В результате пессимизм становится единственно возможным проявлением мудрости
1 Ұнайды
Он не признает себя виновным в качестве индивидуума, но признает свою вину как часть вины коллективной.
Он смог произвести впечатление на судей, за исключением советских представителей и одного американца. Тот факт, что в последние месяцы войны он не подчинялся приказам Гитлера, тоже вызывает к нему некоторое уважение. Он кажется судьям самым здравомыслящим и способным дать моральную оценку произошедшему, а его аргументация воспринимается ими как заслуживающая внимания.
Август 1947 года. В Лос-Анджелесе, в квартале Брентвуд, Арнольд Шёнберг за несколько дней сочиняет «Уцелевшего из Варшавы». Эта кантата для мужского хора и оркестра вдохновлена ужасными сведениями, дошедшими до Шёнберга из Европы. Она начинается с «речепения», техники вокала на грани пения и речитатива; мужской голос пытается рассказать, что ему довелось пережить, он говорит и поет по-английски, в его воспоминания вмешаны команды на немецком; фельдфебель приказывает молчать и рассчитаться, он хочет знать, сколько их, он отправляет их в газовую камеру и должен знать, сколько их, он их бьет, и все заканчивается на иврите, когда группа мучеников вдруг запевает Шма, Исраэль: «Слушай, Израиль! Господь Бог наш, Господь один! Люби Господа Бога твоего, всем сердцем своим, и всей душой своей, и всем существом своим. И будут эти слова, которые я заповедал тебе сегодня, в сердце твоем. И повторяй их детям своим, и произноси их, сидя в доме своем, находясь в дороге, ложась и вставая».
Апрель 1945 года. Арнольд Шёнберг живет в Калифорнии и консультирует лауреата Нобелевской премии по литературе 1929 года Томаса Манна, который пишет роман «Доктор Фаустус», историю гениального немецкого музыканта, заключившего пакт с дьяволом. Это метафора Германии, заключившей договор с Гитлером. В то же самое время архитектор и министр вооружений Альберт Шпеер организует последний концерт в Берлине. На нем исполняют Концерт для скрипки Бетховена, Романтическую симфонию Брукнера и финал «Сумерек богов» Вагнера. Таким образом, именно он был автором канонического символа падения нацизма, созданного апокалиптической оркестровой партией. Он вроде бы заявил собственному кругу приближенных: «Когда заиграют Романтическую симфонию, это будет означать, что конец близок».
Люди читают их истории – если вообще хотят читать, – но не проникаются ими, границы между ними непроницаемы, разве что их сносят танки, хотя это потрясающие романы, написанные в тяжелые времена; такая себе симметрия или странная асимметрия, без цели или смысла.
Вот вам историческая и географическая прописная истина: мы проживаем события одновременно, но проживаем их в зависимости от нашего положения на земном шаре, а наша точка зрения связана с пространственно-временными рамками. Это до некоторой степени популяризация теории относительности Альберта Эйнштейна, немца, человека без гражданства, потом швейцарца и австрийца, швейцарца и американца, чья жизнь соответствовала его теориям и была наполнена неожиданными поворотами, которые неминуемо приходят на ум в связи со скитаниями, начавшимися в 1933 году, когда корабль с пассажирами – вынужденными изгнанниками – исчез за горизонтом.
А еще это популяризация идеи, послужившей краеугольным камнем известных романов первой половины ХХ века, персонажи которых одновременно проживают одни и те же проявления повседневной жизни города – городской шум в Дублине, звон колокола в Лондоне – сквозь призму своих блужданий. Эти романы называются «Улисс» и «Миссис Дэллоуэй» и написаны Джеймсом Джойсом и Вирджинией Вулф в то время, когда вождь был связным штаба полка на Западном фронте или организатором путча в Мюнхене, а архитектор – ребенком из знатной буржуазной семьи в Мангейме и ухаживал за девушкой по имени Маргрет.
Это прописная истина, популяризация, вульгарная картинка, воображаемая зарисовка, у которой нет ничего общего с хорошим или дурным вкусом, и она выглядит сверкающей, космополитичной, принадлежит всем эпохам и лишена пространственно-временных границ и гражданства, как Альберт Эйнштейн. Она скользит по нациям и объединяет их все под эгидой одновременного опыта лучшего и худшего; оценка зависит от точки зрения и ситуации.
Она хорошо пожила, не сделала ничего плохого, всего лишь любила фюрера, который в ответ никогда не изменял ей, избыточно опекал, конечно, но никогда не обманывал, в отличие от большинства мужчин ближнего круга, которых она ненавидит, то есть в отличие от Бормана и даже Геббельса. При этом она испытывает нежные дружеские чувства к этому блистательному и стройному архитектору, ставшему министром. Ведь он никогда не был таким, как все остальные, он никогда не изменял Маргрет, своей скромной и элегантной супруге, подарившей ему шестерых красивых детей.
Тому веселью кризис, если верить некоторым свидетельствам, придавал особую надрывную изысканность.
– А если вы будете убеждены, что война не проиграна? – спрашивает вождь. – Тогда вы сможете и дальше исполнять свои функции…
– Вы знаете, что меня в этом не убедить… Война проиграна.
– …Если бы вы поверили, что войну еще можно выиграть… Если бы вы хотя бы могли поверить, этого было бы достаточно.
– …Я не могу, при всей моей доброй воле. К тому же мне бы не хотелось быть одним из мерзавцев из вашего окружения, которые говорят вам, что верят в победу, на самом деле в нее не веря.
– …Нужно верить, что все еще можно исправить. Вы продолжаете надеяться, что война может увенчаться успехом? Или ваша вера пошатнулась? Если бы вы хотя бы могли надеяться на то, что мы не проиграли! Нужно же надеяться… Мне бы этого хватило.
Только что Шпеер испытал позитивный опыт неминуемой смерти. Такое явление наблюдают анестезиологи и хирурги, когда начинают терять пациента, который затем неизвестно как приходит в себя и иногда рассказывает нечто подобное. В таких рассказах всегда все красиво, этот опыт – предвкушение рая.