В результате пессимизм становится единственно возможным проявлением мудрости
1 Ұнайды
Древние практиковали damnatio memoriae, вариант посмертного наказания, но теперь это не принято. Древние наказывали тиранов забвением, стирали их имена из анналов и со стел, запрещали произносить, старались заставить их исчезнуть. Но современные люди этого не практикуют. У современного человечества звездность определяется вне границ добра и зла, а гигантский масштаб преступлений в гораздо большей мере обеспечивает бессмертие палачу, чем его жертвам. И когда понимаешь это, приходишь к выводу, что пессимизм – единственно возможное проявление мудрости.
Да, пессимизм – единственно мудрая реакция, и при встрече со Шпеером ни вымысел, ни автофикшн долго не держатся. Он своевольно обращается с правдой, тогда как писатели ХХ века своевольно обращались с вымыслом.
памятники.
Его эстетика выиграла войну. Он проиграл войну оружия, но выиграл войну символов. Конфликт в моральном и художественном плане продолжается, и эта тотальная война никогда не остановится.
Так я в итоге пожал плечами, отвечая всем противникам моей книги и всем, кому надоел нацизм. Слушая тех, кто смеялся над очередной книгой о нацистах и советовал переключиться на что-то другое, я все же пришел к выводу: Третий рейх сам напоминает нам о себе. Он сам не забывает о нас.
Да, Третий рейх нас не забывает и будет все время напоминать о себе, пока существуют люди. Для этого он и был задуман. Чтобы размах его преступлений и гипертрофия его памятников стали неизгладимыми. Преступления и памятники.
Эти вопросы касались власти вымысла, того звучания, которое он приобретает в нашей жизни и который только литература способна – нет, не объяснить, но постараться изложить максимально полно. Спасти свою жизнь вымыслом, автофикшном, сказкой, не важно чем, лишь бы написать или произнести это вслух.
Синдром Шахерезады. Есть стокгольмский синдром у жертв, синдром Стендаля, провоцируемый эстетическими переживаниями. Вымысел тоже заслужил собственный синдром. Он распространяется на виновных, открывая дверь для достойного выхода из ситуации.
Но она пережила все эти события, и с этой точки зрения 2020-е и 2030-е годы будут решающими.
В эти десятилетия исчезнут последние такие свидетели, как она, жертвы и палачи, военные и гражданские, достаточно взрослые на момент происходящего, чтобы отчетливо помнить эту войну.
А после них останется лишь время историков и время литературы.
Не считала уничтожение евреев в Европе несомненным исключением в ряду других проявлений жестокости в истории. Это были ядовитые тексты, построенные на скверной основе лжи и упрощений, а историк была мертва и не способна защититься. Получалось, что ей пришлось вынести то, о чем ее когда-то предупреждал Шпеер: «Опасно говорить что-либо хорошее о людях того периода, потому что это всегда воспринимается как восхищение или одобрение».
Он понял, что историческая наука – это искусство войны, а историк – последнее звено всех этих войн, которые он постоянно изучает. И вовсе не как объективный наблюдатель, описывающий их, глядя из мирного времени, а как либо победитель, либо побежденный, втянутый в битву свидетельств и выбирающий лагерь, даже если утверждает прямо противоположное.
Он не признает себя виновным в качестве индивидуума, но признает свою вину как часть вины коллективной.
Он смог произвести впечатление на судей, за исключением советских представителей и одного американца. Тот факт, что в последние месяцы войны он не подчинялся приказам Гитлера, тоже вызывает к нему некоторое уважение. Он кажется судьям самым здравомыслящим и способным дать моральную оценку произошедшему, а его аргументация воспринимается ими как заслуживающая внимания.
Август 1947 года. В Лос-Анджелесе, в квартале Брентвуд, Арнольд Шёнберг за несколько дней сочиняет «Уцелевшего из Варшавы». Эта кантата для мужского хора и оркестра вдохновлена ужасными сведениями, дошедшими до Шёнберга из Европы. Она начинается с «речепения», техники вокала на грани пения и речитатива; мужской голос пытается рассказать, что ему довелось пережить, он говорит и поет по-английски, в его воспоминания вмешаны команды на немецком; фельдфебель приказывает молчать и рассчитаться, он хочет знать, сколько их, он отправляет их в газовую камеру и должен знать, сколько их, он их бьет, и все заканчивается на иврите, когда группа мучеников вдруг запевает Шма, Исраэль: «Слушай, Израиль! Господь Бог наш, Господь один! Люби Господа Бога твоего, всем сердцем своим, и всей душой своей, и всем существом своим. И будут эти слова, которые я заповедал тебе сегодня, в сердце твоем. И повторяй их детям своим, и произноси их, сидя в доме своем, находясь в дороге, ложась и вставая».