1943 год. Ленинград
Война задыхалась, но продолжалась, вытягивая из людей последние жилы. На улицах города повсюду были тени детей. Исхудавшие, с серыми от копоти лицами и почти прозрачной кожей, они часами караулили у блокадных лавок. Дети стояли неподвижно, прижавшись к холодным стенам, и следили за каждым движением хлебных весов. Стоило продавцу отвернуться, чтобы поправить мешок или сделать запись в тетради, как тонкая детская рука мгновенно ныряла за прилавок — схватить хотя бы крошку, обронённый кусок или щепоть муки, чтобы дотянуть до завтра.
В госпиталях, на заводах, где по двенадцать часов точили боеприпасы, и в хлебных пунктах теперь стояли только женщины. Мужчин в городе почти не осталось — те, кто мог держать винтовку, давно ушли на фронт. Женщины таскали тяжелые ящики со снарядами, работали у станков в неотапливаемых цехах, где пальцы примерзали к металлу и дежурили у печей.
В палатах госпиталей круглосуточно пахло спиртом, гниющими бинтами и безнадёгой. Медсёстры, чьи халаты давно потемнели от несмываемой крови, выносили раненым приговор:
«Воевать больше не сможешь».
После этих слов лица солдат менялись. Одни молча смотрели в потолок с горьким облегчением — для них война кончилась, впереди была надежда вернуться домой, к жене и детям, если те ещё живы. Другие, наоборот, до боли стискивали зубы, глядя на свои пустые рукава или забинтованные культи ног, которые еще вчера бежали по земле. В этих людях горела глухая ярость: месть за погибших товарищей и вера в победу были в них сильнее физической боли. Они требовали вернуть их в строй, не желая принимать свою инвалидность.
Сам город превратился в скелет. Заводы стояли с пробитыми крышами, фасады жилых домов осыпались, обнажая внутренности комнат с брошенной мебелью. По мостовым, среди груд битого кирпича и обрывков проводов, немецкий конвой вёл пленных. Немцы шли уверенно, поскрипывая кожей сапог, а за ними тянулась длинная вереница людей, связанных одной толстой веревкой. Пленные были чумазые, обтянутые кожей, со впавшими щеками, многие были избиты прикладами во время захвата.
Среди них выделялся мужчина лет сорока в остатках военной гимнастерки. Одна его рука была намертво привязана к общей цепи, а вторая представляла собой пустой рукав, заправленный за ремень. Эту руку ему отрубили палачи во время допросов в подвалах, но он всё равно держал спину прямо. Рядом с ним шла женщина. Физически она была цела, на ней не было видимых ран, но внутри нее была болезненная пустота. После того, что с ней делали фашисты в захваченном селе, она смотрела в никуда стеклянными глазами и едва переставляла ноги, не реагируя на окрики конвоиров.
Немцы не церемонились и не тратили время на уговоры. Тех, кто от усталости падал на колени, отказывался идти дальше в плен или пытался сопротивляться, расстреливали прямо на месте, у ближайшей стены здания.
— Я вам не сдамся! Лучше смерть! — кричали одни, выплевывая кровь на землю.
— В плен не пойду! Умру за Родину! — вторили другие, глядя прямо в дула автоматов.
Слышалась короткая сухая очередь, тела падали на камни, и слова обрывались. Конвой шёл дальше, даже не оглядываясь.
Были среди людей и те, кто шёл к врагу добровольно. Они выбирали службу у немцев, надеясь получить лишний паёк, теплую одежду и спасти свою шкуру. Они надевали повязки на рукава и выполняли приказы захватчиков, стараясь не смотреть в глаза бывшим соседям. И таких людей называли — предателями. Ненависть к ним была порой сильнее, чем к самим немцам.
