получившие титул левыми путями — подкупом авторитетов и прочее. Довольно сложно было отслеживать молодых и дерзких грузинских Воров — они сыпались откуда-то, как цыплята из инкубатора, и было их непропорционально много. «Грузины» — очень мобильная, дерзкая, плохо поддающаяся оперативной разработке категория. Именно на них были задействованы почти все усилия группы. За пару лет работы Долин почувствовал, что подустал — в характере прочно поселился угрюмый сарказм, а речь навсегда засорилась воровским жаргоном. Частенько, опрашивая какого-нибудь уголовника, майор ловил удивленный, вопрошающий взгляд исподлобья — где ж ты, мусорок, так лихо феню освоил? На каких этапах, в каких пересылках?

Романтика и азарт первых лет улетучились — на смену им пришел опыт. И хоть майор справлялся и показатели у него были совсем неплохие, но появилось ощущение рутины, и, значит, пришло время что-то изменить. Тут как раз началось формирование группы по борьбе с картежниками-мошенниками, и Долин, не раздумывая, ушел туда старшим. Контингент, по которому работала эта группа, был совсем другой — здоровый, следящий за собой, модно одевающийся и профессионально улыбчивый. Никакого воровского омерзения к ментам они не испытывали — легко шли на контакт, много и непринужденно болтали. Проблема в работе с ними лишь одна — потерпевшие. Их как бы не существует! От агентуры идет огромный вал информации о невероятных суммах, проигранных в катранах — специально оборудованных для игры квартирах, в поездах, в номерах гостиниц и на пляжах — но при этом нет обращений от потерпевших! Не заявляют трудяги, молчит проигравшая последний рубль интеллигенция, и уж совсем невозможно выдавить хоть слово из сильных мира сего — ведь те еще и за карьеру трясутся.

Легче всего шпилевым работается с работягами. Буровой мастер, отпахав десять месяцев на Севере, летит себе погулять на южном берегу Крыма, но на беду имеет пересадку в Свердловске. И вот раннее-раннее утро в аэропорту Кольцово столицы Урала. У секции прибытия с выражением безразличия на лице прогуливается известный свердловский катала Зима. Тут же крутится Васька-Симфония. Васька три месяца как откинулся и тоже ждет прибытия рейса из Сургута. При щуплом телосложении он имеет очень серьезный воровской авторитет — прогнать его никак невозможно, и вот они стоят в хилой группке встречающих, косясь друг на друга.

Зачем же известные каталы, прервав нежный предутренний сон, приехали в аэропорт встречать буровиков-нефтяников? Ответ прост — работа. Непростая, филигранно тонкая психологическая работа по изъятию дензнаков у вахтовиков Севера. Грамотный, хорошо подготовленный катала знает назубок фамилии всего геологоразведочного и прочего северного начальства, помнит названия улиц Нефтеюганска, Ноябрьска и прочих мест, где он никогда не бывал. Он легко заводит и поддерживает разговор с работягой-бурильщиком и прямо в такси начинает тонкое разводилово…

А вот и сургутский рейс. Самый заметный пассажир — вон тот в меру пьяный газовик-бурят. У него красное лицо, наполеоновский взгляд и безумная, невообразимой высоты норковая шапка-формовка. Он что-то требовательно кричит и машет руками.

— Сладенький, — вполголоса с нежностью говорит Зима и радостно направляется к отпускнику. Сейчас он представится снабженцем «Сургутнефтегаза», скажет, что лицо бурятское кажется ему знакомым, засыплет фамилиями, задурит, наврет, что встречает начальника из Москвы, да самолет задерживается, предложит коньячок в своей машине — скоротать время до посадки на симферопольский рейс…

Трех часов хватает уральскому шпилевому, чтобы полностью освободить победителя социалистического соревнования от денежных знаков. Буровику выдаются 100 рублей на обратный билет и хорошую выпивку. В Крым сегодня никто не летит, но и в линейный отдел милиции вахтовик-исследователь недр ни за что не обратится — стремно, стыдно, противно. Лучше еще накатить, забыть всю историю и поскорее оказаться дома в поселке газовиков — там, где над бараком всполохами мерцает северное сияние. Только надо что-то придумать, чтобы мужики не смеялись да в экспедиции не узнали…

Бывали случаи и вовсе поразительные. Не так давно знаменитый харьковский шпилевой «Доктор» со своим ковщиком — помощником, «заряжающим» колоду — в московском катране умудрились за двое суток игры раздеть под ноль заслуженного ученого-ракетчика, только что награжденного Ленинской премией. Лауреат трижды бегал в сберкассу, просадил все до копеечки, но даже после этого категорически отказывался писать заяву! Впрочем, его-то как раз можно понять…

В первые месяцы новой работы Долин испытал настоящий шок, когда ему приоткрылась степень проникновения «игровых» во все сферы советского общества — каталы свободно вращались среди актеров, писателей, композиторов. Ученые, особенно занимающиеся точными науками, генералы-военные, работники совторговли — да многие в скучающей номенклатуре любили поиграть в преферанс, нарды, бильярд и даже в шахматы. Да, есть среди катал и шахматисты! Денежные ставки среди этих далеко не бедных людей сначала были просто стимулом, придающим дополнительную остроту. Ведь все знают, что зеленое сукно игрового стола после трапезы — исконно русская традиция, а деды на фантики не играли. Просадить состояние, растратить казенные деньги и застрелиться — тоже вполне в отечественном характере, но в советское время этот пережиток удалось преодолеть путем полной отмены состояний и свободного хождения огнестрельного оружия. Со временем умные разговоры затихают, на кону появляются денежные знаки, и вот уже на генеральской даче между членкором АН и народным артистом можно заметить солидного седовласого гипертоника, известного игрокам как снабженец артели «Уралзолото», Станислав Игоревич. На самом же деле, это Гарик Тифлисский, четырежды судимый и весьма авторитетный катала из Зугдиди. Но игровая номенклатура хоть и догадывается, что не так прост этот грузин, тем не менее его нежно любит. Да и как не любить — в профессиональные разговоры «снабженец» не лезет, никаких вопросов не задает, никогда не просит продвинуть в карьере двоюродных племянников и с удовольствием одолжит бабла под один процент в день. И таких гариков в столице было немало — их всегда можно встретить в ресторане ЦДЛ, в Сандунах, на открытии недели Итальянского кино — всюду, где не впадло появиться человеку со статусом, именем и деньгами.

Побочным эффектом назначения старшим по борьбе с картежниками стала стремительно возросшая популярность майора. Не проходило недели без того, чтобы кто-то из партноменклатуры не обращался к нему с приватной просьбочкой — не возбуждая уголовного дела и без огласки помочь вернуть деньги, проигранные придурком-сыном, мужем дочери или еще каким-либо отбившимся от рук родственником. Иногда, если это можно было сделать без засветки источника, майор помогал, но чаще отказывал, причем делал это совершенно спокойно — ведь даже просто обратившись с такой просьбой, звонивший себя уже дискредитировал, замарал и унизил. Никаких неприятностей в будущем от него ждать не следует.

В кабинете Долин открыл сейф, достал текущие бумаги и углубился в чтение.

Дверь приоткрылась, после чего в нее, имитируя вежливость, два раза стукнули, и вошел утренний гэбэшник — начальник Романова.

«Вот же скоты. Чего ж им еще надо?» — подумал опер и приветливо осклабился.

— Тут такое дело, майор, — чекист сел напротив, — мне нужно личное дело вашего агента.

— Посмотреть?

— Послушать.

Долин пару секунд вопросительно смотрел на полковника и вдруг понял. Личное дело, в отличие от «Рабочего», содержит реальное имя и данные агента. Поэтому оно носит гриф «совершенно секретно». Всякий заглянувший в это дело обязан расписаться на специальной странице и обозначить, по какой причине этот сотрудник сует свой нос в святая святых. А этот хитросделанный, значит, хочет, чтобы я просто пересказал дело, и тогда ему не нужно будет обозначаться и расписываться — ведь он его не читал и даже в руки не брал! Вот же ушлая росомаха — опечалился Долин. Но делать нечего — в МВД идет чистка, и ведут ее как раз вот эти с водянистыми глазами. Не время ссориться и качать права. И Долин открыл дело.

— Зовут его Панченко Александр Захарович. 1949 года рождения, уроженец города Москва. Закончил спецшколу с углубленным изучением английского языка, затем филологический факультет МГУ. В 1972 году осужден по ст. 144 УК РСФСР на 4 года лишения свободы. Срок отбыл полностью. Оперчастью колонии УЩ/62 характеризуется негативно — от работы уклонялся, играл в азартные игры, помещался в ШИЗО, общался исключительно с отрицаловом, — и, поймав вопросительный взгляд чекиста, пояснил: — С отрицательно настроенной частью осужденных. С блатными.

— А за что конкретно был осужден ваш подопечный?

— Это была довольно громкая квартирная кража в высотке на Котельнической. Он спланировал ее от начала до конца, но сам не участвовал и был осужден как наводчик. В дверях квартиры потерпевшего стояли очень сложные замки производства Швеции — это позволило хозяину считать, что проникнуть туда невозможно. Панченко приготовил два массивных деревянных бруса нужной длины, купил две телогрейки с сапогами и гидравлический домкрат. Исполнители с этими бревнами на плечах, имитируя ремонтников ЖЭКа, беспрепятственно прошли мимо вахтера, поднялись на 11-й этаж, уперли один брус в собственно дверь, второй — в кирпичную стену напротив, посередине вставили гидродомкрат и прокачали его. Отжатая дверь открылась внутрь вместе с импортными замками. «Рабочие» занесли свой инвентарь, прикрылись и основательно выпотрошили квартиру.

— Постойте! Квартира Фридмана? Что-то припоминаю. Там же польские злотые фигурировали.

— Да. От ваших тоже кто-то работал по этому делу. Только не Фридмана, а Фельдмана. Это отчим моего агента.

— То есть как? А зачем тогда?

— Видите ли, в приговоре об этом ничего нет, и сам агент ни при каких обстоятельствах об этом говорить не станет. Как, впрочем, и про срок. Я полагаю, что там что-то внутрисемейное — возможно, Фельдман унижал его мать, и это наложилось на психику, а может, что-то еще. Во всяком случае, материального интереса тут не было — он не взял ни одной вещи от исполнителей. С учетом молодости и первой судимости получил минимальный срок и отбыл в зону по громкому, красивому по понятиям делу. Это позволило ему примкнуть к ворам и чалиться довольно комфортно. Как я понимаю, всю отсидку он просто совершенствовался в картах, нардах да шахматах. Освободившись, вернулся в Москву. Работает на пляжах, в гостиницах и катранах. У меня нет данных о его работе в аэропортах либо на транспорте. В уголовном мире имеет кличку «Студент». В течение трех последних лет задерживался УВД Свердловска и ЛОВД Симферополя за малозначительные правонарушения, но был отпущен после нашего вмешательства. Не женат.

— Ну а какие-то уязвимые моменты? Сильная привязанность, употребление наркотиков, гомосексуализм?

— Нет. Ничего этого нет. Психологическое воздействие на него не даст результатов, да и ни к чему это. Агент занимается спортом, очень эрудирован и рационален.

— А кто родители?

— Мать — в девичестве Фальк, дочь какой-то репрессированной немецкой баронессы. Профессор, специалист по мертвым языкам.

— То есть?

— По древним, умершим языкам. Отец был известный хирург, доктор наук.

— Развелись?

— Нет. Отец диагностировал у себя рак, написал письмо жене и вколол в вену смесь морфина с каким-то коктейлем ингредиентов.

— Да вы что! Это очень интересно! А вы не в курсе, это был лидокаин или какие-то препараты натрия, что он замешал с морфином?

— Откуда ж мне это знать? — растерялся опер.

— Ну, спасибо, майор, — чекист с усилием поднялся, — мы отберем подписку о неразглашении по окончании нашего мероприятия. Большая просьба — не задавать вашему источнику никаких вопросов.

— Так я и в прошлый раз не интересовался! Хотите заглянуть в мой сейф и посмотреть, сколько у меня своих срочных, горящих и неисполненных материалов?

— Да-да… — думая о чем-то своем, ответил полковник, — у всех у нас…

И вдруг спросил, глядя Долину прямо в глаза:

— А получится у него? Как ты думаешь?

Тут же, словно очнувшись, отрешенно махнул рукой и, сгорбившись, не прощаясь, вышел.

«Ох ты ж, боже мой, — загрустил опер, — кого же они там закрыли? Какой-то невиданный шухер. И меня припутали, мрази».

Ему передалась эта нервозность «смежников», работать расхотелось совсем, и, закрыв кабинет, Долин отправился прочь от Управления. Как всегда в подобных случаях, он неспешно побрел по Бульварному кольцу к дому бывшей жены. Позвонил, поцеловал в щеку и, не глядя, нашел ладонью головку дочурки.

— Папанька! Папанька пришел! — верещала та.

Через полчаса в сквере, что делит бульвар надвое, он угощал ее мороженым, слушал звонкий смех, и вся усталость, все проблемы и тревоги дня съежились, свернулись внутрь обертки от эскимо и полетели в урну. Долин смотрел на дочку, а по лицу его бродила бессмысленная счастливая улыбка.

Начало

Ну как началось… Да, наверное, в школе еще, с подкидного. Потом дворовые игры — бура, свара, очко. В универе, конечно, преферанс. О, эти бессонные ночи за игрой и первые, невеликие пока деньги… Мухлевать? Неприятное, неправильное слово. Я называю это — относиться к игре творчески, с выдумкой и фантазией. Творчество началось после университета, когда я начал всерьез катать для заработка. На рубашке, то есть на обороте, большинства обычных карт простенький рисунок из пересекающихся в ромбики параллельных линий. Я задумал добавить по одной-две таких линии на некоторые карты. Долго практиковался с рейсфедером и тушью. Добился идеально тонких линий, но они, к сожалению, смазывались потными руками игроков. Экспериментальным путем я изобрел оптимальную пропорцию нитрокраски с тушью, и мои добавочные линии стали крепче типографских! Эта смесь до сих пор мой профессиональный секрет! Кроме того, перед нанесением линии следует легонько наметить поверхность рубашки обломком бритвенного лезвия. Именно острым обломком — он идеально и неглубоко процарапает поверхность с тем, чтобы краска зацепилась за эту бороздку. Затем тончайшим пером проводится линия. Глаз неискушенного игрока видит сетку. Аккуратную, симметричную сетку. Глаз этот не улавливает добавленных линий — они укладываются в общую картинку. Для меня же эта карта совершенно открыта.

Карты с полосатой рубашкой чудо как хороши, но годятся они для работы с неискушенными клиентами. В игре же между собой профессионалы их никогда не используют — даже без моих дополнительных линий типографский рисунок рубашки отличается на каждой карте колоды. Особенно хорошо это заметно в углах рубашки — заход этих линий в угол разнится от карты к карте. Сам я не видал, но рассказывают, что знаменитый Гафур Фернганский, повертев с полчаса колоду с сетчатой рубашкой и хорошо запомнив обе стороны, может потом легко раскидать карты по мастям. А папа его и вовсе по ромбикам рубашки мог читать любую карту и шпилить, не переворачивая. По слухам, этот патриарх нашего дела был способен так заряжать карты при тусовке, что легко контролировал свару до шести участников. Было у ветерана одно правило — правильную карту он всегда скидывал своему партнеру, чтоб отвести от себя подозрения. Выигрыш они потом делили три к одному. Я, между нами, думаю, что типографское дело в те давние времена было в таком упадке, что нормальных качественных карт просто не было — возможно, и я бы тогда научился читать рубашки, как лицо. Играть с сетчатыми рубашками легко и приятно — лох, проверяя карты на крап, сначала ищет изъяны поверхности — наколы иголками и тому подобное. Затем смотрит рубашку, пытаясь глазом определить, что тут не так, но при этом теряется в параллельных линиях, как африканский лев, преследующий стадо зебр. Часа через три-четыре этот царь зверей, опустив уши и повесив хвост, идет рассказывать своей супруге скорбную историю про получку, украденную плохими людьми из кармана в метро. Жаль его, конечно, но что делать, что делать… Ведь и он, встретившись с каталой, обогатился. Как чем? Знанием, опытом, здравым смыслом. Возможно, с этого дня он окончательно передоверит все денежные дела жене. Укрепится советская семья — ячейка общества, вырастет достаток, будет нанесен удар по пьянству. И все благодаря встрече со шпилевым!

Справедливости ради следует признать, что не все так мирно расстаются с проигранными деньгами. Помню, перед Олимпиадой в «Утюге» — автоцентре на Варшавском шоссе — шла демонстрация новой модели «жигулей». А работал я тогда с помощником Мишаней. Он невеликого ума человек, зато бесхитростный и с машиной. Прикатили мы туда с утра и ходим-смотрим. Я — на клиентов, Мишаня — на жигулевые модели. Час ходим, два ходим, а потом я его потерял. Ну, думаю, не судьба мне сегодня озолотиться, как вижу: Миша мой ведет несуразного. Походка у того странная, костюм убогий в коричневую клетку, уши оттопыренные и прическа полубокс.

— Знакомься, — говорит Мишаня, — это Николай. Машину хочет купить.

— Ну, так это к Сергею Владленовичу! — внутренне ликуя и сделав каменное лицо, я выстреливаю первое пришедшее на ум имя. — Не моя сфера. К сожалению, ничем помочь не могу!

Отобразив смесь безразличия и сожаления, развожу печально руками.

— Да нет, — кипятится Мишаня, — тут совсем другая история. Николаю нужно купить машину за боны!

— То есть мы говорим о приобретении автомобиля за чеки Внешторга? Так и это не ко мне, — продолжаю дурковать, — эти вопросы Фира Исааковна решает, но ее сегодня тут нет — кабинет закрыт, я проверял. Можно домой к ней проехать.

— Как это домой? — встревожился ушастый. — Зачем домой? Может, лучше подождать ее?

— Можно и подождать, конечно. Можно и в понедельник вернуться — но говорить в кабинете она все равно не станет. Цвет, модель, компоновка, экспортный вариант или отечественный — все это требует приватной беседы. В кабинете такие вопросы даже не обсуждаются. Понятно, что с бонами у вас приоритет в очереди и прочее, но мой совет — не ведите эти разговоры в служебных помещениях Центра. Да, кстати, Фирочка тут недалеко живет — можно проскочить быстренько.

— А вам-то, парни, какой интерес этим заниматься? — сощурился клетчатый.

— Не хочу огорчать и подрывать веру в человечество, дорогой товарищ, но интерес у нас сугубо материальный, — говорю я, принимая Николая за локоток и провожая на заднее сиденье Мишанькиных «жигулей», — ну не может человек с улицы зайти к ответственному работнику и начать обсуждать деликатнейшие денежные вопросы. Так устроен этот несправедливый и несовершенный мир! Нужно, чтобы человека этого кто-то из своих привел. И вот для этого мы и существуем! Но за бабки тебе волноваться не стоит — мы свой долян от Фиры Исааковны получим, и твоих денег нам не надо. Заводись, Мишаня, я покажу дорогу.

И мы поехали. Дорогу я, естественно, показываю к Мишаниному гаражу, но он этого не понимает и каждый раз восторженно кричит: «Так это ж прямо в мой район… это ж моя улица!» И т. д. Я сижу как на игле, но посмотреть на Мишу-идиота боюсь — он начнет считывать выражение моего лица, лох с заднего сиденья почувствует игру, и все провалится. Короче, велел я остановиться в двух кварталах от его гаражей, показал на какую-то сталинку и вышел. План мой был прост и незатейлив — затянуть время, склонить этих двоих к употреблению алкогольных напитков и затем «найти» в машине колоду карт. Для этого я и довел Миху почти до гаража — иначе он пить откажется. Чем прекрасны дома сталинской постройки? Да подъездами же! Их всегда с десяток. Вот я и вышел через другой и быстро зашагал в магазин «Кулинария» поблизости. Там взял пару пирожных и проделал обратный путь. Смотрю — эти двое уже лучшие друзья: открыли капот, спорят и что-то там слушают.

— Нету, — говорю, — дома ее. Дочка вот чаем меня угостила с тортиком — я вам принес по кусочку. Говорит, мама придет в пять тридцать.

— Так это ж еще почти четыре часа! — кричит клиент. — Поехали обратно! Я лучше машинки посмотрю.

— Ой, — говорю, — я не так выразился. Дочка сказала «до 5:30 придет». Они гостей ждут, а явиться она может в любое время — да вон она идет! Ах, нет — похожа просто.

Сели мы в машину, а я и говорю — давай, говорю, Мишаня, за праздник светлый выпьем по чуть-чуть. Тот опешил:

— Ты ж не пьешь! И какой такой праздник?

— Я, в отличие от тебя, по будням не пью, а за Воздвижение Креста Господня и Полумесяца никак не могу не выпить! Да, Михаил, сегодня большой праздник, — и перекрестился, как мог.

— И полумесяца? — охнул застеснявшийся Мишаня, в смущении метнулся к багажнику и притащил бутылку водки. Он, надо отдать ему должное, очень занятой человек — с утра бомбит, днем меня возит, а ночью банчит водярой. Неутомимый такой. Но глупый. Вот поэтому они и сошлись с Николаем этим. С водочкой пошло веселее, и я, наконец, смог небрежно вставить мучивший меня вопрос.

— А где ж ты, брат Николай, разжился таким количеством бонов, не сочти за наглость?

— Так я, — говорит он простодушно, — советником в Афгане служил.

…и так мне кисло стало после слов этих, что захотелось прямо в машине срыгнуть ненавистную водку и уйти пешком прочь. Вот, думаю, впердолил световой день своей бесценной жизни, проглотил эту погань сорокаградусную — и все коту под хвост. На чекиста, бля, напоролся! И уж хотел я уйти в печали, как Николай этот разговорился. Оказалось, он из Магадана и не гэбэшник вовсе, а простой вояка-подполковник. Ну, думаю, была не была — разведу защитника Родины! Защитник тем временем запереживал — как же мы будем разговаривать с такой важной женщиной да в подпитии, но я его успокоил — нам, говорю, нужно только узнать, какие машины есть в наличии и сколько она откусает за свои услуги по продаже без очереди, а это большой трезвости не требует. Тут они открыли вторую бутылку, а я пересел назад к Николаю и совершенно случайно обнаружил в спинке сиденья колоду карт, несомненно, забытую утренними пассажирами. Раскинули, как водится, сначала подкидного на троих, потом водила отпал, на кону появились деньжата, и началась, собственно, игра. Шпилил я с ним на заднем сиденье четыре часа и уже перестал замечать мерзостный дым от дешевых сигарет, перегар и бредовые казарменные разговоры. Чую — пора сворачиваться. Вдруг Мишаня, заскучав на водительском сиденье, теряет терпение и заводит машину — видно, спьяну решил ехать-таки в гараж. Подполковник сидит за ним и эдаким прохладненьким голосом спрашивает:

— А ты куда это поехал?

И глаза у него нехорошие такие стали. А у меня полный карман выигранных чеков Внешторга и сильное желание без промедления покинуть сцену.

— Останови же, друг Мишаня! — говорю небрежно. — Я выйду сблевну.

Но тут происходит странное — военный наш пошел пятнами и зачем-то вытащил из штанов ремень. А ремень этот — такой неприятный ремень, плетеный, как косичка из сырой кожи. Я смотрю в недоумении, а тот пропустил его через пряжку, и получилась петля. Второй конец он обернул вокруг кисти левой руки, накинул удавку на Мишину шею, уперся коленкой в спинку сиденья и сильно затянул. У водилы нашего из носа стали выдуваться большие красивые пузыри с радужными разводами, а ноги ударились в пляс. Но не это меня опечалило, а то, что правой рукой чертов советник сунул мне под подбородок заточку. Причем не просто сунул, а проткнул кожу, и я почувствовал острие во рту прямо под языком. Вкус металла и крови меня быстро мобилизовал — вся пачка из моего кармана была незамедлительно вручена подполковнику обратно. Он вынул заточку — оказалось, это обрезанный штык от карабина СКС. У нас в зоне старшие конвоиры такие имели, только целые, конечно. Из подбородка хлынула кровь и залила весь мой модный прикид. Мишу воин-интернационалист тоже отпустил, и тот хрипел еще с полчаса, безумно вращая кроличьими глазами.

Уходя в светлые московские сумерки, наш пассажир сказал нечто до такой степени обидное и киношно-тривиальное, что я тут же предпочел это забыть.

Вот такие бывают в нашем деле терпилы…

Да! Миша пришел в себя и удивительным образом сделался абсолютно трезвый.

— Отвези ты меня, Мишенька, домой! Видишь — я кровь пролил за дело неправое. Никак мне невозможно в таком виде по кварталам столицы передвигаться — мусора примут!

— А шел бы ты на хуй, Студент, — отвечал он, осторожно поглаживая свое новое приобретение — странгуляционную борозду. Напрасно я пытался взывать к его жалости, рассказывая о том, что проклятый подполковник, кроме своих сраных чеков, унес и 350 рублей моих игровых денег — расстались мы врагами. Может, и к лучшему…

Дырка у меня затянулась, но осталось небольшое розовое пятно. И вот что интересно — расположено оно в самой-пресамой серединке под моей нижней челюстью. Как он так ловко вымерял? Загадка!