Никто так тебя не понимает, как ты сам себя не понимаешь…
-Жизнь — словно электричество: с напряжением встаешь, с сопротивлением идешь на службу, весь день контактируешь, искришься, приходишь домой наэлектризованный и там вырубаешься. А света все равно не видишь…
Грусть словно пронизала пространство.
о шепчет про себя связист.
— Борис Ильич, тебе и флаг в обе руки! –восторгается штурман: -Просвети нас, доложи, кто же такой — воспитанный, интеллигентный человек! Просим!
Доктор милостиво кивает, вытирает рот салфеткой, устремляет взор на пейзаж и вещает: -Этот человек не умеет далеко сморкаться, как наш химик; с закрытыми глазами отличает Бетховена от Добрынина; держит в гальюне альбом русских импрессионистов, а не «Плейбой», что у связиста; знает один анекдот, но ему неловко его рассказывать; никогда не ковыряет пальцем в носу и не рыгает, словно наш электромеханик, даже если его об этом попросят; во время салюта выкрикивает «Ура!», а не то, что кричат вокруг другие; не вступает в интимную связь вперед дамы, следуя примеру нашего штурмана; и даже в переполненном трамвае чувствует себя одиноким. Всем все понятно?
Долгую неловкую паузу прерывает штурман: -Ваше величие, Борис Ильич, недостижимо! Но в чем-то мы можем хоть чуточку соответствовать? Например, в смысле богатства ума или денег?
— Интеллигент не может быть богат! –непререкаемо изрекает доктор.
— Тогда в этом смысле все мы — настоящие интеллигенты! –восклицает штурман.
— Только есть сомнения насчет образованности и культуры, -кривится доктор: -Да и ума. Ведь еще никто не выиграл у меня в шахматы.
— Неудивительно! –вставляет связист: -Все чемпионы мира такие, как ты.
— Вы имеете в виду, что мы — евреи? –холодно вопрошает доктор.
— Я имею в виду, что вы — гении, -язвительно парирует связист.
Борис Ильич презрительно отворачивается и поглощает печенье, макая его в стакан.
Вестовой доливает Деду чай. Клокочет кипяток, навевая грустные мысли. Тихонько хрустят сушки в мощных пальцах подводников. Штурман намазывает маслом кусок булки.
— Ешь, Вася, ешь, -подбадривает электрик: -На берегу ты себе такого позволить не сможешь — не по деньгам.
Штурман откусывает огромный кусок и, жуя, грустно декламирует: -Вот штурман Вася. Тридцать лет. Не пьет, не курит сигарет, не водит девушек в кино и ветчины не ел давно. Не потому, что он аскет, а потому, что денег нет…
Электрик усмехается и советует: -Если взять цветной бумаги, ручку, ножницы и клей, да еще чуть-чуть отваги, можно сделать сто рублей.
— Мелкие у тебя мечты. Я вот о другом думаю, -отрывается от чая Дед: -Как бы, убийствами рук не пачкая, с глазами чистыми, как летнее небо, деньги грузить в чемоданы пачками, и чтоб за это ничего не было?
Доктор прерывает процесс поглощения печенья и беспокойно осматривается: -Вы чего стихами заговорили? Вестовой, ты что им наливаешь?
— Успокойся, Ильич ты наш прекрасный, это тебе сквозь мат послышалось, -отмахивается связист и декламирует: -Да будь я негром преклонных годов, но, даже рискуя свихнуться, я русский бы выучил только за то, что можно на нем матюгнуться!
Доктор презрительно кривится: -Маяковский ты наш! Решил этак тонко поддеть товарища? Ехида!
— Ну, ты же знаешь, -ракетчик доверительно хлопает доктора по плечу: -Какую доставляет радость любому тонкому уму умело сделанная гадость, п
чай считается временем передышки от службы. Ибо даже при вовсе необременительном выходе в море можно здорово устать. Да хотя бы просто от качки. А возможность полчаса посидеть в кают-компании за легкой трапезой, поболтать с сослуживцами, пока сменяются сутки и вахта, дорогого стоит перед сном или ночным бдением. Офицеры степенно рассаживаются за столами, вестовой разливает ароматный крепкий чай в тонкие стаканы с позолоченными подстаканниками, совсем как в незабвенные времена царя-батюшки. По хрустальным вазочкам разложены печенье, сушки, рафинад, на фарфоровых тарелках нарезаны пластами мягкие, испеченные коком батоны, в блюдцах желтеют брикеты настоящего вологодского масла, стена (борт) украшена традиционной картиной русского пейзажа. Дверь закрыта, где-то далеко за ней остались крики команд, грохот механизмов, плеск волн. Тишина и спокойствие сопутствуют ритуалу пог- лощения воды под водой. Лишь трещат разламываемые сушки.
— Владимир Иванович, -обращается штурман Клюев к связисту: -Считаете ли вы себя воспитанным интеллигентным человеком?
Связист от неожиданного вопроса давится чаем и по привычке вытирает губы рукавом.
— Вижу, -непринужденно замечает штурман: -Можете не отвечать. А как другие?
Офицеры отводят глаза, пожимают плечами и сосредоточенно ломают сушки. Лишь один доктор ни на что не обращает внимания, макая печенье в чай.
— Борис Ильич, — смотрит на доктора штурман: -Вы так оставите товарищей без печенья!
А ведь вроде интеллигент…
— Печенье вестовой еще принесет, -не прекращая процесс поглощения, отвечает Борис:
— А интеллигент я по должности.
— Еще скажи, что и по крови, -язвительно хмыкает связист.
— И скажу, -невозмутимо заявляет Борис: -Я терапевт, мои мама и папа — дантисты, а брат пошел другим путем, став гинекологом.
— Целый еврейский клан губителей русского народа! –
Ошибки юности легко сходили с рук.
Ах, молодость, — волшебный звук свирели!
Мы часто под собой пилили сук.
Теперь и мы не те, и суки постарели.
Доктор
Ваше здоровье стоит на кону, мороз на дворе иль капель. Любовь — болезнь уже потому, что влюбленных тянет в постель.
Я такое придумал едва бы, но мой сын мне недавно сказал: -«Лучше баб могут быть только бабы, на которых еще не бывал».
— И правильно! –под
будь я негром преклонных годов, но, даже рискуя свихнуться, я русский бы выучил только за то, что можно на нем матюгнуться!
не пачкая, с глазами чистыми, как летнее небо, деньги грузить в чемоданы пачками, и чтоб за это ничего не было?
Дед хмыкнул: -Комплекс Экзюпери –«Мы в ответе за тех, кого вовремя не послали».