Орет, как дикая. Почему посуду не вымыла, почему в магазин не сходила, почему замечание, почему двойка?
А черт его знает почему. Не хочу я посуду мыть. Никогда не буду. Замуж не выйду. Почему я девчонка? Не хочу быть девчонкой. Уже месяц, как не хочу. Пусть провалится эта посуда. И иголки со спицами, и вся дурацкая кулинария с микроволновками. И блендеры, и мультиварки… пусть все в пропасть валится… Я училке по труду так и сказала: не хочу я шить всякие ваши фартучки, пусть меня в мастерскую переведут, где мальчишки. А она мне пару поставила.
4 Ұнайды
А черт его знает почему. Не хочу я посуду мыть. Никогда не буду. Замуж не выйду. Почему я девчонка? Не хочу быть девчонкой. Уже месяц, как не хочу. Пусть провалится эта посуда. И иголки со спицами, и вся дурацкая кулинария с микроволновками.
1 Ұнайды
Знаем мы эту любовь. Дома мать и этот ее, мой отец так называемый, Рома, только и знают, что лаются. Орут на весь дом. Слова гадкие. Самим можно, а мне — попробуй скажи. Сразу по роже от матери. Да еще спрашивает: «Где ты такого понабралась?» Юмористы.
Дома, наверное, уже паника. «Где она шляется, уроки не сделаны, по английскому опять двойку притащила, язык в наше время необходим, о чем думает? Смартфон опять дома забыла, зачем и купили?» То друг друга грызут, то меня. Не могут спокойно жить. Ну, до «Времени» еще ничего, не психуют, не беспокоятся, а сейчас уже фильм после новостей кончается, про какую-нибудь любовь эту глупую. Мать, ясно-понятно, на часы пялится, Вальке уже, наверное, раз десять звонила, подруге моей… Пусть поволнуется. Знаю ведь — не любит меня, чихать на меня хотела. Орет, как дикая. Почему посуду не вымыла, почему в магазин не сходила, почему замечание, почему двойка?
А черт его знает почему. Не хочу я посуду мыть. Никогда не буду. Замуж не выйду. Почему я девчонка? Не хочу быть девчонкой. Уже месяц, как не хочу. Пусть провалится эта посуда. И иголки со спицами, и вся дурацкая кулинария с микроволновками. И блендеры, и мультиварки… пусть все в пропасть валится… Я училке по труду так и сказала: не хочу я шить всякие ваши фартучки, пусть меня в мастерскую переведут, где мальчишки. А она мне пару поставила. А потом еще две. Классная и мать ругаются, уговаривают: «Что ты, фартучек сшить не можешь, вон машинка швейная без дела стоит, давай покажу где, я тебе ситчик купила, смотри, веселенький какой, почему не смотришь, посмотреть даже не хочет, видал, какая упрямая (папочке так называемому), стараешься для нее, стараешься, ни-че-го не ценит… Вот она, молодежь нынешняя!» А классная: «Ты пойми, тебе в жизни это еще как пригодится».
Несчастные существа. Как им не противно, что они женщины? Наверно, подсчетов не сделали, недодулись-недодумались.
Я вышла из зоны фонарного света, и тут меня сразу же — ждали, да? — с двух сторон подхватили какие-то парни.
— Вы что? Отпустите! — удивленно сказала я.
Они ничего не говорили и вели меня по направлению к парковке. Что делать? Из уроков ОБЖ я знала, что нужно что есть мочи закричать. Но было ужасно стыдно кричать. Я еще ни разу в жизни не кричала. Ведь все сразу оглянутся, станут зырить… Но потому и нужно крикнуть! Чтобы все оглянулись и стали смотреть!.. И лучше всего кричать: «Пожар!», тогда все точно оглянутся, потому что все без исключения боятся пожара. Но какой, к черту, пожар осенью? На улице? Откуда он возьмется?
И я крикнула совсем по-малышовому:
— Мама!
Нет, даже так:
— МАМА!
И эти дураки меня сразу отпустили и метнулись в разные стороны. А я рванулась назад в здание вокзала.
Я больше не выйду на улицу. Ни за что! Ни за что ночью! Дождусь утра. И спать на вокзале я не смела. А вдруг эти дураки меня возьмут за руки — за ноги и отнесут в свою тачку. Скажут любопытным зевакам: а это наша подруга. Заснула. Напилась. Плохо стало. Мало ли, что они придумают. А то, может, они и взятку полицейскому сунут, чтобы тот как будто ничего не видел. И даже сам помог донести до машины неизвестную спящую девчонку.
Иногда он подтягивал меня к себе, и мы целовались
Соколовский привез меня в бор.
У нас великолепный лес. С рыжими стволами сосны. Шепчутся соседка с соседкой, а когда налетает ветер, то возмущаются хором. Под ногами мох — ягель. Белый. Кружевной. Если рассматривать его, опустившись на корточки, он похож на миниатюрные купы деревьев в парках. А поверху этих моховых деревьев чуть-чуть инея. Уже были первые заморозки. И мох сверкает на солнце алмазами.
Выходим на луг. У нас прекрасные травы. Сейчас они разноцветные: красные, желтые, розовые. Верхушки седые от инея. Каждый колосок в серебряной шапочке. Каждая травинка — в хрустальном футляре.
Брели мы лугами — парень и девушка, брели, вцепившись в руки друг друга, как бы опасаясь, что нас разлучат. Иногда он подтягивал меня к себе, и мы целовались. Поцелуи были особенно вкусны посреди морозной седины. Когда мы разъединялись и дышали, трубочкой вытянув губы, из них шел пар. Мы брели, никого не боясь: ни учителей тут не было, ни мамы с отчимом Ромой, ни даже Вальки. Мы дышали тем воздухом, который лет через сто будут продавать в аптеках. У меня даже в горле перестало першить.
Когда я на следующий день зашла с переменки на алгебру, то увидела, что из учебника выглядывает лист. Закладка? Ее не было тут раньше!
— Сань, ты чего мне подложил?
— Я-а? Ничего!
И правда — зачем ему? Он может мне просто сказать, что хочет, а не подкладывать записки в учебники. Глушенков такой простецкий. Над каждым пустяком смеется. Палец ему покажи — захохочет!
Я вытащила записку. Почерк незнакомый. Крупный. Мужской. Я сразу поняла, что это Соколовский! Больше некому! Сложила лист вчетверо и убежала читать в коридор, а то Саня что-то мне уже говорил в ухо и смеялся. Мешал. Власа Григорьевна еще не в классе, звонок на урок только-только прозвенел, я успею прочесть!
Леся (от слова ЛЕС). Стоит отличная погода (ПОСЛЕДНИЕ ДНИ). Нас ждет Природа (с большой буквы). После уроков поедем за город? (ПЖСТА!)
«Пожалуйста» — слово волшебное. С детства известно. Отказывать нельзя после «пжста». И эти скобки… Слова в скобках говорили больше, чем остальные. Мне очень понравились слова в скобках, у них всех были свои домики, свое пространство.
Автор сидел на своем — прежде моем — месте. Готов к уроку. Учебник алгебры, толстая тетрадь. Руки сложил перед собой. С ума сойти. Как первоклассник. Я зашла в класс и пока шла на свое место, несколько раз взглядывала на него. На него — в окно. На него — в сторону. На него — в пол. Он смотрел на меня как собака. Ждал моего взгляда, как подачки. Взгляд снизу. Сни-зу!!! А раньше был сверху. Потрясающе! Большой, красивый, а смотрит заискивающе. На меня! Обалдеть. Почему-то сейчас мне показалось, что Валька права — он влюбился. В меня. Конечно, я была не против, если бы меня кто-нибудь полюбил. А кто против любви? Есть такие? Да? Не знаю, есть или нет, но раньше такие были. Я такая была. Недавно совсем. Я не верила в любовь, еще в сентябре не верила, в аэропорту не верила, я психовала и прощалась с жизнью, когда у меня началось это дело. Вот тогда я думала: не полюблю никогда никого… И вот! Прошел только месяц! Ну пусть полтора! А я уже другая. Да, я думала, что это когда-нибудь да случится, я полюблю, и меня полюбят, но чтобы вот так, сразу, в десятом классе, в самом начале учебного года? Как-то я не была к этому готова.
Он влюбился… И я вляпалась туда же, в любовь, как в лужу, но я еще не могла в этом признаться, сама себе не могла. Может, начинала влюбляться — с этим я была пожалуй что и согласна. Прямо на ровном месте влюбиться… На ровном месте — в яму — ух! Или не в яму, а к облакам?..
Туман был внутри меня, такой же плотный, как тогда, осенним утром в аэропорту.
Я кивнула Соколовскому. Да. В лес. На Природу.
Он возликовал.
Поставил локти на стол, сжал пальцами голову, наклонился над партой, лица не видать, волосы торчат из сжатых кулаков, как черные перья.
Я села к Сане Глушенкову, со смехом рассказывавшему мне о том, что у него сломался карандаш.
Несчастные существа. Как им не противно, что они женщины? Наверно, подсчетов не сделали, недодулись-недодумались.
после одного только раза «общения» с парнем
Дома, наверное, уже паника. «Где она шляется, уроки не сделаны, по английскому опять двойку притащила, язык