Зима здесь, на севере, – это не календарный отрезок, не просто сезон. Это особое состояние мира и души, когда все замирает, укутавшись в плотное ватное одеяло тишины. Она поглощает звуки, заглушая даже робкий хруст примятого ботинком снега. Бескрайний, седой от инея лес стеной встает до самого горизонта, его контуры расплываются, тонут в мглистой пелене утра. Тени вытягиваются непомерно длинными чернильными полосами даже в куцый полуденный час, когда солнце лишь бледным пятном висит над верхушками деревьев. Каждый корявый обледенелый ствол – древний истукан, молчаливый страж давно минувших событий, память о которых въелась в мерзлую землю. В этом мертвенном покое, среди голых скрюченных ветвей, ощущался не только всепроникающий холод, но и странное гнетущее давление. Лес дышал стылым паром и чего-то ждал.
