автордың кітабын онлайн тегін оқу  Еще вчера

Людмила Шевцова, Василий Мищенко

Самолет из Домодедово взял курс в аэропорт Хитроу. Это была моя первая поездка в Англию. Труппа московского театра «Современник», в котором я служу уже тридцать лет, впервые отправлялась на короткие гастроли в Лондон.

Я смотрел в иллюминатор и видел, как пролетающие лайнеры оставляют за собой светлую полоску на безупречно-голубом небе. И что-то символичное было в этом шлейфе. Он будто соединял два мгновения прошлого и настоящего. Будучи подростком, я мечтал побывать в Лондоне. И я подумал — моя мечта чем-то похожа на инверсионный след от самолета с одной лишь разницей — она не растворяется бесследно в небе, а живет со мной постоянно, соединяя прошлое и будущее…

Кто знает, может, моя мечта и есть сама реальность? Душа моего существования?

Я родился и вырос в маленьком шахтерском поселке Шолоховский на юге России. Его не сразу отыщешь на карте. Он затерялся среди бескрайней донской степи, разрезанной Северским Донцом и его притоками. Здесь, на Донской земле, проходила историческая битва русичей с половцами, воспетая Бояном в «Слове о полку Игореве».

Небольшие курганы, извилистые балки с зелеными островками и бесчисленными родниками окружали наш поселок. Стоит мне только подумать о моей малой родине, как я вижу перед собой кусты ковыля. При легком дуновении ветра они струятся серебристой зыбью. И по сей день, я ощущаю запах степного разнотравья, дым костра, на котором мы, четверо неразлучных друзей — Ромка, Сашка, Андрей и я, варили только что пойманных в реке раков. Ничего вкуснее этих раков я никогда не ел. Этот вкус, эти запахи из моего детства невозможно стереть из памяти.

Наши родители день и ночь выдавали на-гора уголек, выполняя повышенные социалистические обязательства к очередным съездам Коммунистической партии, к празднованию Великого Октября, к юбилеям вождя мирового пролетариата, к Первомаю…

А нас — пацанов-малолеток воспитывала улица. Мы стихийно сбивались в ватаги и торопились во взрослую жизнь. Подбирали выброшенные чинарики, покуривая в подворотне, и бахвалились друг перед другом своими «подвигами». Разумеется, в наших «геройствах» было гораздо больше мальчишеской фантазии, чем реальности. Мы мгновенно хмелели от дешевого портвешка, тайно пробуя на вкус взрослую жизнь, за что наши родители, вместо похмелья, давали нам крепкого ремня.

В моем полуголодном послевоенном детстве не было компьютеров, мобильных телефонов, игровых приставок, супермаркетов и кока-колы. Мы играли в чехарду, лапту и хоккей. Настоящие клюшки нам были не по карману. Мы делали их сами из палок.

Мы уходили в степь играть в войнушку с настоящими немецкими кольтами и автоматами. Оружия в наших краях было хоть пруд пруди. Три военных года эти места были оккупированы немцами.

В пещерах и курганах мы находили целые склады с боеприпасами, откапывали оружие в лесу. И пацаны нашего поселка прятали от родителей в своих тайниках настоящие кольты, винтовки и патроны. Тайник каждый придумывал себе сам, насколько позволяла фантазия.

Я был вооружен до зубов. У меня были два трофейных нагана и автомат. Этот внушительный арсенал я прятал в сарае, который находился рядом с моим домом.

Ради интереса мы бросали в костер найденные патроны и гранаты — рванет или не рванет? Однажды сильно рвануло. С множественными осколками в ногах, истекая кровью, я попал в больницу. Мне повезло больше. Другим — меньше. Многие мальчишки от таких экспериментов не только остались инвалидами, но и погибли.

Эхо войны. Оно еще много лет разносилось по донской степи, калеча и убивая незадачливых мальчишек.

До сих пор я ношу шрамы от осколков — память о своем бесшабашном детстве. Шрамы — на теле, а вот мечту покорить Лондон — город наших кумиров — мы носили в своих сердцах…

С того самого дня, когда впервые услышали песни «Битлз», мы как-то сразу повзрослели. Эта музыка произвела революцию в наших головах. Нам захотелось понять: кто мы?! Где и зачем живем?! Нам хотелось петь как они, выглядеть как они, жить как они… В своих песнях они утверждали, что только мы сами способны изменить свою жизнь. И мы им верили. Верили безоговорочно! И, как могли, старались ее изменить…

Уже тогда, в свои четырнадцать, мы прекрасно понимали, что вряд ли когда-нибудь группа «Битлз» приедет в Советский Союз, хотя в глубине души надеялись, что придет время, и наша встреча все же состоится.

Наше родное правительство с отеческой заботой оберегало молодежь своей страны от «тлетворного» влияния извращенного западного лжеискусства в лице всяких там «пчел и навозных жуков». Так называла советская пропаганда группу «Битлз», обрушивая на наши неокрепшие умы и души миллионные тиражи газет и журналов с разгромными критическими статьями. Мы не должны были отвлекаться от решения «глобальных общественных задач и борьбы против мракобесия и несправедливости, царящей в окружающем нас буржуазном мире». И чтобы «искоренить эпидемию одурманивания нашей молодежи западным бездуховным искусством», в стране была разработана эффективная «вакцина» для прививки подрастающего поколения в лице КГБ, милиции, комсомола и психиатрических лечебниц, куда помещались особо любознательные с диагнозом вялотекущей шизофрении. И чем крепче закручивали гайки запретов, тем сильнее была наша тяга к этой музыке. И к свободе.

Сейчас, оглядываясь в свое прошлое, я с горечью понимаю, что эта «молодежная политика» сломала судьбы многих моих сверстников, напрочь подорвав ту самую веру в справедливость, за которую нас так рьяно призывали бороться.

В результате запрет на музыку «Битлз», родил в нашем родном отечестве спекулянтов и мошенников разного толка, которые создали подпольный синдикат по продаже, копированию пластинок, кассет и дисков с записями битлов. Они быстро наладили поставки с Запада запрещенной музыки, привлекая к этому бизнесу моряков, журналистов и дипломатов, короче, всех, кто был выездным, сколотив на этом миллиардное состояние.

Мы же, пацаны из глубинки, сидели по ночам у стареньких радиоприемников, ловили «Голос Америки», «Би-би-си», «Свободную Европу», чтобы услышать какие-то новости о нашей любимой группе: кто из них написал новые песни, какие альбомы записаны и готовятся к выпуску?

Вряд ли Джон Леннон, Пол Маккартни, Ринго Старр и Джордж Харрисон, которых мы заочно уже считали своими близкими друзьями, знали, что увлечение их музыкой заставило нас учить английский язык. Мы следили по карте мира за гастрольными турами квартета, отмечая города Великобритании, США, Европы и Азии, где они давали концерты. А заодно — учили географию.

Конечно, ливерпульская четверка и не подозревала, что где-то, в глубинке бывшего Советского Союза, в заштатном шахтерском поселке, четыре подростка дерутся до первой крови, отстаивая право слушать их музыку, петь их песни. Быть такими же свободными, как они и мечтают с ними познакомиться.

Как-то я случайно наткнулся на одно четверостишие. Видно, в тот момент эти строки были созвучны моему настроению, и я их запомнил.

И вдруг судьба сделала крутой зигзаг — «заказала» мне столик с видом на Лондон. Правда, через сорок лет. Одному, без друзей. Но они всегда были со мной. Я вез в Лондон фотографию, на которой Сашка, Ромка, Андрей и я были запечатлены в такой же мизансцене, что и знаменитый ливерпульский квартет: с инструментами на сцене концертного зала Лондона.

Фотографию популярной группы, вырезанную из какого-то глянцевого зарубежного журнала, мы купили из-под полы на рынке у заезжего барыги.

Я летел в Лондон, смотрел в иллюминатор и совершал паломничество в свое детство. В голове звучала любимая «Yesterday». Почему она? Наверное, потому, что я летел навстречу своей детской мечте. С каждой минутой приближения лайнера к Лондону она обретала реальные черты, и я впервые за эти сорок лет сейчас испытывал необъяснимое волнение в ожидании какого — то чуда. Хотя я уже давно не верю в чудеса.

Я откинул кресло, прикрыл глаза и тихо, чтобы не привлекать внимание рядом сидящего коллеги, стал напевать мелодию…

…Казалось, еще вчера я сидел дома в Шолоховской, в своей крошечной комнатке, и переписывал русскими буквами английские слова песни «Please, Please, Me» с затертой до дыр пленки. И вслух заучивал текст, переписанный в школьную тетрадь, разлинованную в клеточку…

Наверное, в моем исполнении этот текст звучал смешно, так как говорил я на южнорусском диалекте — смеси украинского и русского.

Дома никого не было, кроме пятилетней сестры Тани. Отец рано уходил на работу и поздно возвращался. Мама вставала в шесть утра и шла в магазин занимать очередь за хлебом. Потом возвращалась, будила меня, записывала химическим карандашом на моей ладошке номер очереди и тоже уходила на работу. А я вместо нее шел в магазин. Находил по номеру свою очередь и ждал, когда окажусь у прилавка.

Химический карандаш, номер очереди на руке и тотальный дефицит были неизменными атрибутами моего детства. По несколько часов я простаивал в очередях, под палящим степным солнцем, где узнавал последние новости из жизни нашего района. Конечно, это были не те новости, что каждый день бодро звучали по радио. О последних новостях в очереди за хлебом люди говорили шепотом, оглядываясь по сторонам: про голодные бунты шахтеров, расстрел демонстрации рабочих в соседнем Новочеркасске. Моих земляков расстреляли только за то, что они возмутились повышением цен на продукты и снижением зарплат. Только через тридцать лет, уже работая в московском театре, я узнал подробности той страшной трагедии. Информация о ней была строго засекречена на многие годы.

Но это будет потом…

А пока я, четырнадцатилетний мальчишка, повторял английские слова песни и ждал маму. В это время на пороге моей комнаты появился Ромка, взлохмаченный, с выпученными от волнения глазами. В моем детстве не было ни кодовых замков, ни домофонов, ни охраны в подъездах. Поэтому, запыхавшись, Ромка беспрепятственно влетел в мою комнату и рванул вверх рубаху. Под рубахой у него была новенькая, в желтом конверте, настоящая английская пластинка.

На лицевой стороне конверта, на фоне группового портрета ливерпульской четверки — размашистая надпись: «The Beatles. HELP!» А на оборотной стороне — коллаж фотографий из жизни знаменитого квартета.

Я впервые видел такое сокровище и не мог поверить своим глазам.

— Ты… ты, где ее взял? — спросил я заикаясь.

— У Толика спер. Если Толик узнает, он мне голову оторвет! Срочно надо переписать и положить на место! Он вечером уезжает. Сейчас он в район укатил. К своей Надьке. Попрощаться перед плаванием.

Толик — старший брат Ромки, служил матросом на торговом судне. Он привозил из плавания недорогие заграничные шмотки, а мать продавала их своим знакомым. Вырученные деньги были каким-то подспорьем для их семьи.

Я протянул руки к пластинке, но Ромка резко остановил меня.

— Не лапай! Это Толик клиенту под заказ привез… Он ему уже и деньги заплатил. Знаешь, сколько она стоит?! Толик сказал, что ее рублей за восемьдесят можно толкануть на рынке.

В то время это были огромные деньги, во всяком случае, для нас.

— Бежим к Андрею, у него перепишем! Скорее, времени нет! — нервничал Ромка. — Еще за Сашкой надо заскочить…

Пропустить такой момент, — послушать новые песни битлов — я не мог. Тем более с настоящей английской пластинки, которая и в больших-то городах была огромной редкостью, а уж что говорить о нашем поселке?

Но как убежать? Дома маленькая сестренка, за которой я должен присматривать. Да и мать еще не вернулась с номером очереди. Решение пришло молниеносно.

Я всегда принимал решения сразу, не обдумывая. До сих пор не знаю, недостаток это или достоинство? Говорят, хорошее решение — результат опыта. А опыт — результат плохих решений. Я был подростком, и опыта у меня не было. Поэтому плохие решения были частенько моими спутниками.

Я схватил сестру в охапку и потащил ее во двор. Через весь наш двор была натянута веревка для сушки белья. Я развязал веревку и, не думая о последствиях, привязал сестренку к забору из штакетника. В моем детстве не строили заборов, похожих на крепость, как сейчас. Мы с Ромкой рванули за Сашкой. Мы знали, где его найти. У киоска «Пиво».

Через весь поселок, со свистом в ушах, мы летели к пивному ларьку под бодрый голос диктора радио, который доносился из открытых окон домов и бараков поселка:

«…наша цель — повышение уровня жизни и благосостояния советского народа!..»

Голос диктора смешивался с песней Юрия Визбора. Мелодия вырывалась из окон с противоположной стороны улицы…

Звезда шансона, наверное, и представить себе не мог, что на их потомков уже глядят другие звезды, и они летят к пивному ларьку, чтобы успеть переписать новый альбом ливерпульской четверки. Так было всегда: дети не понимают своих родителей и считают, что только они способны переделать этот мир. Я был таким же. Только когда сам стал отцом, я понял своих родителей.

Стояло лето. У киоска была огромная очередь. С черными лицами от угольной пыли, которая навсегда въелась в их кожу, после смены шахтеры подтягивались сюда выпить по кружке пива. По-доброму поругивая, торопили продавщицу Клавдию, мать Сашки, чтоб та пошустрее их обслуживала. А кто отоварился, плотным кольцом стояли за одноногими круглыми столиками, чистили воблу, завернутую в замусоленные газеты «Правда» и «Известия», оставляя на столе горы шелухи. Пили пиво и под громкий одобрительный хохот травили анекдоты про Карла Маркса, Леонида Ильича, международный империализм, светлую зарю коммунизма, которая никак не может взойти и осветить путь к равенству и братству, и, только что обещанное по радио, всеобщее благосостояние трудящихся.

Сашка метался от ларька к столикам, подносил мужикам пиво, за что получал копеечные чаевые от благодарных работяг. Собирал пустые кружки, относил их в мойку…

Мы подбежали к Сашке с таким видом, как будто за нами гналась стая волков. Схватили его за рукав и потащили в сторону, подальше от киоска.

— Саш, срочно надо поговорить! — прошипел Ромка пересохшим от жажды голосом. — Только не здесь. Давай отойдем подальше. В парк!

— Да вы что? Охренели. Какой парк?! Видишь, какая запарка. Мать одна зашивается. Трешку обещала…

Ромка хватает Сашкину руку и проводит ею по своему животу.

— Чувствуешь, что у меня тут, под рубахой?

— Мы сейчас к Андрею, — нетерпеливо поясняю я Сашке. — Не хочешь, оставайся!

Я никогда не отличался терпением и рубил правду — матку сплеча. За что нередко получал от жизни по зубам и был незаменимым материалом для обсуждений на педсоветах в школе.

— Сашка! Где ты там?! А ну неси бокалы! Быстро! — прикрикнула на него мать, выглянув из ларька.

Сашка мгновенно собрал со столов пустые кружки и побежал к матери. Переминаясь с ноги на ногу, он схватился за живот и, корчась от боли, жалобно простонал:

— Мам, не могу больше! Я на десять минут…

— Что, приспичило?! Давай, скорей беги! И чтоб сразу назад! Понял?!

Сашка пулей вылетел из ларька, и мы втроем помчались к Андрею…

Андрей отличался от нас своей рассудительностью. Он был отличником. Прилично знал английский язык, и его, как лучшего ученика школы, ставили в пример нам — троим безнадежным оболтусам.

Лично у меня с учебой не было взаимного романа. Я легко мог поставить «выдающийся» рекорд успеваемости — получить за неделю двадцать две двойки. Никому из моих одноклассников не удавалось побить этот рекорд. Глядя на мои оценки, родители испытывали сильнейший шок, стараясь не попадаться учителям на глаза. Они прекрасно осознавали, что с сыном им сильно не повезло. Мало того, что я был шабутным, и никто не мог предположить, даже я сам, какой финт могу выкинуть в любую минуту, так еще в их глазах я казался непроходимым тупицей, неспособным одолеть школьную программу.

— В забой пойдешь! — строго предопределял мой жизненный путь отец. — Если возьмут, конечно. В шахте смену на корачках поползаешь, уголек поотбиваешь, а там, глядишь, и про науки вспомнишь. Бить тебя, как я понимаю, бесполезно. Ты и так придурок. А то еще ненароком инвалидом сделаю. Ты же знаешь, сынок, рука у меня тяжелая.

Руку отца я не раз испытал на своей заднице. И я тут же начинал снижать «рекордные» показатели своих достижений, исправляя двойки на четверки. Точные науки я не любил. И не потому, что я был тупицей и лентяем. Все дело было в моем характере. Мама часто говорила, что мой характер похож на степной ветер. Налетит нежданно — негаданно, закружит все вокруг и так же мгновенно исчезнет. Это было похоже на правду. Меня вечно обуревали какие-то фантастические идеи. И я мгновенно хотел претворить их в жизнь. Зубрить правила и формулы было для меня наискучнейшим занятием. На уроках математики и физики я смотрел в окно, а в голове у меня звучала музыка и стихи. И я мечтал… Боже мой! Где только я не побывал за 45 минут урока. Учительница и предположить не могла, какие фантастические процессы происходили в моей голове, преодолевая все законы сопротивления, но такие далекие от физики.

Андрей был другим. Он знал, чего хотел от жизни — стать инженером. Хорошо разбирался в технике. У него дома была приличная записывающая аппаратура, новенький мощный радиоприемник. Он ловил «вражескую волну» и делился с нами информацией. Его отец работал на шахте главным инженером, а мать — врачом в местной больнице. Так что Андрей был единственным в нашей компании из семьи, принадлежавшей к элите поселка.

Мы же с Ромкой и Сашкой — голь перекатная. Осенью и зимой я носил кирзовые сапоги, шаровары и телогрейку. Этот всесезонный прикид выглядел, прямо скажем, непрезентабельно.

Ромка жил в бараке в небольшой комнатке. Ее разделили на две половины огромным шкафом, выделив, таким образом, угол для подрастающего Ромки. Вся тыльная сторона шкафа, которая служила стеной для его личных «апартаментов», была заклеена вырезками и фотографиями ливерпульской четверки. И он гордился своей коллекцией, потратив на нее все деньги. Его отец погиб во время очередной аварии на шахте, так и не успев получить отдельную квартиру. Мать одна тянула сыновей на свою мизерную зарплату медсестры. И Ромка старался подрабатывать после занятий в школе, чтобы иметь карманные деньги.

Сашка тоже не отличался от нас достатком. Кроме него в семье было еще трое детей. Он — самый старший. С десяти лет Сашка начал подрабатывать, помогая родителям прокормить большую семью.

Тот факт, что ливерпульская четверка была тоже выходцами из небогатых семей английской глубинки, нас как-то сближал. Они дарили нам надежду и безграничную веру в себя.

Отец Андрея частенько бывал в командировках в Москве и привозил сыну журналы с материалами о группе «Битлз». В больших городах можно было их достать. Он разделял его увлечение «тлетворной» западной музыкой. Ему она тоже нравилась. Мы частенько до поздней ночи застревали у Андрея дома. Он был вне подозрений.

Андрей любил иногда на уроках подшучивать над нашими учителями, которые понятия не имели, кто такие битлы. Однажды на уроке астрономии учительница задала нам вопрос: «Какое сходство существует между Марсом и Землей?» Андрей тут же вызвался ответить.

— Марс такой же круглый, как и Земля. Правда, несколько поменьше. У Марса, как и у Земли, два полушария, Южное и Северное, — бойко шпарил он. — А еще я прочитал в одном научном журнале на днях, что четыре английских астронома Джон Леннон, Джордж Харрисон и еще двое, сейчас точно не припомню, недавно открыли новую планету, очень крупную. И назвали ее Синтия. Английские астрономы утверждают, что орбита Синтии начала сближение с Землей. И в недалеком будущем между ними может произойти столкновение…

Мы буквально помирали от смеха. Андрей же получил пятерку за ответ.

Наша учительница физики вела астрономию по совместительству и имела представление об этом предмете не намного больше нас. Рассказ Андрея о «возможном столкновении планет» не вызвал у нее подозрений. А об этих «астрономах» она никогда не слышала. Как, впрочем, и того, что Джон Леннон женился на Синтии. Его выбор мы, конечно, не одобряли и очень расстраивались за Джона. Особенно Сашка. Он был симпатичным парнем, очень нравился девчонкам и рано осознал свою привлекательность. Он бравировал перед нами своими успехами у девушек, считал себя большим знатоком и ценителем женской красоты.

— Эх, — искренне сочувствовал он Джону, — приехали бы они к нам, в Шолоховский. Я бы им таких девчонок подобрал! И что он нашел в этой Синтии?! Ни рожи, ни кожи…

Мы втроем ввалились в квартиру Андрея. К счастью, он оказался дома.

— Андрюха, срочно надо переписать! — Роман вытащил из-под рубахи свое сокровище.

— Вот это да! — присвистнул Андрей, не скрывая своего восторга. — Где достали?!

— Если честно, я ее спер у брата. Вытащил из чемодана, пока его нет дома. Хотя он строго-настрого запретил мне даже прикасаться к ней. В пять вечера уезжает, мне ее надо вернуть на место. И чтоб ни одной царапины!

Андрей осторожно взял пластинку, поставил на проигрыватель, а мы уселись на пол вокруг радиолы и замерли в предвкушении огромного праздника. Зазвучала музыка… И мы забыли обо всем…

— О чем он поет? — шепотом спросил я Андрея.

— Плохо ему. Он просит помощи:

Андрей переводил нам текст песни, а мы крутили пластинку уже по третьему разу. Во-первых, мы впервые слушали битлов в хорошем качестве. Во-вторых, буквально воспринимали их крик о помощи…

— В Англию нам надо! Срочно! — Я не мог больше сдерживать своих эмоций, подошел к карте.

Андрей постоянно отмечал на карте красными маленькими флажками передвижения ливерпульской четверки. Я посмотрел, где находится Англия, и примерно оценил расстояние до нашего поселка. На карте Шолоховский, конечно, не значился. Но я тут же нашел выход. На глазок прикинул расстояние от Лондона до Ростова. Накинул еще двести километров — от Ростова до Шолоховской и твердо, с видом знатока, объявил:

— По морю придется пробиваться. Так ближе будет.

— Куда пробиваться?! — взвыл от недоумения Ромка.

— Ты что, оглох?! В Англию! Слышишь, ребята помощи просят. Доберемся до Англии и поможем им. Где вещички поднесем. За продуктами сбегаем. Картошечки поджарим. Просят же?! Сами слышите. Без нас им никак не выкрутиться…

— Точно! Надо ехать! К ним прибьемся, — нисколько не сомневаясь, поддержал меня Сашка. — Жалко ведь. Они же сироты. Васька, прав. Надо ехать. Я, между прочим, хорошо готовить умею. Не пропадем…

— А ты, Ром, как, с нами или?.. — спросил я непривычно притихшего друга.

— А я, по-твоему, что? Рыжий, что ли? Конечно с вами!

Мы расхохотались. Ромка действительно был с рыжими волосами и конопатым лицом.

— Но, мне думается, надо подготовиться хорошенько, — осадил наш пыл Андрей. — Нельзя так вот с бухты-барахты срываться, Я предлагаю другой план. Давайте сначала группу создадим. Точь-в-точь такую же, как битлы. Здесь репертуар немного обкатаем и махнем в Англию. Чтоб не с пустыми руками. А так вроде, как тоже музыканты. Может, вместе выступать будем.

— Так мы ж играть не умеем! И английского не знаем, — усомнился в этой идее Сашка. — И инструментов у нас нет. На чем играть будем?

— Ну и что?! Подумаешь, английский! Выучим! А инструменты можно и самим сделать, — возразил ему Ромка…

Идея создать ансамбль меня очень вдохновила. Откровенно говоря, я плохо понимал, как ее можно осуществить людям без музыкального образования, без инструментов, без знания английского языка и без денег? Но тут же взялся за ее осуществление.

— Надо с Лютым поговорить. Вон он как на гитаре шпарит. Ему мелодию только дашь послушать, он тут же ее подберет. И нас подучит, — предложил я ребятам. — На слух, как он, будем подбирать. А потом ноты достанем.

Все со мной согласились. Ноты мы все же немного знали. Учили на уроках пения.

Кандидатура Лютого на роль преподавателя музыки подходила идеально. Он действительно играл как бог.

Лютый год назад освободился из колонии. Работал на шахте, а в свободное время играл в парке на гитаре. Пел блатные песни, и пацаны собирались вокруг него гурьбой. Он посылал малолеток в магазин за портвешком и папиросами, разрешал им сделать затяжку-другую и жестко разбирался с обидчиками своей «команды». Учил пацанов играть в карты, показывал им всякие шулерские фокусы и давал иногда побренчать на своей гитаре.

Многие мальчишки в нашем поселке росли без отцов и, конечно, нуждались в мужской опеке. Лютый пригрел их под своим крылом и был для ребят непререкаемым авторитетом.

Мы просидели у Андрея до вечера и не заметили, как пролетело время.

Подчистили все запасы в холодильнике, слушали и переписывали музыку… И мечтали…

Наше воображение носило нас по волнам такой утопии, что знаменитые авторы фантастических романов, по сравнению с нами, явно не дотягивали до нашего уровня и должны были откровенно признаться в своей бездарности.

В своих фантазиях мы уже разъезжали по всему миру на таких же лимузинах, как битлы. Побывали на приеме у королевы Англии. Направо и налево раздавали автографы обезумевшим от нашего таланта поклонницам.

Мы уже летели на собственном лайнере, на борту которого были написаны наши имена. Представляли, как толпы репортеров преследуют нас, чтобы взять интервью. И, конечно, распределяли, кто из нас больше похож на того или другого музыканта ливерпульской четверки. И тут мы поссорились…

— Я буду Ринго Старр! — безапелляционно объявил я своим друзьям. — Андрей потянет на Джона Леннона.

Дело в том, что Ринго Старр мне нравился больше всех. Хотя ничего общего с его внешностью у меня не было. Мне нравилось, что он очень артистичный, снимался в фильмах, да к тому же — классный барабанщик. А я уже тогда в глубине души мечтал стать актером и был уверен, что рано или поздно обязательно им стану.

— А почему это ты Ринго Старр?! — тут же возмутился Сашка. — Я на него, между прочим, больше похож. Вот, смотри! — Он взял вырезку с фотографией битлов и приложил к своему лицу.

— Ну вылитый англичанин! — подколол его Ромка. — Похож он! Это кто тебе такое сказал?! Сам, что ли, придумал?

— Конечно, похож, — не сдавался Сашка. — И пою я не хуже Васьки! У меня по пению, между прочим, четверка, а у него трояк. Васька — чуть что, сразу первый во всем.

Это была правда. Я действительно был лидером в нашей компании, Андрей — генератором идей, Ромка вечно вляпывался в какие-то коммерческие авантюры, а Сашка — прирожденный ловелас.

— Ладно, хватит собачиться! — урезонил всех Андрей. — План такой: создаем группу. И сначала в Москву махнем. У меня там родственники живут. Первое время у них перекантуемся. Деньжат подработаем. Москва, это не то, что наш поселок. Там возможности совсем другие. Потом — в Англию поедем.

— Сдалась она тебе, эта Москва! — возразил Ромка. — Заграницу сразу брать надо! Толик рассказывает, жратвы там навалом. Даже даром раздают. Можно и без денег пропитаться. И тряпок — немерено! Деньги там совсем не нужны. Все можно и так брать…Толик говорит, что там настоящий коммунизм.

— Правильно! — поддержал я Ромку. — Сразу в Англию. Мне как-то Англия больше нравится. Хотя в Москве я тоже не был. Не знаю, как там сложится, лучше сразу в Лондон. Чего зря время терять.

— Представляете, сколько девчонок будет с ума сходить, когда мы в Англию припремся. Я точно на англичанке женюсь! — размечтался Сашка.

— Женилку-то попридержи! Так англичанка за тебя и разбежалась. Ты на каком языке с ней калякать будешь?! — осадил я Ромкин пыл.

— Сказал, женюсь, значит, женюсь! А на тебя ни одна англичанка не клюнет! Ты ж психованный!

— Почему это не клюнет?! Побрезгует, что ли?! Ну, достал ты меня со своими бабами! Тоже мне — красавец! — Я не на шутку разозлился и хотел уже было вмазать Сашке…

— Да хватит вам! — заорал на нас Ромка. — Мы тут, можно сказать, родине накивать пятами собираемся, а вы баб забугорных делите!

Мы с Сашкой немного посопели и через две минуты уже забыли свои обиды.

Мы часто ссорились, но очень быстро мирились. Наверное, потому, что всю жизнь были связаны между собой одной пуповиной — любовью, как нам казалось, к космической музыке битлов и своим неистребимым желанием вырваться на мировой простор.

— Значит, так! — подытожил Андрей. — Я составляю подробный маршрут, как добраться до Англии. Скорее всего, придется тайно проникнуть на торговый корабль. Предстоит собрать всю информацию: из какого порта и какие корабли ходят в Лондон. И на первое время нам надо деньжат подзаработать. Без денег никакая Англия нам не светит…

Мы стали дружно обсуждать, как нам заработать на наше заграничное путешествие, и наметили несколько, как бы сейчас сказали, бизнес-проектов.

Первый, самый прибыльный, — это ловить раков, варить и продавать их у ларька мужикам к пиву. Сашка обещал поговорить с матерью, чтобы та посодействовала нам в коммерции. Потом, можно было подработать на плодоовощной базе — сбивать деревянные ящики для овощей и фруктов. Был еще вариант подработки на горно-обогатительной фабрике на сортировке угля. У меня уже наклюнулся вариант подработки в духовом оркестре на похоронах, где я играл на большом барабане с тарелками…

Заработанные деньги мы решили отдавать на хранение Андрею, чтобы у нас не было соблазна их потратить.

— Вот что, ребята, — строго предупредил нас Андрей. — Никто не должен знать о наших планах. За мной и так Виталик постоянно следит, все пронюхивает, почему я так усиленно учу английский язык.

— Да он сам битлов втихаря слушает, — сказал Ромка. — Я видел, как он у барыги на рынке кассеты покупал. Меня заметил и тут же смылся.

В нашей школе Виталик был секретарем комсомольской организации и все вынюхивал, кто из ребят увлекается зарубежной бездуховной музыкой, и, конечно же, постукивал куда надо. Мы договорились соблюдать конспирацию, что было оправдано.

За окном смеркалось. Я вспомнил про привязанную к забору сестру и сорвался с места. Ромка взглянул на часы и, позеленев от ужаса, вылетел вслед за мной.

— Все, мне кранты! Толик уже уехал…

Я примчался домой. Мама сидела у телевизора и смотрела фильм «Журавушка». Танька, слава богу, была с ней рядом, играла в свои тряпичные куклы. Я на цыпочках незаметно хотел прошмыгнуть в свою комнату, но…

— Ну что мне с тобой делать?! — накинулась мама с порога. — Ты зачем Таньку привязал?! Хорошо, что соседка предупредила, и я быстро вернулась. Где тебя черти носят?! Твое счастье, что отца нет дома. А то расписал бы он тебе одно место этой веревкой.

Я молча слушал, опустив голову. Мне было нечем крыть.

Мать посмотрела на меня, вздохнула и покачала головой:

— Не будет из тебя толку, — сокрушалась она. — Ой, не будет! Отец прав — после школы — в забой. Иди, ужинай. Больше жалеть тебя не буду. Завтра разбужу в шесть, сам пойдешь занимать очередь. Понял?!

— Хорошо, мам, — обрадовался я, что обошлось без скандала. — Завтра хоть в пять меня буди! Да я и сам встану…

— Ох, Васька, Васька! — приговаривала она, накрывая на стол. — И в кого ты у нас такой?! Ничего тебе поручить нельзя. Как дальше жить будешь? Ума не приложу.

— Да не переживай ты, мам! Вы мной еще гордиться будете. — Я не знаю, почему я тогда так брякнул.

— Ой, Вась, неужто мы с отцом доживем до такого счастья?! — Она рассмеялась.

Сейчас, совершая свое паломничество в детство, воспоминания о родителях болью отозвались в моем сердце. Только став взрослым, я понял одну истину: боль утрат близких мне людей будет преследовать меня всю жизнь. Действительно, будучи подростком, я доставлял им немало переживаний.

К сожалению, они давно ушли из жизни. И мне некому положить голову на колени и тихо сказать: «Прости меня, мама!»

Подростком я рвался из дома, а сейчас мне не хватает его тепла. И многое бы отдал я сейчас, чтобы хотя бы один денек побыть с ними рядом, посидеть за одним столом, поговорить по душам…

Свои воспоминания о родителях, как говорил один из моих любимых писателей Эндрю Шон Грир, «я аккуратно вырезал и убрал в хрупкий медальон своего сердца». И сейчас я открыл этот медальон. И вспомнил, как однажды мы сидели всей семьей за столом и обсуждали мое будущее.

Отец и слышать не хотел о моем желании стать артистом.

— Послушай меня, сынок, — сказал тогда отец, — ну, какой из тебя артист? У тебя ж одни двойки в дневнике. Кого ты там играть будешь? Придурков и жуликов? Так твое место уже давно занято. Крамаров всех играет. Ты о нас с матерью подумал? Пойдешь в артисты, нам же тебя всю жизнь кормить придется. А на шахте из тебя человека сделают. Там — настоящее мужское дело. Со своей затеей, ты только деньги зря промотаешь и домой ни с чем вернешься. Ты ведь не один у нас. Вон, сестра подрастает. Ее тоже поднимать надо…

Мои родители прожили тяжелую жизнь. Отец работал на стройке каменщиком, а мама — уборщицей. Горбатились с утра до ночи, получая крошечную зарплату, чтобы поставить нас, троих детей, на ноги. Они не понимали моего увлечения театром. Я артачился, но в душе их понимал. Они хотели лучшей доли для своего сына. И эта доля в нашем поселке была — стать шахтером.

На поколение моих родителей выпало столько страданий и горя, что диву даешься, как это можно вместить в одну человеческую жизнь.

В самом начале войны немцы угнали мою маму в Германию. Раненного на фронте отца взяли в плен и отправили в концлагерь. Там они и познакомились. Правда, моей матери «повезло» больше, чем другим. Она не угодила в топку концлагеря только потому, что ее взяла в домработницы немецкая семья. Потому и выжила. А после войны мои родители не жили, а выживали, испытав на себе голод, разруху и все тяготы послевоенной жизни. Мама любила меня и часто становилась на мою сторону, когда отец поругивал, хотя было за что.

Непредсказуемая штука жизнь. Не так давно я побывал в Германии, в том городе, где впервые мои родители встретились, и где было предопределено мое появление на свет.

А сейчас мне предстояла встреча с городом моей мечты, которая круто изменила всю мою жизнь…

Обуреваемые желанием изменить свою жизнь, мы начали создавать свою группу. Переделали старенькие семиструнные гитары на шестиструнные. Нашли умельцев, которые помогли поменять на гитарах деку. Из двух пионерских барабанов и алюминиевой крышки от огромной кастрюли, которую выпросили в столовой, соорудили ударную установку. Раздобыли бас-гитару. Сделали усилитель. И были счастливы. Потому что наша мечта обретала реальные очертания.

Оставалось дело за малым: где репетировать и научиться играть? Хотя я мог взять несколько аккордов на гитаре, имел хороший слух и чувство ритма. Но это смешно было назвать игрой.

Я решил договориться с Лютым, чтобы он подучил меня играть на гитаре. Нашел его в парке. Он сидел на скамейке, вокруг него, как всегда, толпились пацаны лет по десять-одиннадцать. С мальчишеским упоением и восторгом, смешно подтанцовывая, они слушали блатную песню Лютого…

— Тебе чего? — оборвал песню Лютый, когда увидел меня.

— Послушать пришел, — соврал я.

Он криво усмехнулся, сплюнул через губу и продолжил петь:

— Потолковать надо, — сказал я Лютому, когда он закончил петь. — Только бы с глазу на глаз.

Мы отошли с ним в сторонку.

— Ты можешь мне подсобить?

— Подсобить?! — удивился Лютый.

— Научи меня играть на гитаре, а?! Чтоб я, как ты, мог шпарить. И еще. Хочу тебе дать одну песню послушать. Может, подскажешь, как ее сыграть?

— А бабло у тебя есть? Или ты думаешь, я задарма тебя учить буду?

— Сколько хочешь?

— Трояк. И то только потому, что ты малолетка.

— Может, скинешь?

— Базар окончен, — твердо сказал Лютый и пошел к пацанам.

Мне ничего не оставалось, как согласиться. У меня лежала небольшая заначка. Я берег ее как зеницу ока, мечтал сшить себе костюм, такой как у битлов…

Мы пришли ко мне домой, я поставил кассету с записями английского квартета. К этому времени у нас с ребятами уже была приличная коллекция. Прослушав одну песню, он многозначительно произнес:

— Все, выключай свою бандуру. Значит, запрещенку слушаешь? Не боишься, что стукану?

— Не-а. — Я был уверен, что Лютый меня не сдаст — он ненавидел ментов.

— Смотри-ка, какой смелый! — ухмыльнулся он. — Душевная музычка… Но, не в моем вкусе. Мелодия простенькая… Не Бетховен.

Я удивился способностям Лютого. И его знаниям про Бетховена. Я лично понятия тогда не имел, кто такой Бетховен. Хотя краем уха слышал эту фамилию, когда в младших классах изучали биографию Владимира Ильича Ленина. Нам учительница говорила, что он любил нечеловеческую музыку. И это был Бетховен.

Лютый с легкостью наиграл мелодию песни. Показал расстановку пальцев на деке. Я попытался повторить, но у меня ничего не получилось.

— Да такими руками только дрова колоть! Сразу видно — не из графьев. Смотри, как надо струны перебирать. — Лютый показал мне мастер класс. По ходу объяснил, как надо перебирать струны, — нежно, как будто бабу ласкаешь. — Понял? У тебя с бабами-то как?

Я смутился, потому что с бабами у меня еще было никак.

— Понятно! — заржал Лютый. — Обращайся, подсоблю. Музыка — она не в струнах, а в пальцах… И вот тут, в душе! — Он постучал себя по груди. — Чтоб, когда играешь, до пупка холодок пробирал…

Я попытался повторить, но у меня ничего не выходило. И холодка у пупка я не почувствовал. Наоборот — покрылся весь испариной, с силой нажимая на струны.

— Ты чего шумишь зря?! Тут терпение нужно. Пока пальцы до крови не сотрешь, не научишься. Понял? Так что дерзай! Может, и наблатыкаешься, если интерес имеешь.

Лютый достал из нагрудного кармана клетчатой рубашки пачку «Беломора», и мы закурили.

— Ты что, вот так, на раз, можешь любую мелодию подобрать? — не без зависти поинтересовался я у него.

— Запросто! Чудак, у меня абсолютный слух. Ты думаешь, я шавка беспородная! — произнес он с чувством собственного достоинства.

— Да… ничего я не думаю! Мне просто нравится, как ты играешь.

— Ему нравится! Эх ты, сявка. — Он презрительно хмыкнул. — Ко мне вся зона сходилась послушать, как я играю. Я там многих научил. В большом почете был. И все имел. Табачок, водочку. И даже баб! У меня, между прочим, дед был профессором консерватории. В Питере. Лютаев его фамилия. А потом его замели в тридцать седьмом, по пятьдесят восьмой. И в Воркуту, на лесоповал. Там и помер. А бабку с пятилетним отцом — на поселение. — Лютый глубоко затянулся и надрывно закашлялся.

— А я думал, тебя Лютым зовут, потому что ты похож на атамана. Ну, того, из кино «Неуловимые мстители».

— Не. Это не погоняло. — Лютый рассмеялся.

Ему льстило сравнение с красивым известным артистом, который играл атамана в этом фильме. Это кино крутили в нашем Доме культуры раз пятнадцать. И все пятнадцать раз я его смотрел.

— И что, у тебя никого? — с сочувствием спросил я Лютого.

— Может, в Питере кто и есть, но я не знаю. Отец на войне сгинул. Мать померла, когда меня замели… По дурости! У одного хмыря на барахолке часы трофейные срезал. Хотел продать. У матери сердце слабое… Лекарства нужны были. А денег не было. Хмырь большой шишкой оказался. Законопатил меня по полной. — Лютый загасил папиросу о сапог. — Ладно, гони трояк. Буду учить. Чего без толку базарить…

Лютый дал мне несколько уроков. Я быстро схватывал технику игры. Пробовал даже подбирать. Он даже меня похвалил. Так я научился играть на гитаре.

Мы с ребятами начали репетиции в крошечной школьной радиорубке.

Учитель географии разрешил нам репетировать по вечерам. Но когда в школе уже никого не было. Он хотел, чтобы мы не болтались по подворотням, а были заняты делом, и на то у него были все основания.

Дело в том, что после хрущевской оттепели была объявлена амнистия заключенным, и на свободу вышли не только мелкие мошенники, но и криминал разных мастей.

Бывшие зэки стали создавать в нашем поселке преступные группировки, с драками и поножовщиной. Попасть под их влияние подросткам было очень легко. Они считали их героями и хотели во всем им подражать. Я сам прошел их школу, будучи пацаном лет десяти, пока не увлекся музыкой битлов. Я всегда буду благодарен битлам еще и за то, что они точно уберегли меня от ходки на зону.

Радиорубка была настолько крошечной, что мы со своими так называемыми музыкальными инструментами сидели буквально на головах друг у друга. Ставили магнитофон, крутили записи и подбирали мелодию на слух.

Первой песней, которую мы выучили, была «Girl». Отец Андрея привез из Москвы нашу отечественную пластинку фирмы «Мелодия», где впервые были собраны шлягеры зарубежной эстрады. И туда каким-то чудом попала песня «Girl». Но, по понятным причинам, на пластинке значилось, что музыка и слова народные, хотя исполнители были названы — квартет «Битлз».

С этой самой «Girl» мы впервые выступили на школьном вечере. Причем все запевы исполняли на русском, а припев на английском. Успех был ошеломляющим. Это был первый ансамбль в нашем поселке. Мы могли уже перекинуться друг с другом словечками на английском языке. Для понта, конечно. На нас с нескрываемым интересом посматривали одноклассницы и уже наметились личные симпатии.

Я впервые в жизни влюбился в свою одноклассницу. До сих пор помню это чувство трепетной дрожи при первом с ней свидании. Я к нему готовился целый день. Даже сочинил стихи, хотел блеснуть перед своей возлюбленной талантом. Крутился перед зеркалом, поправляя прическу, выгладил свою единственную парадную рубашку. А когда встретились, я от волнения не мог толком говорить и забыл все стихи.

Я с благодарностью вспоминаю свое трудное детство. В нем было много хорошего. Девчонки нас ценили не за фирменные шмотки, обеспеченных родителей, а за то, что им было с нами интересно. И наши чувства были очень искренними.

После успеха у своих сверстников наше стремление стать знаменитыми и покорить мир утроилось.

Мы репетировали, преодолевая все трудности, а их было немало. Мы лелеяли надежду побывать на концерте группы «Битлз» и увидеть их лично, взять автографы.

И наше желание было вполне объяснимо. Можно сколько угодно говорить о битлах, смотреть о них фильмы, слушать их музыку, петь их песни, но побывать на концерте, увидеть их вживую, подышать одним воздухом, походить по тем же улицам, ощутить себя частичкой их мира — это совсем другое чувство. И нам не хватало этих эмоций. Это было бы для нас как глоток чистого воздуха в удушающей атмосфере нищеты, запретов, откровенного пропагандистского вранья.

Тайно мы готовились к этому путешествию и подрабатывали, где только можно.

Я — в духовом оркестре на похоронах. В забоях частенько случались аварии, гибли шахтеры. Поэтому похоронные процессии в нашем поселке явление нередкое. В то время покойников не отпевали в церкви, разве только стариков. Шахтеров хоронили торжественно — с музыкой. Духовой оркестр, который сопровождал погибших в последний путь, состоял из пяти профессиональных алкашей. До запойного состояния их довели поминки. Из одних поминок они плавно переходили к другим, так что протрезветь им не позволяла работа.

В оркестре я был приставлен к барабану. По размеру он был примерно с меня ростом. Моя задача была несложной. В такт бить колотушкой по барабану. Надо признать, что я неплохо справлялся с ударными инструментами, так что в местном оркестре я был почти профессионалом. К тому же на повышении моего мастерства ударника сказывались и репетиции в нашем доморощенном ансамбле.

Руководил духовым оркестром первый трубач по кличке Бармалей, невысокий мужичонка с испитым лицом, сросшимися густыми черными бровями, крючковатым носом и усами. Если он не успевал пропить деньги, которые ему отстегивали родственники усопшего, то я мог получить пять рублей за работу. Но частенько он успевал. Тогда я пролетал мимо кассы.

В этот раз хоронили молодого шахтера, погибшего под завалом. Прощание с покойником, как правило, проходило в Доме культуры.

После торжественно-скорбных слов профсоюзных и партийных деятелей шахты: «не забудем», «будем помнить», «невосполнимая утрата»… траурная процессия двинулась к кладбищу. По дороге к шествию присоединялась ребятня поселка. На этом скорбном мероприятии, как ни странно, их больше всего интересовал оркестр. И они гурьбой шли за нами. Играли, как всегда, одно и то же — Фредерика Шопена…

И тут, на самом эмоциональном месте марша, когда звучит вторая тема и барабан с тарелками одновременно усиливают акцент в музыке… ко мне подлетает Сашка, пристраивается рядом и громко кричит мне в ухо:

— Вась, у тебя деньги есть? Срочно нужны!

— Зачем тебе? — вступил я с ним в переговоры и промахнулся с главным ударом, не попал в такт…

Бармалей с изумлением оглянулся на меня и показал кулак.

— Заезжий барыга предложил новый альбом битлов! С переводом. Двадцать минут только будет ждать.

В то время уже появились записи «Битлз» приложением текста на русском языке. Но их можно было достать только в больших городах. До нашего поселка они не доходили.

— Ты же видишь, я сейчас не могу. Только после похорон. Бармалей обещал пять рублей…

— Уйдет же! Он не будет столько ждать! Сам знаешь, перехватят, — стонал под ухом Сашка, сбивая меня с такта.

— А играть кто будет?! Как я уйду?! Меня Бармалей заживо сожрет.

— Да вон сколько пацанов за вами тащится. Попроси кого-нибудь, пусть подменят, — предложил Сашка и тут же метнулся в сторону.

Он притащил за шиворот паренька лет десяти.

— Ты на барабане играть умеешь? — спросил я мальчишку во время небольшого перерыва.

— Не-а. В пионерском лагере один раз пробовал на маленьком…

— Подойдет! — обрадовался Сашка.

— Значит, так! Как оркестр заиграет, ты на счет «раз» и «три» — бац! бац! Понял?! — проинструктировал я парнишку. — Я быстро обернусь! Держись! А главное — считай!

Мы взвалили на него барабан. Он накрыл паренька с головой… Сунули в руки колотушку и помчались ко мне домой. Я до сих пор помню перепуганное лицо того паренька.

— Ты хорошо проверил? — спросил я на бегу Сашку. — Не обманет барыга? Где ты с ним познакомился?

— Конечно, проверил! Я ее в руках держал. Новенькая, муха еще не сидела. Он у пивного ларька толкался. Я пиво ему подносил, ну и слово за слово, разговорились. Он мне еще на чай дал, а потом и пластинку показал. Сказал, что у него встреча у ларька с заказчиком назначена. А тот задерживается, — запыхавшись, рассказывал Сашка. — Вот он мне ее и пообещал. Говорит: «успеешь сбегать за деньгами — твоя будет». У него автобус в район через двадцать минут уходит. Он меня предупредил, что если его клиент раньше меня объявится, то я пролетаю мимо.

Мы залетели ко мне домой, я отдал ему всю заначку и рванул обратно на похороны. Договорились вечером встретиться у Андрея, прослушать альбом.

Когда я вернулся к процессии, паренек еле тащил ноги. Он настолько растерялся, что не только считать, говорить не мог. Но Бармалей выкрутился. Он играл похоронный марш без ударных. Несмотря на то, что я вернулся и оркестр закончил похороны в полном составе, Бармалей лишил меня оплаты за нарушение дисциплины и выгнал из оркестра.

Вечером мы с Ромкой пришли к Андрею. Сашка почему-то задерживался. Я начал нервничать, почуяв недоброе.

— Я слышал, битлы в Москву с концертом приезжают? Ребята в парке говорили. Может, махнем в Москву, а? — предложил Ромка.

— Да врут! — усомнился Андрей. — «Голос Америки» уже давно бы передал.

Слухи о гастролях группы «Битлз» в СССР с каждым днем обрастали все новыми и новыми подробностями. Их передавали из уст в уста, добавляя собственную версию. На самом же деле они никогда не были в СССР.

В это время в дверях нарисовался Сашка. Он был жутко понурый и не мог смотреть нам в глаза.

— Обманул барыга… Фуфло подсунул, — пробурчал Сашка и протянул пластинку в яркой упаковке с заголовком крупными буквами: «BEATLES». Андрей поставил пластинку. Несколько секунд из динамиков доносился шип и скрежет… И наконец комнату заполнила ария Ленского в исполнении Леонида Собинова…

Я онемел от ужаса. Сорвался с места, схватил Сашку за грудки и стал трясти его, как грушу. У меня закипали слезы.

— Ты что купил, гад! Ты же говорил, что все проверил! Я же все тебе отдал!

Я повалил Сашку на пол, продолжая его трясти… Пока Ромка с Андреем не растащили нас в разные стороны.

— Вась, клянусь, заработаю — отдам! Я сам десятку вложил. Всю заначку выгреб, — хныкал от обиды обманутый и посрамленный Сашка.

Так я лишился и заначки, и заработка. Правда, чуть позже мы с Бармалеем все-таки помирились, и я вернулся в оркестр.

К сожалению, мошенников, которые торговали фуфлом, и тогда было много. Они подлавливали таких пацанов, как мы, — из глубинки. Причем у них был отработанный прием. Сначала они показывали подлинную пластинку, а потом ее подменяли, когда клиент отвлекался или бегал за деньгами, как в нашем случае. Конверт, разумеется, оставляли подлинным, чтобы сразу не вызвать подозрений у покупателей.

Сейчас, вспоминая о своем детстве, я слышал голоса своих друзей, представлял их лица. Мы многое пережили вместе и никогда не предавали друг друга… В наше время слово «дружба» имело совсем другой смысл, чем сегодня. Сейчас — ничего личного, только взаимовыгодные интересы. А мы, несмотря на свой нежный возраст, знали цену настоящей дружбе.

Был летний вечер. Смеркалось. Я сидел дома и терзал гитару, пытаясь подобрать мелодию к своим стихам. Родителей дома не было.

И вдруг ко мне врывается бледный как смерть Ромка. Сотовых телефонов тогда не было. И единственной связью в нашем детстве были быстрые ноги.

— Васька! Скорее! Сашку блатные бьют! — закричал Ромка с порога.

Не раздумывая ни секунды, я побежал к своему тайнику в сарае, вытащил пистолет, и мы понеслись в парк. Шпана окружила Сашку и пинала его ногами только лишь за то, что он отрастил длинные волосы, как у битлов. У пацанов была охота на волосатиков, и они спокойно могли избить Сашку до смерти или пырнуть ножом.

Я стал стрелять в воздух. Пригодился опыт игры в войну, когда мы стреляли из боевого оружия по мишеням. Разъяренная толпа кинулась врассыпную. Мы подняли Сашку и отвели его домой. А меня дома уже ждала милиция, которая устроила настоящий шмон…

К ужасу родителей, они нашли в сарае мой тайник с оружием. Меня арестовали, отвезли в милицию. Отец с огромным трудом уговорил милиционеров отпустить меня на поруки, ведь я дрался за правое дело — защищал друга. Трудно сказать, кого больше они пожалели — меня или отца?

Но меня отправили домой на перевоспитание.

В тот день я сполна почувствовал на себе тяжелую руку отца. Он выгнал меня из дома, и всю ночь я провел в сарае. А мама, втайне от отца, приносила мне еду и уговаривала вернуться домой. Но я дня два жил в сарае, держал обиду на отца, пока он сам ко мне не пришел. Мы поговорили по душам, и я забыл все свои обиды.

В моей жизни встречались разные люди, но я благодарен им всем: и тем, кто меня любил и приносил мне счастье, и тем, кто предавал меня, — своими поступками они преподавали мне хороший урок жизни, и я набирался опыта.

Сейчас, в самолете, я подумал, что у каждого есть своя «машина времени». Сегодня моя «машина» перенесла меня в прошлое. И это прошлое называется «воспоминанием». И оно никогда не сотрется из моей памяти. В детстве у меня, у Ромки, у Сашки и Андрея тоже была «машина времени», только тогда она уносила нас в будущее. И это называлось «мечтой»…

Казалось, еще вчера мы были подростками и мечтали покорить Лондон, а уже пролетело сорок лет. Но я помню тот вечер, до мельчайших подробностей.

Сорок лет назад, вечером, как всегда, мы собрались у Андрея, чтобы уточнить последний раз маршрут и проверить, все ли у нас готово для путешествия. Мы заранее запаслись в дорогу провиантом: хлебом, салом, купили на заработанные деньги несколько банок кильки в томате.

Это был мировой закусон «на троих» в моем полуголодном детстве. И основная пища советских студентов. Килькой мы запаслись не только по причине ее дешевизны. Андрей тщательно готовился к нашей поездке и в каком-то журнале вычитал, что англичане обожают нашу кильку. Мы посоветовались и решили привезти ее в подарок ливерпульскому квартету. Не с пустыми же руками ехать в Лондон.

Как выяснилось позже, Маргарет Тэтчер действительно покупала нашу кильку в томате. Правда, она кормила нашей консервой своего кота…

Мы сложили провизию в вещмешок, спрятали его в тайнике сарая, чтобы никто из взрослых не заподозрил о нашем побеге.

Наш отъезд в Англию мы наметили на шесть утра. В это время от нашего поселка отправлялся первый автобус до железнодорожной станции Грачи. А дальше мы решили продолжить свое путешествие на поезде и таким образом добраться до ближайшего морского порта, который находился уже на Украине, в Одессе.

От Одесского порта ходили торговые корабли в Англию.

Мы прикинули — от нашего поселка до Лондона было пять тысяч километров. Но разве может быть расстояние препятствием к мечте?! И мы на всех парусах с небольшим количеством денег, без документов, с килькой в вещевом мешке понеслись на долгожданную встречу со своей мечтой в Англию.

В ту ночь я практически не спал. Откровенно говоря, меня немного пугала неизвестность. Но победило непреодолимое желание вырваться из зачуханного поселка на мировой простор.

В пять утра я тихонечко встал, оделся и на цыпочках вышел из дома. Свою одежду я еще вечером спрятал под кроватью.

Забрал вещмешок в сарае и пошел к автобусной остановке. Мы с ребятами договорились по одному подходить к автобусной остановке, чтобы не привлекать к себе внимания посторонних.

Я пришел первым. Потом Андрей, Ромка и Сашка. Ровно в шесть автобус отправился по своему маршруту. В салоне пазика, кроме нас, никого не было. Мы сидели молча и смотрели в окно на спящий поселок. За окном мелькали знакомые до каждого кустика улицы, наш парк, где мы собирались с пацанами, втихаря покуривали, спорили и дрались стенка на стенку. И вот уже табличка с надписью «Шолоховский» осталась позади…

Нам нравилось наше путешествие. Ведь до поездки в Лондон мы никогда не выезжали дальше районного городка Белая Калитва. А тут перед нами открывался целый мир.

В поездах и электричках мы знакомились с новыми людьми, которые не скупились на откровенные рассказы о своей жизни. Попутчики подкармливали нас по дороге, угощали папиросами и портвешком. Мы почувствовали себя взрослыми и свободными. Никто из милиции на нас не обращал внимания.

Так мы добрались до Измаила — портового города в Одесской области. Почти две тысячи километров из пяти было уже позади.

В Измаиле мы хотели сесть на пароход и добраться до Одессы. В порту незаметно проникнуть на торговый корабль, спрятаться в трюме и таким образом добраться до Лондона.

Мы приехали в порт Измаила. И стали изучать обстановку. На нас вдруг обратила внимание береговая охрана. Им показались подозрительными четыре подростка, которые почему-то крутятся в порту. Вызвали милицию, и нас забрали в отделение для выяснения личностей.

Сначала мы не говорили, почему оказались вдали от дома, что вызвало подозрение. Потом мы признались, что собирались поехать в Англию на концерт группы «Битлз». И тут началось. Нас посадили в КПЗ и долго допрашивали, причем по одному. Следователь не мог поверить, что четыре подростка вот так запросто собрались пересечь границу и поехать в Лондон на концерт битлов для того, чтобы взять у них автограф. Они посчитали, что те, кто за нами стоит, специально разработали версию с поездкой в Лондон для прикрытия юных диверсантов. На нас завели уголовное дело, как на предателей Родины. Просили назвать имена наших главарей, пароли и явочные квартиры. Они долго допрашивали нас, пытаясь выяснить, с каким заданием на самом деле перебросили нашу группу в приграничный город. Что мы делали на стратегическом объекте, коим является речной порт Измаила? Но мы ничего не знали о паролях, явках и главарях. Наконец в милиции поняли, что от этих четырех придурков им ничего не добиться.

Измученных допросами, нас отправили домой.

В поселок нас, предателей Родины, доставили с шиком. На милицейском воронке, под охраной. И сдали под расписку родителям.

А потом была школьная линейка. Нас, как преступников, выставили на всеобщее обозрение и клеймили позором. Тут-то, на линейке, и подсуетился комсомольский вожак школы Виталик, который давно подозревал нас в приверженности к бездуховной музыке и увлечении английским языком. Я помню до сих пор слово в слово его зажигательную речь:

— Коммунистическая партия и наше родное правительство не случайно оберегает советскую молодежь от растления чуждым нашему народу западным искусством. Вот перед вами яркий пример! В кого превратились наши ученики? В предателей Родины! Их гнилая сущность раскрылась в полной мере. И им не место в нашей школе!

Из школы нас, правда, не исключили, дали доучиться, потому что не все, видимо, разделяли точку зрения Виталика. Но, тем не менее, мы попали в списки КГБ как неблагонадежные.

Порой судьба делает парадоксальные зигзаги. Лично в моей жизни это происходит постоянно.

Сейчас в школе, где я учился, и в городской администрации поселка, по традиции на самых видных местах, расположены «почетные доски» с заголовком: «Знаменитые уроженцы Шолоховской». И на ней, наряду с несколькими Героями СССР и России, висит и мой портрет с подписью: «Советский и российский актер театра и кино, режиссер. Заслуженный артист России».

Виталик все же сделал блестящую комсомольскую карьеру…

В лихие девяностые комсомольские вожаки, как известно, подсуетились и массово приватизировали предприятия страны, в том числе и шахты в нашем поселке, на которых горбатились и гибли отцы моих друзей. Позже эти шахты позакрывали. И тысячи горняков остались на улице. Голодные и ограбленные. И поселок был обречен на вымирание.

Комсомольские вожаки теперь живут в Лондоне, в том числе и Виталик. Англичане называют этот квартал Русской Рублевкой. И учат своих детей русскому языку, чтобы обслуживать наших бывших идейных вдохновителей молодежи.

После окончания школы каждый из нас пошел своим путем. Никто из моих друзей не предал Родину.

Андрей поступил в политехнический институт в Москве. Через год, правда, его исключили из института. В комнате общежития, где он жил еще с тремя однокурсниками, в его тумбочке нашли книгу нашего земляка А.И. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», запрещенную в СССР. Думаю, без участия Виталика здесь тоже не обошлось. Андрей вернулся в поселок. Сашка пошел работать на шахту. Его отец погиб в забое. И сын занял место отца. Сашке пришлось нелегко. Ему надо было поднимать младших братьев и сестер…

Ромка подался в торговлю. А я, как и мечтал, поехал поступать в театральный. Правда, отец сильно сопротивлялся, но моя мама ему сказала: «Не мешай ему. Пусть поступает, может, это его судьба». Спасибо тебе, мама.

Родители выделили мне на жизнь и дорогу сто рублей. Копили несколько месяцев, во всем себе отказывали. И я с этим капиталом, как писал наш пролетарский классик Алексей Максимович Горький, пошел в люди.

Но это уже совсем другая история…

 

Самолет приземлился в Хитроу уже вечером.

Туманный Альбион встретил нас сказочной иллюминацией. Знаменитый Тауэрский мост, Биг-Бен завораживали своей величественной красотой.

Труппу нашего театра разместили в отеле театрального квартала Ковент-Гарден. В этом квартале находятся многие лондонские театры, в том числе и Noël Coward, где на следующий день «Современник» открывал свои гастроли спектаклем «Крутой маршрут». В спектакле я играл роль следователя.

Еще один парадокс моей судьбы. Мне не пришлось искать краски для создания образа следователя. Он был в моем детстве. И я прекрасно помнил его голос, глаза, манеру вести допрос. Так что спасибо и ему, он тоже оставил след в моей жизни.

Устроившись в номере отеля, я подошел к окну. Передо мной открылась яркая панорама театрального квартала Лондона. Виднелись подсвеченные колонны знаменитого Королевского оперного театра. Яркие витрины бутиков, уютные рестораны и бары, заполненные туристами. Было много народу, шла довольно бурная ночная жизнь Лондона.

Я смотрел на вечернюю суету города и поймал себя на странном ощущении, что это все происходит как будто не со мной…

Здесь прошла почти вся творческая жизнь Джона Леннона, Пола Маккартни, Джорджа Харрисона и Ринго Старра, на которого, как мне казалось, я был так похож. Здесь, в Лондоне, рождались их песни, а мы — мальчишки из шахтерского поселка — старались любой ценой их достать, чтобы окунуться в магию их музыки. Вот уже сорок лет я нахожусь под влиянием этой магии. В трудные минуты жизни, я ставлю диск с записями битлов, и как сорок лет назад, с неувядающим интересом, слушаю эту музыку, и на душе становится светлее.

Я смотрел на ночной Лондон и напевал свою любимую мелодию.

Это происходило помимо моей воли. И комок подступал к горлу…

Мой гастрольный график был очень плотным. С раннего утра была назначена репетиция. Нам предстояло освоить площадку лондонского театра. Вечером мы уже играли спектакль. Так сложилось, что в Лондоне, к сожалению, у меня было немного свободного времени. Откровенно говоря, у меня его совсем не было.

После спектакля, утром следующего дня, я должен был вернуться в Москву. Во-первых, в гастрольном репертуаре нашего театра я был занят только в одном спектакле. Во-вторых, на время гастролей я прервал съемки фильма, где исполнял главную роль и срочно должен был вернуться на съемочную площадку. У меня уже был билет на утренний рейс. Но я столько лет мечтал окунуться в атмосферу Лондона, где каждый камень пропитан музыкой битлов, что я должен был посмотреть те места, где выступал знаменитый квартет, снять на камеру и показать Лондон своим друзьям. Связь с ними я никогда не терял.

Перед поездкой в Лондон, я позвонил Сашке в Шолоховский, и он мне сказал: «Ты один из всех нас, кто сумел осуществить нашу мечту. Поклонись этому городу». И я должен был выполнить наказ друзей детства.

С утра мы начали репетицию спектакля. Сцена театра Noël Coward была меньше, чем наша, в «Современнике». Приходилось менять мизансцены, приспосабливаться к площадке, и это занимало слишком много времени. Я нервничал. Мое свободное время сжималось, как шагреневая кожа. Репетиция шла на два часа больше обычного. И вот долгожданный перерыв. Я попросил нашего переводчика срочно заказать мне такси, так как мой английский оставлял желать лучшего.

Конечно, моя затея поехать по местам битлов была утопической и рискованной, как в детстве побег из дома в Англию.

К тому же оставалось только четыре часа до начала спектакля. За час как минимум я должен быть в театре. Ни один здравомыслящий актер не ломанется смотреть Лондон в одиночку, не зная города, без переводчика и гида, перед началом открытия таких ответственных гастролей. Но у меня не было другого выхода, и я рискнул.

Переводчица заказала такси, назвала номер машины и сказала, что через пять мину ее подадут к входу в театр.

Я выскочил из театра, и буквально через минуту кеб черного цвета с желтой табличкой «TAXI» притормозил напротив входа. Я подумал, что, видимо, мои соотечественники с квартала Русской Рублевки заказывают только такие машины. Наверное, переводчица сказала, что клиент русский, и мне подали кеб представительского класса.

Я подбежал к кебу, за рулем сидел мужчина лет сорока. Худощавый, светловолосый. С серыми близко посаженными глазами, внешне он напоминал мне актера Хью Лори из фильма «Доктор Хаус».

Я сел в такси и сходу, с присущей мне эмоциональностью, буквально обрушил на водителя поток своих пожеланий. Причем торопился рассказать все сразу.

— Mister, — я показал ему на свои часы и, с трудом подбирая английские слова, вперемешку с русскими, громко продолжал: — I have little time walks. Только… three o'clock. Понимаешь? Three o'clock, — я показал ему на театр, — I dramatic artist. Через три часа у меня… spectacle. Ну как тебе объяснить?! Vening performance. Понимаешь?

Таксист с невозмутимым спокойствием смотрел на меня.

— Вижу, ни хрена ты не понимаешь! — с улыбкой бросил я ему, но на самом деле очень расстроился…

Таксист несколько секунд молча смотрел на меня, и когда понял, что я заткнул свой фонтан, спокойно, с чувством собственного достоинства спросил на русском языке с небольшим акцентом:

— Так куда вас отвезти, мистер артист?

Боже мой! Я готов был его расцеловать. Я кинулся к нему, как к ближайшему родственнику.

— Так вы говорите по-русски?

— И по-французски тоже, — так же невозмутимо ответил водитель. — Ваш импресарио заказал такси с русскоговорящим водителем.

И тут меня понесло, как мустанга в диких прериях. Я вложил все свое актерское мастерство, чтобы он понял, чего я хочу.

— Понимаешь, друг, извини, — я прикусил язык, — можно на «ты»? Я не знаю, как тут у вас в Англии принято…

— Можно, можно, — так же спокойно согласился водитель.

И стал внимательно меня изучать. Наверное, он подумал, что этот русский точно не в себе.

— Меня Василием зовут, а тебя?

— Лукас.

— Послушай, Лукас. Я уже говорил, что у меня слишком мало времени. Через три часа ты должен привезти меня обратно в театр. У меня сегодня спектакль. Ты сможешь провести со мной эти три часа? Я заплачу, сколько скажешь!

Лукас с невозмутимым видом произнес:

— Хорошо, мистер артист. Но это будет дорого.

— Да какой я мистер! Зови меня Василием. Я как-то не привык к вашему мистеру. А деньги — не вопрос…

— Странные вы люди. — Лукас улыбнулся. — Вы не первый русский, кто говорит, что деньги для вас не вопрос. У нас в Лондоне — деньги большой вопрос. У меня деньги тоже большой вопрос…

— Ну, так переезжайте к нам, в Россию. Вопросы с деньгами отпадут сами собой.

Наверное, я неудачно пошутил и мой юмор не прижился на английской почве, так как Лукас только усмехнулся на мое предложение.

— Послушай, Лукас, покажи мне места, где жили и творили битлы. Это для меня очень важно. Понимаешь?

Я не мог остановиться от радости, что мне так повезло с водителем. Я с жаром рассказал Лукасу, как сорок лет назад со своими друзьями сбежал из дома в Лондон, чтобы встретиться со знаменитым квартетом. Побывать на их концерте, познакомиться лично и взять у них автограф. Я достал из сумки фотографию, на которой мы запечатлены вчетвером на сцене в подражание ливерпульскому квартету.

Лукас взял снимок. Несколько секунд рассматривал фотографию, потом пристально посмотрел на меня. Видимо, он не мог узнать в худом, темноволосом, сероглазом подростке меня — седого, изрядно потрепанного жизнью, предпенсионного возраста мужика.

— Вот я, — помог я Лукасу отыскать себя на снимке.

Лукас улыбнулся и без комментариев вернул мне фотографию. Я оценил английскую сдержанность.

— А что для вас значит эта музыка? Почему вы хотели убежать из дома? Это же неразумно? — спросил он меня.

— Как тебе сказать?! Музыка битлов изменила мою жизнь… Но это длинная история, Лукас…

— Я вас не понимаю. Я тоже иногда слушаю музыку, но она не меняет мою жизнь. Она для удовольствия. А свою жизнь меняю я сам.

— Видишь ли, чтобы понять меня, нужно прожить мою жизнь. Оказаться в том времени, в той стране, в моем поселке, с моими друзьями… А это, к сожалению, невозможно! — пытался объяснить я Лукасу.

И понял, что никогда Лукас меня не поймет. Между его жизнью и моей — непреодолимая пропасть. Наверное, в его глазах я выгляжу в лучшем случае престарелым чудаком или седым идиотом, готовым выложить немалую сумму за VIP-такси, чтобы поглазеть на места, где когда-то выступали знаменитые музыканты. Но я был готов.

— Хорошо, Василий. Я хорошо знаю этот маршрут. Вы не волнуйтесь, я все вам покажу, — пообещал Лукас.

Мне показалось, что он все-таки проникся моим желанием встретиться с детской мечтой.

Мы приехали в знаменитый квартал Сохо. Лукас рассказал мне, что здесь собираются писатели, художники и музыканты. В центре Сохо я обратил внимание на огромное количество рекламы — вывесок и табличек на китайском языке. Оказалось, что в этом экзотическом квартале живут в основном китайцы. Меня поразило огромное количество баров, гей-клубов, публичных домов, секс-шопов, ресторанов, музыкальных заведений…

Лукас припарковал машину, и мы пешком пошли к студии The Beatles, где в основном и были записаны знаменитые хиты битлов, в том числе бессмертный шлягер «Yesterday». Я смотрел на здание знаменитой студии и вспомнил нашу крошечную школьную радиорубку. И нашу кильку, которую мы хотели привезти в Лондон.

Лукас показал мне знаменитую крышу дома, на которой битлы давали концерт. Мы подошли к дому Пола Маккартни, и у меня мелькнула мысль: вот если бы Пол вышел сейчас из своего дома!

Но он не вышел. Лукас сказал, что Пол живет в Америке и редко здесь бывает. Я сфотографировался на фоне дома легендарного музыканта.

Потом мы прошлись по концертным залам, где выступал квартет.

Королевский Альберт-Холл — одна из самых престижных и самых старых концертных площадок в британской столице. Здесь, в Альберт-Холлена концерте битлов присутствовала королевская семья.

И я подумал, что каждый камень в этих стенах дышит их музыкой. Они впитали в себя ее энергетику, и всегда будут притягивать к себе поклонников знаменитого квартета. Это как намоленная церковь, побывав в которой ты ощущаешь себя просветленным.

Я перешел дорогу по знаменитой битловской «зебре».

— По этому переходу, — сказал Лукас, — каждый день курсируют многочисленные поклонники. Благодаря Beatles этот переход стал национальным культурным наследием.

К сожалению, время было неумолимо, и я должен был поторапливаться.

Лукас привез меня в знаменитый битловский магазин, где я купил для своих друзей футболки, кепки, кружки с изображением ливерпульской четверки и множество других сувениров. Тут же мы с ним выпили кофе, поговорили о феномене битлов, и он подвез меня к театру.

За эти три часа мы с ним сблизились. Я договорился с Лукасом, чтобы он отвез меня завтра утром в аэропорт.

Он был очень хорошим рассказчиком, прекрасно знал город, и мне хотелось продлить с ним знакомство. Лукас охотно согласился.

— Василий, — обратился он ко мне, когда мы подъехали к театру, — вы не могли бы оставить мне до завтра вашу фотографию?

— Зачем? — Я даже немного растерялся.

— Я хочу рассказать вашу историю своему сыну. Я сделаю копию с вашей фотографии и, если вы не против, оставлю ее себе. На память о нашей встрече, с вашим автографом.

— Конечно, Лукас. Я с огромной радостью оставлю свой автограф. — Я достал фотографию и протянул ее Лукасу.

— Спасибо. Меня очень тронула ваша история. Я никогда не был в России, но много слышал о ней. Вы, русские, живете и думаете сердцем. Это мне не очень понятно, но нравится. Мы живем и думаем головой. Я завтра верну ее вам.

Мы простились до девяти утра.

…Спектакль прошел блестяще. Избалованная, взыскательная английская публика аплодировала нам стоя. Мог ли я сорок лет назад представить, что придет время, и я, простой пацан из шахтерского поселка, буду стоять на сцене знаменитого лондонского театра, где блистали оскароносные актеры с мировыми именами — Элен Миррен, Джон Харт, Ванесса Редгрейв… Конечно же, нет. Но тем фактом, что я стою на этой сцене, я во многом обязан музыке битлов. Она взяла меня за руку и привела к мечте. И сегодня моя мечта стала реальностью…

Утром я вышел из гостиницы ровно в девять. Лукас уже ждал меня. Мы поздоровались, как добрые приятели. По дороге в аэропорт он рассказал мне историю своей семьи.

— Моя бабушка была русской. — Голос Лукаса немного дрогнул от волнения. — В 1924 году она со своим отцом, инженером-кораблестроителем, приехала в Англию из Питера. Ей было тогда семнадцать, может, чуть больше. Ее мама умерла во время вашей революции. В Лондоне она вышла замуж за моего дедушку, биржевого маклера. Он был много старше ее. Во время экономического кризиса, дедушка потерял свой бизнес. Остались огромные долги, и он не смог этого пережить…

Лукас прервал свой рассказ. И я не стал его ни о чем расспрашивать. Несколько минут мы ехали молча.

— Он застрелился в своем кабинете, — продолжил Лукас. — Бабушка осталась одна с тремя сыновьями. Она учила меня русскому языку. Я единственный в нашей семье проявил к нему интерес. Даже мой отец не знает русского. Когда я был маленьким, бабушка читала мне русские сказки. Она очень меня любила. Перед смертью она отдала мне на хранение свою единственную фотографию, которую бережно хранила всю жизнь. — Лукас достал пожелтевший от времени конверт и передал мне. — Посмотрите…

Я взял конверт. В нем лежала фотография. На ней была запечатлена молодая красивая женщина в темном длинном платье. Рядом с ней — мужчина с интеллигентным лицом и бородкой. Он был в костюме, светлой рубашке и галстуке. У него на коленях сидела светловолосая девочка в нарядном платье. Ей было не больше пяти, возможно, меньше. Семья, судя по дорогой одежде, осанке, благородным, я бы сказал, просветленным лицам, принадлежала к аристократической элите. На снимке стояла дата и название фотоателье: «1914 год. Фотоателье Карла Буллы на Невском, 54»…

— Это родители моей бабушки. А это она, — прокомментировал снимок Лукас. — Я только после встречи с вами понял, почему она отдала мне эту фотографию. Она всю жизнь мечтала побывать в России. И, наверное, хотела, чтобы я осуществил ее мечту. Я хочу так же, как вы, с этой фотографией побывать в городе своих предков. Походить по тем улицам, где они жили. Зайти в то фотоателье, где была сделана фотография семьи моей бабушки. Я вчера только узнал, что оно и по сей день находится по этому адресу на Невском, 54. Я очень вам благодарен, Василий. И хочу сделать вам подарок…

Лукас бережно положил свою семейную реликвию в конверт. Потом достал второй и вручил его мне. Я с огромным трепетом вытащил из конверта фотографию, которую вчера ему отдал…

На ней я увидел надпись на английском языке:

Я не мог сдержать волнения, и не мог говорить…

Я держал в руках фотографию, и мне казалось, что реальность отступила. У меня дрожали руки.

Лукас понял мое состояние, улыбнулся и включил музыку.

В салоне машины зазвучала известная песня ливерпульского квартета:

Мы расстались с Лукасом друзьями. Я пригласил его в Москву и даже пообещал с ним съездить на родину его предков — в Петербург.

Лукас рассказал мне, что после того, как мы простились, его машину по счастливой случайности заказал Ринго Старр. Он не часто бывает в Лондоне. Живет большей частью в Монако. Лукас уже много лет знаком с легендарным барабанщиком. Вчера вечером он отвез его в аэропорт. Ринго Старр улетал в Монако. По дороге в аэропорт Лукас рассказал ему мою историю и попросил поставить автограф на моей фотографии.

Когда мы простились, я подумал, что в жизни невидимой нитью соединены те, кому суждено встретиться. Несмотря на Время, Место и Обстоятельства. И все, что нам нужно, — это любовь…

С героем этого повести я знакома давно. Была на его спектаклях в театре, смотрела его фильмы. Мы встретились с ним случайно — в аэропорту Хитроу. Хотя в жизни ничего не происходит случайно. Как сказал один поэт: без слова «случайность» нет слова «судьба». И он, наверное, прав…

Мы летели с Василием одним рейсом в Москву. Я возвращалась из Лондона, куда была приглашена на открытие выставки своей давней подруги. Она художник. И вот уже много лет живет в Англии.

Василий показал мне фотографию с автографом Ринго Старра.

Слушая его рассказ, я вспомнила слова Виктора Гюго: «Ничто так не способствует созданию будущего, как смелые мечты. Сегодня утопия, завтра — плоть и кровь».

Василий мечтает снять фильм о своем поколении семидесятых: наивных, безнадёжных романтиках, обманутых советской идеологией… И о музыке легендарной группы «Битлз». Она подарила им внутреннюю свободу, стала частью их самих и круто изменила их жизнь.

Как это произошло с героем этой повести.