Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, тот будь безумным, чтобы быть мудрым.
1 Кор: 3: 18—18
1 Ұнайды
На болоте
An Moor*
• 3-я редакция
Скиталец на черном ветру; чуть слышно засохший камыш шелестит
В затишье болот. По серому небу
Следует стая птиц перелётных;
Пересеченье вод омраченных.
Смятенье. В обветшалой лачуге
Расправляет чёрные крылья истление;
Берёзы увечные на ветру воздыхают.
Вечер в трактире пустом. Путь к дому окутан
Нежной грустью пасущихся стад,
Призрачность ночи: жабы всплывают из вод серебристых.
«Никогда бы не мог себе вообразить, что это само по себе тяжелое время мне придется проводить в самом жестоком и подлом городе из всех, что существуют в этом несчастном и проклятом мире. А если я вспоминаю вдобавок о том, что чужая воля принудит меня, очевидно, терпеть здесь страдания еще лет десять, то меня душат слезы самой безутешной безнадежности. К чему все муки. Я в конце концов навсегда останусь бедным Каспаром Хаузером».
Любовь; чёрный истаивал снег по всем закоулкам,
Голубой ветерок весело в прятки играл в бузине первозданной,
Терялся под кущей тенистой орешника;
И розовый ангел к отроку тихо сходил.
Мягким шагом уплываешь ты в ночь,
Что поникла лозой от избытка гроздей пурпурных
Всё чудеснее плещутся руки твои в синеве.
Аниф
Anif*
Память: чайка, парящая выше небес омраченных
Той тоски что исполнена Мужественного.
Тихо под сенью осеннего ясеня ты обитаешь,
В холм погребенный измерения праведного;
Снова нисходишь по водам реки зеленеющей,
Как заслышится вечер,
Пение любящее; тёмная лань здесь навстречу ступает доверчивая,
Человек в сиянии розовом. Голубым напоенный предчувствием,
Челом ворошишь листву умирающую,
И матери лик воскрешается строгий;
О, как к потаенному в сумраке всё приникает;
Суровые кельи, убранство и утварь истлевшая
Древних.
Здесь до самых глубин сокрушается сердце Пришельца.
О, предначертания эти и звёзды.
Вина так безмерна Рожденного. О горе, этот озноб золотой, содрогания
Смерти,
Когда в грезах тоскует душа о свежайшем рассвете.
Неумолчно в ветвях сиротливых плачет птица ночная
Над поступью Лунного,
У самой околицы ветер поет ледяной.
Тёплый ветер
Föhn*
Плач на ветру ослепленный, лунные зимние дни,
Детство, робкий шаг замирает у чернеющей изгороди,
Звон протяжный к вечерне.
Поседевшая ночь неслышно приходит и медленно
Превращает боль и мучения каменной жизни
В пурпурные грёзы,
Чтобы снова и снова терновое жало пронзало гниющую плоть.
В полудреме душа растревоженная вздох из глуби своей испускает,
Тяжко ветер в древесных разломах гудит,
И плывёт видение скорбное матери
Колыхаясь от плача по лесу пустынному
Онемелой печали; ночь за ночью
Потоки из слёз, воспламенения ангельского.
Разбиваются детские мощи о голую стену: в серебряный прах.
Закат
Untergang
• 5-я редакция
Карлу Борромойсу Хайнриху
Над заводью белой
Дикие птицы вдаль отлетают.
По вечерам с наших звёзд ледяной дует ветер.
Ночь над могилами нашими
Чело наклоняет разбитое.
Под сенью дубов мы качаемся в лодке серебряной.
Городские белые стены звон неумолчный разносят.
Под терновыми сводами
О Брат мой мы стрелки часов ослеплённые взбираемся к полночи.
По сути, можно выделить три образа, в которых формируется опыт предсуществования: образ ребенка, образ смерти и опыт сна. В детстве и смерти внутреннее и наружное, время и пространство представляют собой великое таинственное единство, в сновидениях противоположности жизни находятся в неустойчивом равновесии, и сохраняется возможность их нивелировать и погасить. Но то, что переживается в волшебный момент [вдохновения] и обретает форму стихотворения, — это не сами детство, смерть или сон, а всегда только их образы; воспоминание о прошлом, ожидание будущего и метаморфозы текущего содержания сознания».
Альфред Допплер