автордың кітабын онлайн тегін оқу  Снежные хроники. Тайны имен. Книга первая

Владимир Русо

Оглавление

Пролог

В ту ночь в доме на набережной никто не спал. По крайней мере, так казалось Домино, который лежал на подоконнике и притворялся, что дремлет, хотя на самом деле следил за светом фонарей за окном. Свет дрожал. Не так, как дрожит от ветра или проезжающей машины, а как-то иначе — будто фонари сомневались, стоит ли им гореть.

Кот не мог объяснить, что именно его беспокоит. У него, в конце концов, были лапки, а не мозги философа. Но он чувствовал: что-то изменилось.

Например, в прихожей часы, которые всегда тикали с лёгким надрывом, словно устали отсчитывать время, сегодня молчали. Стрелки замерли на половине двенадцатого, и никто не заметил. Даже Вера, которая обычно слышала каждый подозрительный звук, потому что это давало повод не ложиться спать, сегодня уснула мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

Домино перевёл взгляд на тумбочку у кровати. Телефон Веры лежал экраном вверх, и на чёрном стекле медленно гасли значки. Сначала пропали сообщения. Потом — иконки приложений. Потом экран стал просто чёрным прямоугольником, в котором отражалась луна.

Кот спрыгнул с подоконника. Бесшумно, как умеют только коты, которые точно знают, что пол под их лапами не должен их выдавать. Он подошёл к телефону, понюхал. Запах был правильный: пластик, стекло, чуть-чуть Веркиного крема для рук. Но внутри этого запаха пряталось что-то ещё — тонкое, как струйка холодного воздуха из неплотно закрытой форточки.

Домино прищурился. В отражении экрана, там, где секунду назад была только луна, теперь колыхнулась тень. Не его тень. У неё не было ни хвоста, ни ушей. Она была слишком гладкой, слишком чистой, как лист бумаги, на котором никто не решился написать ни слова.

Кот дёрнул ухом. Сзади, со стороны кровати, послышался ровный шум — Вера дышала во сне. Слишком ровно. Слишком спокойно. Как будто её лёгкие работали по чужой команде.

Домино медленно развернулся и посмотрел на угол комнаты, где тень от шкафа встречалась с тенью от стены. В этом углу воздух казался тяжелее. И там, в этой тяжести, что-то пульсировало — едва заметно, как сердце, которое боится, что его услышат.

Кот знал: надо разбудить Веру. Надо прыгнуть на подушку, ткнуть носом в щёку, сделать то, что он делал сотни раз, когда ей снились кошмары. Но сейчас он почему-то не мог пошевелиться. Не потому, что боялся. Просто ему вдруг показалось, что если он нарушит эту тишину, то что-то ответит. И это «что-то» будет говорить не словами, а пустотой.

— Мрр, — выдохнул Домино, и звук получился тихим, как будто его проглотило одеяло.

Тишина дрогнула. И на секунду, на одно короткое мгновение, кот увидел в углу то, чего там не было: бесцветную фигуру без лица, которая стояла и смотрела туда, где спала Вера.

А потом фигура исчезла. А вместе с ней — странное напряжение в воздухе. Часы в прихожей снова затикали, телефон загорелся привычным экраном блокировки, и Вера во сне перевернулась на другой бок, что-то пробормотав про безликих.

Домино ещё долго сидел на полу, глядя в пустой угол. Потом встал, запрыгнул на кровать и устроился за коленками у девочки, как страж в гнезде. А Вере снился сон, как кот защищает девочку от бесцветной безликой тени. Домино не спал до самого рассвета, прислушиваясь к тому, как мир за окном медленно набирает привычные звуки: шум реки, далёкий поезд, первый утренний трамвай.

Утро

Утро в доме на набережной обычно начиналось не с солнца и не с будильника, а с чьей-нибудь катастрофы.

То чайник вскипал так яростно, словно хотел уволиться, то кто-нибудь не мог найти второй носок и объявлял об этом так, будто пропал государственный секрет. Домино, если спросить его самого, считал подобный порядок вещей единственно правильным: дом должен звучать. Иначе зачем он вообще дом?

Но этим утром всё было как-то… приглушённо.

Не тихо — нет. Звуки были. На кухне звякнула ложка. В ванной хлопнула дверца шкафчика. За окном прокатился первый трамвай — старый, скрипучий, как недовольная бабушкина табуретка. Только всё это звучало так, будто кто-то набросил на утро шерстяной плед.

Домино сидел на подоконнике и хмуро смотрел во двор.

Во дворе две вороны спорили над куском булки с обычной для ворон грубостью, то есть с чувством, с толком и с явным намерением довести дело до драки. Это немного утешало. Мир, в котором вороны ещё умеют ругаться, не совсем пропащий.

— Ве-ера! — донеслось из кухни. — Если ты не встанешь сейчас, я съем твою запеканку!

Это был Вадим. Он не кричал — он сообщал факт, как человек, у которого совесть давно научилась жить отдельно.

Вера вынырнула из одеяла, как человек, которого вытащили из очень важного и, возможно, героического сна.

— Не смей! — хрипло сказала она и тут же села. — Я её с вечера берегла.

Домино перевёл на неё жёлтый взгляд. С виду Вера была вполне обычной: волосы во все стороны, лицо сонное, одна щека примята так, будто ночью она вела переговоры с подушкой и проиграла. Но кот заметил, что проснулась она слишком быстро. Без утреннего ворчания, без обычного обряда «ещё пять минут, и я точно встану, честное слово». Будто её сон кто-то аккуратно выключил.

Это ему не понравилось.

Он спрыгнул на пол и решительно наступил лапой на телефон, лежавший у кровати.

Экран вспыхнул.

На секунду на нём мелькнули значки сообщений — а потом одно имя дрогнуло, будто его потёрли ластиком изнутри. Домино прижал уши. Имя вернулось. Но слишком уж неохотно.

— Домино, отойди, — машинально сказала Вера, натягивая свитер. — Ты опять решил, что техника создана специально, чтобы на ней сидеть?

Кот, разумеется, решил именно так, но сейчас дело было не в принципах собственности. Он ударил хвостом по её ноге и ещё раз посмотрел на экран.

Вера взглянула туда же — и ничего не заметила.

— Вот именно, ничего интересного, — сказала она, словно отвечая не коту, а самой жизни. — Ни одного сообщения от мамы.

Последнюю фразу она произнесла уже тише.

Мама была в командировке, и дом без неё не то чтобы рассыпался — нет, все держались молодцами, — но слегка разъехался по швам. Как старый свитер, который ещё отличный, просто где-то нитка пошла гулять сама по себе. Папа уже давно не жил с ними, был в Аргентине, и потому над их маленькой домашней республикой временно царили дети, Домино и беспорядок, у каждого — своя область влияния.

На кухне брат сидел за столом с видом взрослого, будто давно здесь живёт один и уже успел разочароваться в человечестве. Вадим, будучи близнецом Веры совсем не был на нее похож, он локтем подпирал подбородок, а большим пальцем машинально листал что-то в телефоне. Рядом остывал чай, к которому он не притронулся, — верный знак большой задумчивости или маленькой катастрофы.

— Запеканка цела? — с подозрением спросила Вера с порога.

— Пока да, — ответил Вадим, не поднимая глаз. — Но я не обещаю ей долгой и счастливой жизни.

— Жадина.

— Я — стратег.

Она села напротив, забрала тарелку и только тут заметила:

— Ты чего такой?

Вадим пожал плечом. Это было его любимое движение, когда он не хотел объяснять ничего вообще, включая устройство мира.

— Ничего.

— Лицо у тебя как у человека, которому приснилась контрольная по алгебре, а проснулся он на олимпиаде.

Тут он всё-таки усмехнулся — краешком рта, будто не хотел тратить на веселье слишком много сил.

— У меня в телефоне, — сказал он, — странность.

— Какая?

Он повернул экран к ней. Вера увидела список заметок. Одна из них называлась: «Не забы…»

И всё.

— Это ты так драматично написал? — спросила она.

— Я написал длиннее.

— Насколько длиннее?

— Я не помню.

Они посмотрели друг на друга.

На кухне капнул кран.

Из коридора донёсся стук — Домино, разумеется, уже уронил что-то, что ронять было совершенно необязательно.

— Прекрасно, — сказала Вера. — Кот опять решил, что мы недостаточно бодры.

Она встала, и как раз в этот миг телефон Вадима тихо звякнул. Оба посмотрели на экран.

Сообщение от мамы.

Доброе утро, мои хорошие. Как вы?

И тут же, прямо у них на глазах, вторая строка сообщения дрогнула и превратилась в:

Доброе утро. Как вы.

— Ты видел? — быстро спросила Вера.

— Что?

— Там было… — Она замолчала.

Сообщение выглядело самым обычным. Даже слишком обычным.

Вадим нахмурился. Не испуганно — он вообще не любил показывать испуг, — а так, как хмурятся люди, которым что-то не нравится, но которые ещё не решили, стоит ли об этом говорить.

— Может, связь, — сказал он наконец.

— Ага. И связь съела слово «мои хорошие», потому что ей стало неловко.

— Бывает и хуже.

— Например?

— Например, если Даня опять придёт без стука.

Даня, и его братья Илья и Натан, были папины племянники и носили гордую фамилию Волковы. Фамилии часто служили поводом для шуток между семействами Котовых и Волковых. Пикантность добавляло наличие кота Домино у Котовых и хаски Алтая у Волковых. Но общие бабушка и дедушка любящие бескрайно всех своих пятерых внуков делали их одной бандой.

Словно дожидаясь своего выхода, дверь тут же грохнула.

Даня влетел в квартиру так, будто за ним гналась сама скорость. За ним, более степенно, вошёл Илья, а последним протиснулся Натан — маленький, круглоглазый, с таким выражением лица, будто он уже что-то задумал, но пока сам не решил, хорошая это идея или блестящая.

— Мы пришли, — объявил Даня с той гордостью, с какой полководцы сообщают о взятии крепости. — И у нас новости.

— У тебя всегда новости, — сказала Вера.

— Потому что я внимательный к миру человек.

— Нет, — возразил Илья, закрывая дверь. — Потому что ты везде суёшь нос.

— Это и называется быть внимательным.

Натан уже гладил Домино. Точнее, пытался. Домино терпел это с выражением мученического достоинства, какое бывает только у очень любимых котов.

— Какие новости? — спросил Вадим.

Даня сел на табурет, не спросив разрешения ни у табурета, ни у мироздания.

— Во-первых, тётя Зина из булочной два раза подряд спросила меня, как меня зовут.

— Это потому, что она знает тебя как «эй, мальчик, не трогай пирожки руками», — заметила Вера.

— Очень смешно. Во-вторых, у Ильи в школе учитель истории забыл, про что рассказывал, прямо посреди предложения.

Илья кивнул, мрачно, но без трагедии. Он вообще кивал так, будто заранее согласился с тем, что жизнь странная штука, и спорить с ней бесполезно.

— Он сказал: «А теперь важный поворот в судьбе…» — Илья чуть поднял брови. — И замолчал. Стоял, смотрел в окно. Потом сказал: «Ладно, откройте параграф». Даже не вспомнил какой.

— А у меня, — важно вставил Натан, — пропал звук у мультика. Но только у одного героя. Остальные говорили, а он рот открывал и всё.

На секунду никто не засмеялся.

Это было так необычно для их компании, что даже Домино повернул голову.

Потом Даня всё-таки фыркнул:

— Может, он просто устал.

— Герой мультика? — спросила Вера.

— Почему нет? У всех тяжёлая жизнь.

Но смех вышел какой-то короткий. Как искра, которой не дали разгореться.

Вера взяла телефон, то есть свою мысль о сообщении мамы, и мысленно повертела с разных сторон. Дом без мамы. Молчаливое утро. Записка Вадима, которая забыла сама себя. Тётя Зина, забывшая Даню. Учитель истории, предавший историю. И этот дурацкий серый ком тревоги, который с самого пробуждения сидел где-то под рёбрами и делал вид, что его нет.

— Может, взрослые просто устали, — сказала она, но даже ей самой это прозвучало как неубедительное алиби.

— Может, — легко согласился Даня. — А может, у нас начинается что-нибудь интересное.

Вот за это его и любили.

Не за то, что он постоянно лез первым. И не за то, что иногда говорил раньше, чем думал. А за то, что рядом с ним любая странность сразу переставала быть просто неприятностью и становилась приглашением к расследованию.

— Если начинается, — медленно сказал Вадим, — то надо сначала понять, что именно.

— Вот! — Даня ткнул в него пальцем. — Я всегда говорил, что ты скрытый гений.

— Ты никогда этого не говорил.

— Но думал же.

Илья тем временем подошёл к окну.

— Смотрите.

Во дворе соседка шла к калитке с собакой. Всё было совершенно обычно — и всё-таки не совсем. Тень от собаки бежала чуть в стороне, на полшага левее. Секунду. Не больше. Потом вернулась на место.

— Ты тоже видел? — быстро спросила Вера.

Илья кивнул.

Вадим уже был рядом. Даня — тоже. Натан, привстав на цыпочки, уцепился за подоконник обеими руками, как маленький матрос за борт.

— Это из-за солнца? — спросил он.

— Солнца нет, — сказал Вадим.

И правда: небо было белёсое, ровное, без единого солнечного пятна. Только река за домами блестела так, будто ей одной забыли сообщить, что утро сегодня не в настроении.

Домино мягко вспрыгнул на подоконник и сел между ними, как человек, который с самого начала предупреждал, но его, конечно, никто не слушал.

Он смотрел не на двор.

Он смотрел на стекло.

На отражение.

И если бы кто-нибудь из детей в этот момент умел читать по-кошачьи, он бы понял: коту очень не нравится то, что стоит у них за спиной и не отражается как надо.

Но дети пока ещё не умели.

Они только чувствовали — все пятеро сразу, каждый по-своему, — что обычное утро на набережной слегка треснуло. Совсем чуть-чуть. Как лёд у берега, который ещё держится, но уже знает, что скоро под ним откроется чёрная вода.

— Значит так, — сказала Вера, первой оторвав взгляд от окна. — После школы собираемся у нас пока там не завелись взрослые. Всё рассказываем по порядку. Без вранья, без «показалось», без «сам не знаю».

— И с едой, — добавил Даня.

— И с едой, — согласилась она.

— И Домино тоже участвует, — сказал Натан, прижимаясь щекой к кошачьему боку.

Домино прикрыл глаза с видом существа, которому вечно приходится руководить дилетантами.

А потом в коридоре вдруг, ни с того ни с сего, прозвонил дверной звонок. Открыв дверь, все вздрогнули.

Потому что за дверью стояла тишина. Не обычная — лестничная, пыльная, пахнущая краской и чужими супами. А другая. Слишком ровная. Слишком пустая.

Домино вскочил.

И в этот раз даже Вера поняла: кот не хулиганит.

Кот предупреждает.

Вера постояла на пороге чуть дольше, чем следовало бы человеку, который не хочет выглядеть глупо.

— Ну? — спросил за её спиной Даня. — Там убийца, привидение или квитанция за квартиру?

— Хуже, — сказала Вера. — Никого.

Никого — это почему-то всегда хуже. С убийцей, привидением и даже квитанцией хоть примерно понятно, что делать. А с «никого» попробуй разберись.

Домино проскользнул у её ноги, остановился на пороге, выгнул шею и внимательно уставился в пустую лестницу. Потом фыркнул. Не трусливо — оскорблённо. Как будто кто-то явился к нему домой, нажал звонок и имел наглость испариться, не дождавшись аудиенции.

— Ладно, — сказал Вадим после короткой паузы, в которой все почему-то прислушивались не к звукам, а к их отсутствию. — Мне в школу.

— Всем в школу, — поправила Вера.

— Я имел в виду: мне — срочно в школу. А тебе — как получится.

— Очень смешно.

— Я серьёзен, как учебник физики.

И все начали собираться с той поспешной неразберихой, которая бывает только в больших детских компаниях: кто-то ищет шапку, которую держит в руке, кто-то вспоминает про тетрадь в тот момент, когда уже обулся, а кто-то — Натан, разумеется, — спрашивает, можно ли взять с собой увеличительное стекло на всякий случай.

— В школу? — удивилась Вера.

— А вдруг пригодится.

— Для чего?

— Для следствия.

Это звучало настолько серьёзно, что никто даже не стал спорить.

В школе всё сначала выглядело до обидного обыкновенно.

Гардероб пах мокрой одеждой и варежками, которые прожили трудную, но насыщенную жизнь. На первом этаже кто-то уже бегал, хотя бегать было нельзя, а на втором уже кричали, что бегать нельзя, хотя это ещё никогда никого не останавливало. Девочки у окна обсуждали что-то важное с тем выражением лиц, которое бывает только у людей, решающих судьбы мира на большой перемене. Мир, если его спросить, об этих судьбах обычно не знает, но это его проблемы.

Вера почти успокоилась.

Почти.

То есть ровно до того момента, как на литературе Маргарита Павловна начала перекличку.

Маргарита Павловна была из тех учительниц, которые помнили всё. Не только фамилии и имена, но и кто три месяца назад забыл дневник, кто врал про «собаку съела сочинение», хотя собаки у него отродясь не было, а кто однажды написал слово «потрясающе» через «а» и до сих пор, вероятно, внутренне стыдится. У такой женщины память была не просто памятью — службой внутренней безопасности.

Поэтому, когда она дошла до буквы «К», Вера даже не подняла головы. Она чертила в тетради крошечную корону над словом «Домино» и думала, что кот бы одобрил.

— Ва… — сказала Маргарита Павловна и замолчала.

В классе что-то дрогнуло. Не громко. Не заметно. Просто Вера вдруг поняла, что перестала слышать скрип соседней парты.

— Варя Котова? — произнесла учительница наконец.

Класс дружно повернул головы.

Вера моргнула.

— Я Вера, — сказала она.

Маргарита Павловна подняла глаза от журнала. Посмотрела на Веру так, будто увидела её впервые. Не враждебно, не сердито — просто с недоумением человека, которому внезапно подменили кусочек привычного мира.

— Да? — сказала она. — Странно.

И снова посмотрела в журнал.

Долго. Неприлично долго. С таким лицом, будто журнал ей тоже подменили, а новый написали на языке, который она когда-то знала в прошлой жизни, но очень неудачно забыла.

— Хм, — произнесла она. — Конечно. Вера.

И сделала пометку.

Что-то в этот момент произошло.

Ничего такого, что можно было бы ткнуть пальцем и сказать: вот, смотрите. Не лампа мигнула. Не пол ушёл из-под ног. Не потолок превратился в облако — хотя это, возможно, хоть как-то прояснило бы ситуацию.

Нет. Просто на одно короткое мгновение собственное имя показалось Вере чужим.

Словно его кто-то только что примерял.

Как чужой свитер в раздевалке — на секунду натянул, покрутился перед зеркалом и, поморщившись, бросил обратно.

Вера так резко выпрямилась, что соседка по парте шепнула:

— Ты чего?

— Ничего.

Но «ничего» внутри уже не было. Там сидело мерзкое ощущение, будто кто-то только что открыл дверь в её комнату, заглянул, пересчитал вещи и тихо ушёл, ничего не тронув. Пока не тронув.

Маргарита Павловна продолжала перекличку как ни в чём не бывало. Уже на следующей фамилии голос у неё был обычный, даже немного раздражённый — как всегда, когда половина класса отсутствовала не телом, а умом.

А Вера сидела и смотрела на поля тетради.

Там было написано: Вера.

Она быстро провела ручкой ещё раз. Вера.

Потом ещё. Вера.

Пока имя снова не стало её. Хотя бы с виду.

На перемене она поймала Вадима у кабинета биологии.

Он стоял у окна, засунув руки в карманы, и смотрел в телефон с таким выражением, какое бывает у людей, которые уже догадались, что новости плохие, но ещё надеются, что не им.

— У меня было странное, — сказала Вера без приветствия.

— У меня тоже, — ответил он так же.

Это было даже приятно. Не то чтобы приятно, конечно, — никто в здравом уме не радуется странностям. Но когда у тебя странность общая, она хотя бы перестаёт выглядеть как личное сумасшествие.

— Маргарита Павловна назвала меня Варей, — сказала Вера. — А потом смотрела в журнал, будто он её предал.

Вадим нахмурился.

— У меня на контрольной подпись исчезла.

— В смысле?

Он показал листок. В углу действительно было пусто. Чистое место, аккуратное и подозрительное, как снег, на котором кто-то явно был, но успел уйти.

— Я подписал, — сказал Вадим. — Помню точно. Даже зачёркивал, потому что сначала написал криво.

— И?

— И теперь там ничего.

Вера почувствовала тот самый холодок, который с утра прятался у неё под рёбрами и делал вид, что он просто воздух.

— Это уже не совпадение, да?

— Нет, — сказал Вадим. — Это уже работа.

Он сказал это тихо, но Вере стало совсем не по себе.

— Какая работа?

Вадим убрал листок в папку.

— Не знаю. Но если кто-то делает это специально, то сначала он пробует на мелочах.

— Спасибо, — сказала Вера. — Ты как всегда умеешь ободрить.

— Я не ободряю. Я экономлю время.

Это тоже было очень вадимовское. Другой на его месте стал бы строить догадки, драматично понижать голос или хотя бы оглядываться. А этот сказал коротко, будто речь шла о протечке крана: неприятно, но надо смотреть, где именно.

К ним подлетел Даня.

Именно подлетел. Нормальные люди подходят. Даня всегда возникал с такой скоростью, словно где-то за углом у него была собственная пружина.

— У меня новости, — объявил он. — Две плохих и одна интересная.

— Начни с интересной, — попросила Вера.

— Интересная состоит в том, что плохие, кажется, одинаковые.

Они уставились на него.

Даня снизил голос — не потому, что боялся, а потому, что любил сам процесс таинственности.

— На истории, — сказал он, — Татьяна Сергеевна три раза подряд назвала Илью Игорем.

— Его и так часто так называют, — заметила Вера.

— Да, но сегодня Илья ответил: «Я не Игорь», а она сказала: «Правда?» И смотрела на него так, будто это он самовольно сменил личность без заявления.

— А вторая плохая?

— В столовой тётя Зина дала мне не мой заказ.

— Это трагедия века?

— Нет. Трагедия в том, что на подносе было написано не «Даня», а «Мальчик».

— Что? — Вера даже засмеялась. — Просто «мальчик»?

— Просто «мальчик», — мрачно подтвердил Даня. — Я, между прочим, человек с именем.

Он говорил смешно, но глаза у него были внимательные. Слишком внимательные для человека, который обычно сначала болтает, а потом думает.

После уроков их банда собралась за школой, возле старой спортивной площадки, где сетка на воротах держалась исключительно на памяти о лучших временах. Здесь всегда было удобно обсуждать важное: взрослые проходили мимо, считая, что дети занимаются ерундой, а дети, как известно, под видом ерунды делают самые серьёзные вещи.

Илья пришёл молча, в своей обычной манере — как будто он не идёт, а появляется из воздуха там, где уже всё заметил. Натан примчался позже, с рюкзаком набок и величайшим волнением на лице.

— У меня тоже было! — выпалил он с порога. — Елена Викторовна назвала меня… этим… маленьким.

— Ты и есть маленький, — сказал Даня.

— Но не в журнале же!

Это было убедительно.

Они рассказали всё по кругу, перебивая друг друга, споря о мелочах, возвращаясь к главному. И постепенно вырисовалась вещь ещё неприятнее, чем сама странность.

Сбои происходили почти в одно и то же время.

— У меня это было без десяти три, — сказал Вадим.

— У меня где-то в половине третьего, — сказала Вера.

— У меня в столовой в четырнадцать сорок, — сообщил Даня. — Я посмотрел специально. После того как меня превратили в «мальчика».

— У нас на истории тоже около этого, — кивнул Илья.

Натан, который времени не засёк, честно сказал:

— Но уже после компота.

— Очень ценные научные данные, — заметила Вера.

— Я стараюсь.

Они замолчали.

За забором проехала машина. На реке за школой кто-то крикнул чайкам что-то бессмысленное, но очень эмоциональное. В обычный день всё это казалось бы просто фоном. Сегодня же звук каждого чужого голоса почему-то напоминал, что свой можно потерять.

— Значит, так, — сказала Вера, потому что кто-то должен был говорить первым, а молчание ей сегодня совершенно не нравилось. — Завтра между двумя и тремя все следим. Записываем. Что именно происходит, с кем, где, во сколько.

— Эксперимент, — обрадовался Даня.

— Да.

— Настоящий?

— Почти.

— Тогда я беру блокнот.

— А я часы, — сказал Вадим.

— А я увеличительное стекло, — немедленно вставил Натан.

— Зачем? — устало спросила Вера.

— Вдруг имя станет маленьким.

Никто не нашёлся, что на это ответить. Что было, пожалуй, самым тревожным.

На следующий день время с двух до трёх тянулось, как жвачка, приклеившаяся к подошве. Вроде и идёшь, а ощущение такое, что тебя кто-то нарочно задерживает.

После второго урока Вера уже смотрела на часы чаще, чем в тетрадь. После третьего — чаще, чем на учителя. После четвёртого ей стало казаться, что стрелки двигаются медленнее обычного. Хотя, возможно, это была уже не мистика, а простая человеческая нервозность, тоже штука малоприятная.

В четырнадцать двадцать семь её отправили отнести журнал в учительскую.

Разумеется.

Когда в жизни начинается что-то странное, судьба немедленно решает, что для полноты картины тебя надо оставить одного в длинном школьном коридоре.

Коридор был пуст. Не совсем пуст, конечно: где-то далеко хлопнула дверь, этажом ниже кто-то засмеялся, из кабинета труда тянуло клеем и древесной стружкой. Но здесь, на этом пролёте, воздух стоял неподвижно. Даже шаги Веры звучали не так — глуше, словно пол под ней слушал и не хотел отвечать.

Она шла мимо стенда с расписанием, мимо фотографий отличников, мимо списка учеников, вывешенного к какому-то школьному мероприятию.

И вдруг остановилась.

Список дрогнул.

Нет — не сам листок. Не бумага. Имя.

Её имя.

Вера Котова стояло в середине, обычное, чёрное, скучное, как все школьные списки. А потом буквы словно пошли рябью. Не исчезли сразу — сначала потускнели, как будто кто-то смотрел на них сквозь воду. Потом мигнули.

И пропали.

На одно мгновение.

На крошечную, невозможную, ледяную секунду.

У Веры внутри всё ухнуло вниз, как в лифте, который вдруг передумал быть надёжным.

Она шагнула ближе.

Имя вернулось.

Но вместе с этим вернулось и нечто другое.

Её позвали.

Не голосом.

Не шёпотом.

Вообще не звуком.

Это было так, будто из мира вдруг вынули один маленький кусочек тишины, и на его месте образовалась пустота, точно по форме её имени. И эта пустота тянулась к ней.

Ве…

Нет. Даже не так. Без звука, без буквы, без дыхания. Просто отсутствие всего остального, которое почему-то знало, кто она.

Вера застыла, прижимая журнал к груди.

Коридор словно вытянулся. Свет на стенах побледнел. Дверная ручка в конце коридора дрогнула, хотя к ней никто не прикасался.

— Нет, — сказала Вера вслух, сама не зная кому.

Слово прозвучало слишком громко.

Мир тут же собрался обратно.

Из кабинета слева донёсся кашель. Где-то внизу пробежали дети. На стенде висел список, и её имя было на месте — самое обычное, будто оно никогда никуда и не девалось.

Но пальцы у Веры дрожали так, будто только что держались за край чего-то очень глубокого.

Домой она шла быстро. Не бежала — это было бы слишком похоже на панику, а Вера не собиралась признавать панику хотя бы из принципа. Но шла так, что ветер цеплялся за рукава и едва поспевал.

Дома уже были Вадим и Даня. Илья пришёл через пять минут. Натан — через семь, с лицом человека, который явно хочет говорить сразу всё.

Домино лежал на спинке дивана и делал вид, что его совершенно не интересуют человеческие дела. Но левое ухо у него было повёрнуто в сторону двери. Это выдавало его с головой.

Вера рассказала всё по порядку.

Про перекличку. Про список. Про то, как имя исчезло. Про зов, который был не звуком, а его дырой.

Когда она закончила, в комнате стало тихо.

Не страшно тихо. Просто по-настоящему тихо — как бывает только между людьми, которые одновременно поняли что-то важное и не очень хорошее.

Первым заговорил Вадим.

— Это проверка, — сказал он.

— Чья? — спросил Даня.

— Не знаю. Но если сначала ошибаются учителя, потом исчезают подписи, а потом имя пропадает со списка… значит, кто-то учится. Сначала пробует на краях.

— Учится стирать? — очень тихо спросил Натан.

Вадим посмотрел на него и не стал врать.

— Да.

Даня сел прямо на пол, скрестив ноги.

— Прекрасно, — сказал он. — То есть у нас завёлся кто-то, кто тренируется делать людей… без людей.

— Очень коряво сказал, — заметила Вера.

— Зато точно.

Илья, который до этого молчал, вдруг сказал:

— Если оно учится, значит, пока не умеет как следует.

Все повернулись к нему.

Он пожал плечами.

— Иначе не промахивалось бы. Не путало имена. Не делало это только на секунду.

Это было разумно. И, как всякая разумная мысль, чуть-чуть утешало.

Чуть-чуть.

— Значит, у нас есть время, — сказала Вера.

— Или оно делает вид, что у нас есть время, — возразил Вадим.

— Спасибо, — сказала она. — С тобой рядом тревожность просто расцветает.

— Я стараюсь быть полезным.

— У тебя получается.

Домино спрыгнул со спинки дивана, подошёл к Вере и ткнулся лбом ей в колено. Не ласково. Утвердительно. Будто ставил печать.

Вера машинально погладила его.

Правила

Ночь тихо вплыла в комнату Веры, разрисовав потолок тенями от фонарей и оставив загадочные узоры на стенах. Девочка удобно устроилась в постели, уже почти погружаясь в сон, когда почувствовала лёгкое шевеление рядом. Домино, важный и пушистый, залез на подушку и, недовольно повертевшись, устроился рядом, прижавшись тёплым боком. Ночью Вере приснился сон.