Екатерина Таранова
Теория Пустот
Поэма-сказка
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
© Екатерина Таранова, 2026
Эта книга — о пути в другой мир. Герой попадает в пространство, живущее по своим законам: канатоходцы там стараются поймать ветер, чудовища ведут себя дружелюбнее, чем люди, а серый куб, стоящий посреди безымянной пустыни, исполняет самые сокровенные желания.
ISBN 978-5-0069-6998-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Теория Пустот
Поэма-сказка
1
Туман, туман всюду. Лонфэр сидел у окна, опираясь руками на стол, покрытый крошками и слоями засохшей краски, созерцая одновременно погасшую свечу и лодки на реке. Их почти скрыла мокрая пелена.
Время, когда Фёрст впервые поведал Лонфэру о Теории Пустот, совпало с неприятностями. Именно в ту пятницу мать сообщила, что лишает их с сестрой наследства.
Мать всегда делала такие нечаянные, но от этого не перестающими быть змеиными выпады в его сторону, когда он их не ждал. Так проявлялось её особое мастерство творить для него и для сестры не просто неприятности, а несчастья.
До глубокой старости ей было еще далеко, однако нельзя было не предполагать саму возможность ее ухода. Известие о лишении наследства стало неожиданным. И он вдруг осознал для самого себя, что рассчитывал на эти деньги. Хотя какое ему было дело? И всё-таки, как-то само собой предполагалось, что когда-нибудь они с сестрой будут жить в доме, где прошло их детство. Но теперь даже такие неустойчивые картины будущего съел туман.
Наследство наследством, но случившаяся каверза не отменяла того, что положение Лонфэра в данный момент было бедственным. Обстоятельства требовали срочно найти хоть какой заработок.
Но что делать, если он во время существования на чердаке дома в самом захудалом районе Лапту так поизносился, что его не взяли бы и в мелкие секретари? Может, даже и в продавцы уличных ирисок?
Его шляпа видала виды.
Пиджак с дырами на локтях заслуживал, чтобы к нему относились лучше. Штаны лоснились от грязи. Только сны Лонфэра светились новизной ни разу не использованной вещи.
О решении матери напрямик говорило письмо сестры. Сестра нагородила глупостей, вроде рассуждений о ловли светлячков с помощью зеркал. Ей было свойственно впадать в грех неуместных отступлений. Но позже всё-таки добавила и главное: и её мать тоже лишила доли в завещании. И выставила из особняка на вольные хлеба.
Лонфэр терзался сомнениями: сможет ли сестра о себе позаботиться? Но сейчас ему надо было думать о себе.
Именно это он и пытался сделать, пристально разглядывая город сквозь чердачное окно.
Он обитал в одном из непригляднейших городских районов.
Сама по себе Подглодицца отличалась изяществом облика, как престарелая матрона из высшего общества, — изысканностью, пусть и слегка одряхлевшей.
Если как следует подумать — разве дряхлость, иначе называемая благородной ветхостью, мешает городу чувствовать себя отменно? Брахмопутре или Зеркальной Хтони упадок весьма к лицу. Это все знают.
Вот и Подглодицца, несмотря на обветшалость, оставалась городом утончённым. Дожди здесь любили присутствовать круглый год. Крутые миниатюрные мосты, похожие на спинки гусениц, готовых к прыжку, задымленные кафе с винными полками, опрометчиво высунутыми под ливень, библиотеки, где разрешалось ночевать бродягам, особняки богачей на вершине холма, похожие на пиратские шхуны, с горгульями, вытянувшими свои носы в небо, — всё манило в город сумасбродов всякой масти. Графоманов, мастеров пантомимы, йогов и живописцев здесь встречалось больше, чем шерстеядных мотыльков зимой.
Таковым был и Лонфэр. Мотылек, сдуру свалившийся в огонь. Неудачник, влекомый аурой богемного образа жизни.
Он мог стать пейзажистом и воспевать при помощи акварели каналы с лодками.
А мог сочинять поэмы, вдохновляясь кладбищами с изобилием голубых фарфоровых надгробий. И непременным чучелом минотавра в центре.
Но Лонфэр приехал в Подглодиццу с иными целями. Он выбрал город потому, что здесь жил Фёрст. Советник клуба Теории Пустот.
У Теории этой были разные названия: то ли она изучала дыры в пространстве, то ли пустоты, то ли трещины, ведущие неведомо куда. Лонфэр смог вникнуть в кое-какие отрывки текста, присылаемые ему Фёрстом в письмах, что заставило его увязнуть и в Теории, и даже в предисловии к ней по самые уши.
Фёрст был его кумиром почти с отроческих лет. Лонфэр прочитал все его книги. А потом написал ему письмо. Неожиданно тот ответил и пригласил присоединиться к сообществу ученых. Это было нечто вроде клуба по интересам. Исследователи изучали книги и старинные рукописи. Зачастую происхождение этих бумаг было сомнительным и уж точно вызвало бы у настоящих кабинетных ученых с регалиями немало вопросов. Но у этих чудаков и энтузиастов в свободном поиске бумаги с таинственными крючками и ботаническими зарисовками вопросы не вызывали. Никаких вопросов, — только восторг.
Вот так Лонфэр и попал в барочный город, в заболоченную механическую шкатулку. Дом, где он жил, прислонился к телу грязной городской окраины, как полип к спине больного кита. Здесь ощущался недостаток всего во всем — на грани полного истощения. Старые дома и сараи стеснялись своей бедности. Казалось, еще немного, — и они закроют ставни глаз, спрячут за щербатыми заборами сломанные колодцы ног и крыши волос.
Лонфэр слышал грохот моторных лодок. Они везли уголь, сметану и солёную рыбу в бочках.
Он смотрел в окно. С реки ощутимо пахло болотом и запустением. Но аромат воды с цветущими водорослями и стрекозьими криками долетал до него лишь при особо встревоженных порывах ветра.
Голод обострил его обоняние, увеличил раздражительность. Но одновременно расслабил и лишил желания шевелиться.
Нужно было достать где-то денег. В его положении стоило взяться за любую работу.
Лонфэр взглянул в треугольный зеркальный осколок. Минорное зрелище. Дорога была одна — в кафе «Юта». Среди множества завсегдатаев там могли сидеть всякие — и куклы-попрошайки, и клошары, и работяги с рынка. И те, кто сказал бы ему, где в районе лодочников можно найти заработок. Или — у кого спросить о работе.
Например, Вьефль мог бы подсказать что-то. Скорей всего, он сейчас околачивался там, хоть и было ещё очень далеко до полудня. Надо просто понимать, что большинство завсегдатаев Юты пили с самого утра.
И точно, Вьефль уже сидел в излюбленном месте. Возле кадки с фикусом, увитым гирляндой. Эта вещь вечно норовила устроить короткое замыкание, и тогда рядом вспыхивал платок на столе или пыль на стекле. Приходил электрик, выгонял всех из кафе и ремонтировал гирлянду, во избежание вызова пожарных.
В кафе порой случались и отвратительные сцены. К примеру, бородач и одноногая барышня часто напивались там до зеленых чертей. Набравшись как следует, эти ожившие персонажи не то Беккета, не то Караваджо принимались мутузить друг друга и орать в обе глотки. Или случалось еще что, похожим образом рвущее слух. Поэтому идти туда ему совсем не хотелось.
Справедливости ради нужно отметить: в то утро для Лонфэра всё выглядело омерзительно. Зеркало искажало смыслы. Впереди ощутимо маячил призрак окончательной нищеты, чуть ли не смерти от голода. Этот призрак почти на глазах обретал плоть и жирел за счёт страданий Лонфэра.
Рассчитывать, что мать передумает и окажет ему какую-то помощь? Просто безумие.
Письмо сестры было достаточно подробным, чтобы из него можно было выжать хоть крупицу надежды. Сестра написала его, ещё находясь в особняке, у себя в комнате. Но мать уже велела ей собирать вещи. Потому что, как она выразилась, она «её вышвыривает, ибо достаточно потратила сил на дочь… и на её дурака брата».
Лонфэр в красках представил, как сестра собирает в чемодан для путешествий книги по философии. Как же с ними расстаться?
Куда она пойдет с тяжёлым чемоданом? Приютит ли её кто-то из друзей? Возможно, на время её могут пустить пожить в гостиницу при Академии, подумал он. Но быстро отправят обратно на улицу. Как только поймут, что денег у нее нет. Если даже у сестры и было что-то спрятано от матери, этого явно не хватит надолго.
Сидя за столиком напротив Вьефля, дремлющего над опустевшей рюмкой, Лонфэр вспоминал о матери.
Перепады настроения. Истерики, обычные для певиц. Друзья, менее успешные в музыкальном мире, которые ее обворовывали. Ее равнодушие. Сарказм. Издевательские ремарки о каждом действии как сына, так и дочери.
Не давая ничего, она требовала взамен не просто любви, — полного подчинения. Её токсичность отравляла не только людей, но и все живое в доме. Черепаха, которую подарили сестре гамбургские подруги, не выдержала пинков и злых слов, с которых начиналось любое утро матери. И чем только ей не угодила обычная черепаха? В итоге рептилия вылезла на балкон и бросилась вниз. В точности как студентка, не способная пережить неразделенную любовь.
Кактусы в особняке засыхали, если прислуга неосторожно ставила их на подоконник в материнской спальне.
А ее вечеринки? Все эти карнавалы, церемонии, маскарадные костюмы призраков, оргии?
Сестра написала, что мать поселила в доме какую-то даму. Та называла себя сюрреалисткой, без устали покрывая стены в особняке пейзажами. На фоне антрацитовых гор и похожих на скомканный картон холмов резвились злые феи.
Сестра написала, что однажды она застала художницу и мать… в чем мать родила. В библиотеке. Прочие подробности увиденного она опустила. Отметив, что Лонфэр и сам способен догадаться, что именно происходило.
Художница охмурила мать. Та переписала завещание, оставляя всё сюрреалистке, а не Лонфэру и сестре.
Сомния размашисто писала в письме: «Я всегда подозревала, что мать, слепая ко всему вокруг из-за гордыни и распутства, закончит приблизительно так. Все эти события крайне неприятны. Художница попросту обманывает мать. Должна тебе сообщить, что у мошенницы есть еще и дядя, поселившийся в особняке и сующий всюду нос. Однажды я застала его за тем, как он роется в моем бельевом шкафу. И его это не смутило. Он просто отвернулся и вышел из комнаты. Вот так. Думаю, вдвоем с художницей они уже придумывают способ, как именно деньги матери переползут в их карманы… Впрочем, для нас с тобой это уже неважно… Мать сегодня велела мне убираться вон. Сейчас я собираю вещи. Не знаю, когда смогу написать тебе в следующий раз. Береги себя».
Так заканчивалось письмо сестры. Не забудем и про росчерки и автоматические рисунки на полях.
Лонфэр заторможенно наблюдал, как Вьефль приходит в себя от похмельной дрёмы. Пошарив в карманах, он вытащил скомканную до состояния шара денежную купюру. Наткнувшись на озадаченный блин лица приятеля, Вьефль обронил:
— Угостимся… Мне перепало деньжат.
И жестом поманил официантку. Та, зная вкусы зовущего, уже несла графин и две рюмки.
— Принеси-ка нам ещё яичницу, — добавил он.
Та кивнула и удалилась, зевая.
— Тоска… — протянул Вьефль.
— Безнадега, — согласился Лонфэр.
Они выпили по рюмке.
Горький напиток обжег Лонфэру нёбо, тяжело скользнул в пустой желудок и вернулся ударом в голову. Опустошение…
«Если я сейчас поем, сразу усну». На нем стремительно сказывались недоедание и усталость.
— Знаю, ты неплохой человек, — сказал Вьефль, наливая еще, но уже лишь себе. — Есть у меня свойство… Способность определять характер человека по лицу. Вот я и говорю — ты уютный. Вот только… что делаешь здесь? В этом подыхающем медленной гибелью городе?
— Мне нравится Подглодицца, — возразил Лонфэр. — Особенно осенью. Карусели. Парки. Есть даже цирк. Пару раз мне удавалось пройти на представление, притом без билета.
— Понимаю… — Вьефль снова готов был окунуться в алкогольную дымку, но ещё оказывал себе сопротивление. — И всё же. Главное слово для этого города — «усталость». Смотри сам… Даже художники, того и гляди, вот-вот уснут за мольбертами. Это расплывается, как пятно масла на воде. Растёт потихоньку, начиная с окраин… Вроде той, где мы с тобой живем… Оно идет, идет, и постепенно доходит до самого центра. Ты разве не заметил? Эта упадочность, как кружево пыли, захватывает и площадь, где из комка камней вырастает башня с часами. И даже Опера, кажется, скоро развалится. Ты ведь знаешь это вычурное здание, похожее на торт?
— Знаю, — ответил Лонфэр. — Я хотел спросить тебя… Не подскажешь, где можно немного подзаработать?
— Дела совсем плохи? Ну, можешь пойти сегодня со мной.
Он вздохнул, как будто ему с трудом давалось каждое слово.
— Я раздобыл себе одну службу. Сторожем на кладбище. Платят мало, что есть, то есть. Можно собрать с могил букеты. Утром я перепродаю их обратно, цветочникам, и они вновь пристраивают эти декорации скорби… Зато уж мне то и достается процент с продаж. Могу и с тобой поделиться.
И добавил:
— Одному на кладбище ночью бывает скучно.
У Лонфэра отлегло от сердца. Он успокоился и даже поковырял вилкой в яичнице.
— Ешь, дружище, — подбадривал его Вьефль. — В твоей дыре вряд ли подадут подобный завтрак. Там и таракан повесится с голоду. Впрочем, неважно. Так вот, я хотел бы тебя спросить. Со всей серьезностью, учитывая, что ты согласен вместе со мной стать ночным сторожем. Прежний то ли утонул, то ли сломал ногу. То ли просто спрыгнул с крыши мавзолея, решивши полетать. История, как говорится, умалчивает.
Он совсем напился, подумал Лонфэр.
— Вот ты мне ответь всерьёз: что ты делаешь в этом городе? Говорю же: вижу тебя насквозь. Ты предназначен для некой цели. А тут, в Подглодицце, — просто сотрёшься, как пемза для пяток. Зачем ты здесь?
— Я приехал, чтобы изучить Теорию Пустот, — честно ответил Лонфэр. — Только для этого.
Вьефль лишь махнул рукой. Видно, он воспринял слова «Теория Пустот» так, словно перед ним возникло нечто вроде мухи, залетевшей в пиво. Выхлебал свою очередную рюмку и сказал:
— Это всё пустое… Масло масляное. Скоро ты и битой яичной скорлупы не дашь за свою философию. Или что там привело тебя сюда? Уж лучше пялиться с утра до вечера на баб. И то будет больше толку. Надеюсь, ночь, проведенная на кладбище, вправит тебе мозги… Приходи вечером к воротам, с южной стороны. Знаешь их? Если приглядеться, увидишь на воротах двух спящих птиц.
— Знаю. Видел.
— Вот там тебя и буду ждать. Все призраки будут наши. Надеюсь, и пара привидений тоже встретится. К тому же, пока один совершает обход, второй сможет поспать.
Лонфэр подумал — Вьефль наверняка напьётся, так что охранять кладбище придется ему самому. И всё же, он получит хоть немного денег. А значит, можно не беспокоиться хотя бы об этом.
— Мне пора, — сказал он. — Пойду. До вечера.
— Ну вот, тогда и увидимся, — ответил Вьефль. — Стало быть… Рад, что ты не боишься призраков. Знаешь ли, с тех пор, как я стал видеть человеческую суть… Я называю это так — «внутренности». Я начал понимать… призраки — ещё не самое страшное. Правда, за ту первую ночь, что я провел на кладбище, ничего увидеть не довелось. Лишь позднее, но это уже другая история… Что касается сторожки… Наоборот, там даже спокойнее, чем здесь. Вот смотри…
Лонфэр почувствовал сильное утомление от болтовни Вьефля. Пора было уходить. Да и времени оставалось ровно столько, чтобы дойти пешком до здания ратуши. На верхних этажах располагалась библиотека, внизу — архивы.
Сегодня заседание Клуба под руководством Фёрста должно было состояться именно в одном из архивов.
— Смотри… — не унимался Вьефль. — Вот эту парочку видишь? Девушка вроде бы выглядит прилично. Мужчина одет так, словно с самого рождения работал в банке кассиром.
Лонфэр бросил взгляд за столик, где барышня в войлочном берете медленно ела кусок рыбы, насаженный на вилку. Ее спутник являл собой образец конторского служащего. Распыляя вокруг себя дурное настроение, как цветок пыльцу, он раздраженно бренчал ложечкой в чашке.
— Видишь их? — повторил Вьефль.
— Вижу, — ответил Лонфэр.
— Вместо лица у барышни — лисий нос. У ее спутника лица и вовсе нет. Вместо носа, глаз и рта — гладкое пятно. Я вижу лишь кожу, ее поверхность. Под ней трепещет нечто вроде тонких светящихся нитей. В виде кровеносной системы обычного древесного листа. И эта поверхность очень ровная.
Почему-то Лонфэр сразу поверил Вьефлю. Поверил и спросил:
— Ты всех людей видишь так?
— Порой вижу обычный облик — так, как ты. Как все. Но иногда будто… Нелегко объяснить… Попробую. Словно спадает завеса, а потом кто-то отводит в сторону еще одну маленькую шторку. С большой аккуратностью и неторопливостью. И тогда я вижу Внутренности. Внутренности не только человеческих лиц. Еще и внутренности деревьев… домов. Целой улицы. Могу увидеть внутренность любого предмета. Например, вот эта ложка — не совсем ложка. И так далее…
— И на что же похожа внутренность ложки?
— Ложка, которой он сейчас мешает кофе, на самом деле покрыта мехом. И, хоть ты улыбайся, хоть нет — это так. Просто той ложке нравится воображать себя лесным зверьком. А твоей хочется видеть себя деревом. Именно поэтому она покрыта зеленым лишайником. Только ты этого не видишь. И спокойно перемешиваешь ей сахар.
Кофе и правда был сладким, подумал Лонфэр. Чересчур. Уходить сейчас было невежливо, ведь Вьефль накормил его завтраком. И с работой помог. Оставалось только сидеть и слушать, надеясь, что у Вьефля пройдет приступ говорливости. Дело явно к этому шло. Вьефль зевнул, потом добавил:
— Хорошо помню, как увидел внутренности впервые. До этого всё было как у всех. Дерево оставалось деревом, окно — окном. Но знаешь, однажды, тёплым летним днём, я шёл по южной стороне Больци. Подходил к мосту, — помнишь, там ещё есть этакие бесполезные фонари с тёмными стёклами, почти не пропускающими свет. А разве смысл фонарей не в том, чтобы светить? Впрочем, сейчас о другом. Я шёл мимо этих фонарей, которые изливали не свет, а тьму. Ты наверняка знаешь это место. Там ещё трётся всякое отребье вперемешку с аристократами. Что ищут приключений. Я просто шёл себе и шёл, пиная ногами камешки и плоды каштанов. Белки смотрели на меня укоризненно, выглядывая из гнезд.
Он ненадолго умолк, стараясь вспомнить все детали. Потом продолжил:
— И вот, внезапно, дома вокруг словно задрожали. Нет, это было не землетрясение. Я представлял тряску земли совсем не так, и то, что я видел, весьма отличалось, оно скорее было похоже на… щекотку… Как будто дома кто-то тихонько щекотал. Словно дома хотели танцевать. В эту минуту меня переполнили сожаления и усталость… Не знаю, как лучше объяснить. Я вспомнил все свои неправильные поступки, но не с намерением поправить всё или покаяться, — а так, словно это было песком, прилипшим к подошвам. Эти люди, встречи, мысли, слезы или хохот — всё уплывало прочь, тонуло в мутных водах, словно клад с привязанным к нему якорем. А потом я увидел трамвай, мчащийся прямо на черепице, похожей на рыбью чешую. Он двигался не по рельсам, а будто по воздуху, слегка приподнявшись над мостовой. Сам знаешь, в Подглодицце отродясь не было трамваев. И трамвайные рельсы никому из нас тоже видеть не доводилось. И кстати, трамваи до этого я видел только на картинках в журналах и в энциклопедии. Вот так.
— Ты увидел трамвай, скользящий по воздуху? — уточнил Лонфэр.
— Да. Но и это ещё не всё. Трамвай был объят пламенем. Он горел, но в этом голубом пламени находились некие существа. Не люди… И не дендроморфы…
— Вот как?
— Это выглядело как нечто обыкновенное.
— Эти люди не сгорали в огне?
— Там был человек в чёрной шляпе, — добавил Вьефль. — Как будто бы человек. Но я понимал, что это — не человек. И ещё — дама почтенного возраста, в верблюжьем пальто. Они светились изнутри. Пламя как будто и не касалось их. Была семейная пара с букетами водосбора в руках. Все они выглядели как люди. Но, чем дольше я всматривался в пассажиров трамвая, тем более выявлялось подробностей.
— Каких? — спросил Лонфэр.
— Одна из девочек светилась изнутри голубым пламенем. Хотя вокруг все искрило красным, как то и положено огню… И еще. Человек в чёрной шляпе словно не горел, а мерцал. У всякого пассажира трамвая было словно своё собственное, персональное свечение. А потом я увидел её. И, доложу тебе, это существо выглядело чудовищней Минотавра, чьи статуи можно узреть в середине любого кладбища Подглодиццы. Эта девушка протянула мне руку, приглашая войти в трамвай. Она стояла в распахнутых дверях. Она будто заманивала, понимаешь?
— И ты вошёл в трамвай?
— Нет, — ответил Вьефль. — И до сих пор жалею, что не сделал этого. Я не вошёл. Но запомнил трамвай навсегда. Когда я восстанавливаю это в памяти, то называю девушку владычицей пылающего трамвая. У нее было длинное лицо, узкое и белое. И огромные глаза совы. Уж поверь, у женщин не бывает таких глаз. Но глаза не были самым необычным в её облике. И не всклокоченные волосы, спутанные и густые, как львиная грива. Вот что — на голове у неё торчали оленьи рога. Из-за спины — круглые зеленоватые крылья. Такие ещё порой случается видеть у майских жуков. Хочешь верь, хочешь нет. Трамвайное божество… И пока я стоял, остолбенев, трамвай вместе со своими пассажирами умчался прочь… А я так и не решился откликнуться на приглашение этих существ. До сих пор об этом жалею. Но один подарок после встречи у меня остался.
— И ты больше никогда не встречал этот трамвай?
— Нет, — сказал Вьефль. — Никогда. Я и рассказал то тебе про него, потому что мне кажется, что ты тоже способен его увидеть. Пусть не сейчас, но когда-нибудь… Может быть, позже… Просто знай: если к тебе навстречу движется по улице пылающее пятно, это и есть оно… то самое… А теперь иди… Вижу, что ты торопишься… Навстречу своей теории ветров… Или теории пустот. Или теории зияний и дырок. Как там правильно называется твоя теория, не могу вспомнить. Уж прости… А теперь мне пора вздремнуть. Это и правда так.
— Теории Зияний, а не ветров, — повторил за ним Лонфэр. — Если говорить совсем точно, то в клубе мы изучаем Введение в Зияние. Когда-нибудь, если захочешь, я тебе об этом расскажу. А сейчас мне и правда пора.
Вьефль кивнул и закрыл глаза.
Сейчас заснёт, подумал Лонфэр.
И вышел из кафе под промозглый ветер.
Зашифрованность первая
Мы вынуждены заметить: пока люди занимаются своими мелкими неприятностями, пустоты тоже выбирают для себя своих будущих заполнителей.
Также, как ты смотришь в бездну, и бездна смотрит в тебя. Тоже самое касается и пустот. Они наблюдают за людьми, предпочитая выбрать тех, кто сможет без лишней болтовни сделать из любой пустоты или зияния Нечто.
Поиск пустоты той или этой, направленный на обнаружение для себя наилучших кандидатов для заполнения, может оказаться по человеческим меркам довольно длительным.
Но здесь нужно также добавить и то, что время пустот, зияний и трещин не ограничено ни столетиями, ни даже тысячелетиями.
Пустоты владеют временем в необъятных количествах, и куда важнее для них не скорость обнаружения лучшего персонажа для взаимодействия с пустотой, а то, чтобы этот персонаж, человек ли, дерево ли или галактика, подходил им идеально. А если не так, то хотя бы наилучшим из возможных образом.
2
Подглодицца сегодня выглядела приветливо — как гражданин, который очень хочет казаться милым. Пусть даже у него и не вполне получается.
Нужно было спешить. Двигаясь вдоль реки по грязной набережной, Лонфэр пинал попадающиеся на пути камешки и бутылочные крышки.
Время поджимало.
Вьефль всё-таки чрезвычайно странный, думал он. Не стоило верить ему во всем, но Лонфэр поверил. Когда пьяница рассказывал о трамвайном божестве, о той девушке — Лонфэр словно увидел её воочию. Не может такого быть, чтобы это оказалось враньём.
Сегодня Подглодицца особенно хороша, думал он. Не дам отравить себе день мыслями о матери. Разумеется, и о сестре я забыть не могу, повторял он себе. Остаётся только надеяться — если уж сестре станет совсем невыносимо, она доберется до Подглодиццы и найдёт брата. Ведь ей известен адрес.
Как ни спешил Лонфэр, он всё же опоздал на заседание клуба. Когда он, задыхаясь от спешки, спускался по узкой винтовой лестнице в архивы ратуши, встреча членов клуба тянулась, должно быть, уже не менее получаса.
Но ему повезло.
Бормоча никому не нужные извинения, он вошёл в круглую комнату с подобием сцены посередке и креслами вдоль окружности. А также забитыми под завязку книжными полками вдоль стен и пыльными шторами, атрибутами любого архива Подглодиццы. Вошёл в помещение, сел на свободное место и понял, что время выступления Фёрста то ли уже миновало, то ли ещё не наступило.
На «сцене» в центре круга стоял и подсматривал в бумаги на пюпитре, похожем на подставку для нот, дряхлый старик.
Лонфэр почувствовал такую неловкость, что поначалу даже не мог вникнуть, в чем суть лекции старика. Да и сам старик, видимо, ощущал себя ненамного увереннее. Он запинался. Ему словно было страшно выступать, несмотря на почтенный возраст и на то, что аудитория была настроена явно благоприятно. Тихая, как свежевыпавший снежный наст, аристократка в мехах, Роланд Александрович, с которым Лонфэр был уже знаком, поскольку этот театральный контролёр не пропускал ни одного заседания клуба, безымянная девушка в розовом пальто и розовой шляпке-ватрушке — все они, и не только они, но и те, кого Лонфэр ещё не успел рассмотреть, явно слушали лектора в благожелательном настроении.
Их совместное дыхание, молчание и сдержанный интерес создавали в помещении приятную атмосферу.
И тем не менее, старик запинался. Он терял нить.
То и дело он нырял с этой ровной нити в паузы, как с болотной кочки — в трясину.
Лонфэр попытался сосредоточиться, понять, о чем идёт речь…
…Старик говорил нечто весьма малопонятное. О сновидениях ангелов.
Поясняя в деталях, он рассказывал, что их вселенная, то есть место, где живут эти ангелы, якобы в последние тысячелетия начинает распадаться на куски и отваливаться вниз, людям на головы. Как куски штукатурки.
И в нашем мире этот мусор из распадающихся ангельских структур проявляет себя как всевозможные неприятности. И мелкие пакости реальности.
Например, утром ты просыпаешься. И, одеваясь на работу в контору, застегиваешь заштопанный сюртук предельно неровно. А то и вовсе нахлобучиваешь его наизнанку. Не замечая этого, ты приходишь на работу, и все сотрудники как один поднимают головы от своих годовых отчётов и прочих хрустящих бумаг, испещренных тараканьими следами.
Они смотрят на тебя так, словно ты вымазан в муке с ног до головы. А ты не можешь понять, в чем причина столь пристального внимания… Или, к примеру, ты идёшь в любимое кафе, а тебе в кофе вместо корицы насыпают поваренной соли. И всё это, то есть потерянные булавки, ссоры с супругой, дыра в башмаке, пригоревшая каша и василиск вместо твоего привычного лица в зеркале, — всё это следствие появления в нашем нижнем слое ангельской штукатурки. Упавшей оттуда, сверху.
А что же в это время происходит там, в их верхнем мире?
Лектор умолк и уткнулся в бумаги, вероятно, полностью потеряв нить…
Повисла пауза, а Лонфэр наблюдал, как девушка в шляпе-ватрушке строчит что-то в блокноте, записывая. Что именно она старалась записать? Невнятные нелепицы, который громоздил старик? Или собственные мысли по поводу звучащих в пространстве слов? Как знать.
Лонфэр подумал: а что, если рассказ Вьефля о трамвайном рогатом божестве и лекция о катастрофе в ангельских сферах — истории одной породы? Ведь и та, и другая говорила о чём-то несуществующем здесь. О том, чего нет.
Словно в ответ на рассуждения Лонфэра, лектор наконец уловил хвост мысли в подсказках, лежащих в бумагах на подставке. Откашлялся и продолжил. При этом его рассказ становился всё более и более складным, как будто ему теперь начали подсказывать некие невидимые помощники:
— Что же в это время происходит там, в верхнем мире? Помимо грохочущего падения глубоко вниз высоких белых колонн и осыпания штукатурки со стен, из ангельских амбаров как с весёлыми, так и с меланхоличными снами, падает то, что мы, люди, привыкли называть звёздами. Они шипят. Они пронзают небесную толщу. А после превращаются в мерцающие цветочные букеты, — вроде белых гардений. И пикируют прямо в воду рек или болот, продолжая сиять и под водой. Что ещё? Штукатурка, куски камня, бессонница людей, птичьи перья, рысьи когти, потерянные в прошлом веке пуговицы, высохшее дельфинье молоко, неизвестные науке неустойчивые цветы, зола, молнии, ангельские алмазные эгреты и бусы, слёзы счастья, прозрачная вода из каждой реки, что протекает в Подглодицце, гнезда сов и перчатки южного ветра — всё падает вниз. Всё падает вниз, когда в ангельских сферах начинается процесс разрушения. Но сильнее всего при этом страдает голубой цвет.
Старик выдохся и зашёлся в приступе кашля, словно затрещали в лесу сухие ветки.
Кто-то поднёс ему стакан воды. Он выпил жидкость залпом. Немного успокоился.
Обдумывая услышанное, Лонфэр вспоминал тот кусок лекции, где говорилось о падающих в озеро звездах.
…И он увидел оленя.
Лонфэр всегда был склонен отвлекаться, поэтому и сейчас слова старика запустили поток воображаемых картин.
На ветвистых рогах зверя горели десятки восковых свечей. Кто-то прикрепил свечи. Зачем? Во всяком случае, оленя, вероятно, это не беспокоило. Он был схож с морем в штиль и с лучшим зиянием — недвижный и величественный. В его очах отражались сразу четыре луны: черная, серповидная, продырявленная и подлинная.
Он спокойно стоял у воды, слушал её звон, вмешавшийся с аккуратным шелестом восточного ветра, только что вернувшегося с очередного осеннего бала, который традиционно проходит в стране ветров. Олень смотрел, как медленно падают в озеро звёзды. Разрушения в ангельских жилищах? Падающие с высоты обломки колонн? Его это совсем не беспокоило.
Лонфэр так отчётливо увидел оленя, что спросил себя: почему старик не упомянул о нём, когда говорил о звездах, падающих в озеро? Ведь олень точно стоял на берегу (вероятно, и сейчас там стоит) и наблюдал упомянутый звездопад?
Старик тем временем покинул пост, оставив бумаги на пюпитре. Настал перерыв между лекциями. Господин в чёрном сюртуке достал из кармана трубку и невозмутимо раскурил ее, окутывая себя облаком синего дыма. Здесь это разрешалось. Аристократка в перчатках оттенка спелого сапфира вытащила из радикюля мешочек с конфетами и манерно лакомилась ими. Девушка в шляпке перечитывала свои записи.
Только сейчас Лонфэр заметил, что председателя клуба здесь нет. Его это не слишком беспокоило. Он знал — Фёрст, скорее всего, появится чуть позже. Уже случалось, что он задерживался.
Лонфэр подумал: между рогатым божеством в трамвае из рассказа Вьефля и оленем у озера определенно есть связь. И связь заключалась не в оленьих рогах, не только в едва уловимой схожести этих образов. Вьефль вообразил, придумал или увидел нечто, и Лонфэр — тоже. Но образы зацепились друг за друга, действуя теперь слаженно, как актёры одного мира.
Возможно, это хороший знак, решил он. Порой он готов был доверять этим знакам. Учился видеть взаимосвязи. Иногда это ощущение исчезало.
К пюпитру подошла девушка в шляпе, похожей на булочку, и произнесла неожиданно ржавым, как у старика, и торжественным голосом:
— Объявляется перерыв на полчаса! После него состоится лекция председателя клуба на тему: «Введение в зияние. Начальная фаза Теории Пустот». Желающие могут пока пройти в столовую. Архивариусы уже отобедали, так что и нам самое время. Поскольку Фёрст, насколько мне известно, намерен говорить долго.
Лонфэр ощутил, как в его сознание словно врывается солёный сквозняк — с кусочками водорослей и кружками рыбьей чешуи.
Это удачный день, вдруг осознал он. А начиналось всё с уныния. Но после появился Вьефль с его болтовней о светящемся трамвае. И помог с работой. А теперь — теперь будет говорить Фёрст. Продолжение дня — как продолжение книги, которую давно хотел дочитать.
Члены клуба поднялись с мест, мебель заскрипела. Обувь шаркнула по старому паркету. Они собирались пойти обедать, но ведь за обед надо платить? А у Лонфэра в карманах дыра на дыре.
— Вы что, не идёте? — удивлённо спросила его девушка в шляпке.
— Нет, — сказал он, — я не голоден. Посижу здесь и подожду, если можно…
— Ну что Вы! — возразила она, — лекция Фёрста обещает быть долгой и содержательной, так что будет лучше подкрепиться. Мы с Элоуфом с удовольствием Вас угостим.
Только сейчас Лонфэр заметил рядом с девушкой долговязого парня неопределенного возраста. Как на вешалке висело на нем пальто, заношенное и настолько пропитанное дымом, словно Элоуф недели две ночевал на улице у костра. Тощую шею, точно питон, в несколько слоев обвивал шарф из шерсти дикого сочетания цветов: оранжевого, зелёного и синего.
— Благодарю, но мне неудобно быть Вам обязанным, — сказал Лонфэр. — Я лучше посижу здесь.
Но они и слушать не хотели никаких возражений. Сказали, что обедать без него не пойдут, и точка. Это брат и сестра, подумал Лонфэр, — каждое слово девушки лепилось к слову Элоуфа, как плющ к платану. Они буквально силком потащили его в столовую, усадили за столик. Все как сговорились меня сегодня кормить, подумал он. Помереть с голоду точно не удастся.
Официант в синей бабочке и бархатном костюме принес чай с гвоздикой. Кроме того, гренки с яйцом и котлеты, а для девушки — пирожное в форме изящного кленового листа. И кофе с корицей.
Настоящий пир.
— Любопытной оказалась лекция о катастрофе. Случившейся там, наверху, — протянул Элоуф, размешивая кофе ложкой с ручкой в форме птичьего хвоста. — Всё ли ты успела записать, драгоценная сестра? Ну а Вам — понравилось?
Лонфэр молча кивнул. Еда ввергла его в состояние ступора. Собеседник из него сейчас точно — не ахти.
— Фёрст сегодня собирался говорить о введении в зияние. Это самое начало Теории Пустот, — сказала Лиля, доедая пирожное. — Признаюсь, что ждала именно этого дня. Надоело, что Фёрст ходит вокруг да около. Мне кажется, можно уже приступить и к сути дела.
Вокруг звенели ложками члены клуба. Теперь Лонфэр уже был способен узнать кое-кого из них в лицо. Яичные гренки, выложенные на тарелке в форме бабочки, пахли молоком и тишиной.
Ещё немного, и он сможет окончательно довериться этим людям. Может быть даже, расскажет, что мать выгнала их с сестрой из дома. Откроет свои сны… Но это случится позже.
А сейчас он просто ответил:
— Мне тоже очень хотелось бы услышать о Теории Пустот. Или… как Вы сказали? О введении в зияние.
Скрытность вторая
Написано от лица пустот. Как обычно. Кто-то может подумать, что нам, пустотам, безразлично внимание к себе.
Это не так.
Мы знаем, что некоторые люди, и не только люди, пытаются смотреть на нас. Кое-кто из вышестоящих Чинов упрекает нас в скрытности. Несправедливый упрек.
Мы вовсе не склонны прятаться. Мы осторожны. Что есть — то есть. Если бы все пустоты лежали на видных и заметных местах, валялись на любом космическом перекрестке, то, согласитесь, это было бы неудобно. Ведь настолько бросающаяся в глаза пустота поневоле привлечет внимание двух-трёх, а то и целого десятка демиургов.
И далеко не у каждого из них будут чистые и невинные намерения. Особенно в полнолуние. Порой демиург может зацепиться за любое слово, даже такое простое, как луна, и за любое своё состояние, — при условии, разумеется, что оно у него есть.
Да, пустоты, зияния и даже самые крохотные норы в пространстве умеют себя защищать, притворяясь заполненными. Предположим, что продырявленности делают вид, что стали каплей росы на цветке или мелодией шарманщика, а то и закрученным хвостом сбежавшей от него обезьянки. Такая маскировка порой выходит успешной. Но есть одно но — бывают пустоты медлительные, а бывают скоростные. Об этом нюансе далее будет более подробное разъяснение в примечании. Но не теперь.
Не все пустоты способны быстро покрываться защитным коконом и превращаться в тень на мостовой. Или — залезать и заворачиваться, как в оберточную бумагу для селёдки, в случайное зеркальное отражение.
И тогда кто-нибудь, вроде упомянутого выше чудака Вьефля, почти безобидного, но всё же уличённого Наблюдателями в чрезмерном интересе к условно тёмным слоям реальности, может взять пустоту в свои руки. Если эта самая пустота зазевалась и не смогла убежать. А такое порой случается.
Да что Вьефль! А он был уличён в дружбе с гримёршами, умеренно выдыхающими сплин и ядовитыми, и это совсем не шутки. Любой негативно настроенный болван сможет ухватить пустоту хоть за жабры, хоть за усы. А это не дело. У нас и без того уже тут чрезмерно скопились мириады и целые сгустки, галактики тёмных миров. Что вроде бы нужно для развития как людей, так и ос, и даже грибов, которые паразитируют на муравьях, — однако нельзя не заметить, что создания, живущие в тёмных мирах, страдают.
Их страдание дымит и тлеет чуть ли не на всё мироздание, что уже и совсем никуда не годится. Куда приятней обонять фиалки и эйфорию, а также любоваться на полет Пегаса в утренних солнечных лучах.
По этой причине каждая пустота всматривается в своего будущего демиурга тщательно.
Внимательно.
Поворачивает его действия, намерения, вдохновение и сознание и так, и сяк. Вытаскивает каждое намерение из-под тёмного камушка.
Прежде, чем позволить ему взять себя в руки.
И по этой же причине давным-давно Наблюдателями было принято решение «спрятать» пустоты в безымянном городе, в сером кубе. В эту местность нелегко попасть. И только самые настойчивые добираются в своих поисках теории пустот и зияний до самого конца.
Так что дело не в скрытности. И не в желании спрятаться ради намерения поиграть в прятки. И не в стремлении помучить ищущих будущих творцов.
Надеюсь, хоть как-то смогла пояснить для Вас эту ситуацию. С уважением, незаполненная и по сей день пустота Ант.№16794.
Пояснение создано в канцелярии серого куба пятого вторника в месяц орнифль, печать мимо проходящего дендроморфа поставлена, восточным ветром по имени Квентябрь надлежащим образом заверено.
3
…Отрывки Теории Пустот Фёрст уже поведал прежде Лонфэру в личной беседе.
Как-то они просто бродили по городу. От моста к мосту. Плыл и плющил пространство в спирали и ленивые коловращения поздний вечер. Улицы были почти пустынны. А уж возле реки им и вовсе встречались лишь курильщики и побирушки.
Ни одной необычной пантеры со шкурой, выкрашенной в ромбы арлекинных оттенков.
Ничего странного — лишь вечерний город: фонари, вывески, запахи жареного картофеля из форточек.
Фёрст сказал — участники клуба пока не заводили речь о главном. Ведь прежде все должны быть подготовлены.
Лекции об Архивариусе Кристаллов, огненном балансе и внутреннем городе — это лишь ступени. Фёрст, учитель, вдохновитель либо наставник, — как его не назови, он оставался самим собой, в тот вечер вовсю проявлял привычку нарочито кашлять. И прыгать с темы на тему.
Он говорил обо всём подряд.
О том, как мадам Офиленница на пятничном заседании клуба рассказывала о явлении ей в небе над крышами заболоченного района Подглодиццы так называемого Бормочущего Меча. Якобы, меч был опутан шелковыми лентами. Цвета крепких до удушья чернил. С которых на холмы сыпались буквы ныне неизвестных, давно утраченных языков. Кроме того, и об этом она тоже сочла важным упомянуть, шел снег.
То Фёрст сокрушался о том, как горько осознавать, что отдельно взятые пассажи Теории Пустот утрачены навсегда, поскольку испортилась бумага. И букв уже не разобрать.
То Фёрст пересказывал свой сон — как он мчал окрыленным львом по бесконечной пустоши, а морду и лапы его овевал горячий воздух.
То он признавался, что после бегства в пустыню во сне появилась снежная гладь. Полная острых крыльев, вонзившихся в сугробы наподобие рухнувших с небес колонн… Что это было? Он говорил: было похоже на разрушения, произведённые упавшими с небес руководителями высших материй. Непоправимо рухнувшими с высших полей очень давней битвы. Было ли это судебное разбирательство небесных чинов? Или только следы баталий, более не играющих никакой роли? По рассказам учителя Лонфэр не мог понять.
Фёрст отвлекался на любой мост, по которому они переходили над рекой. Он подробно повествовал Лонфэру об особенностях строительства и исторических легендах, связанных с каждым местом. Он помнил все тонкости, мог поведать об истории создания статуи на всяком мосту. Он знал и о черном зайце, сидящем на яйце, и о феях, прыгающих на плоской шляпе мухомора. Знал и о статуе основателя Подглодиццы, стоящей на мосту Восьмирябинья. Он говорил и говорил.
Лонфэр где-то глубоко внутри себя даже удивился, как отчаянно можно любить реку и её мосты. Наконец, выпутываясь из собственных рассказов, словно из бесконечной спирали, Фёрст перешел к Теории Пустот. Это было самым важным. Теперь Лонфэр готов, и потому Фёрст может ему довериться… То, ради чего и создан клуб, — Теория Пустот. И скоро, он, Фёрст, расскажет в клубе именно о ней.
Чем больше Фёрст распространялся об этом, тем сильнее Лонфэр убеждается, что он почти помешан на этой теме.
На его лице возникали мерцающие белые пятна, дыхание сбивалось, в глазах загорался мутный блеск. Как будто у него начался жар.
По словам Фёрста, безымянный город и вся прилегающая к нему область, заражённые Теорией Пустот, могли бы в будущем стать подлинным местом паломничества людей искусства. Фёрст говорил: разумеется, это место — не мифическое Эльдорадо, оно вряд ли сможет исполнить любое твое желание. И оно точно не срабатывает как способ быстрого обогащения для тех, кто хочет золота. Но то, что это место может многое — правда.
Фёрст и сам знал далеко не всё, к тому же он выдавал сведения дозированно, но Лонфэр радовался и крупицам. Фёрст же твердил снова и снова, повторял на все лады — этот город мог бы стать местом паломничества для скульпторов, живописцев, арлекинов, поэтов и драматургов всех мастей, а всё почему? Потому что город, в котором жила Теория Пустот, предельно раскрывал во всяком художнике его потенциал.
Лонфэра интересовали подробности, и Фёрст рассказал. В самом середине города стоит здание. Нечто среднее между академией, библиотекой и алхимической лабораторией. Если ты можешь такое представить, то вообрази, говорил Фёрст. И вот там и происходит изменение, причем для каждого оно своё. Индивидуальное. Нет единого рецепта. Но в самом конце, после пребывания в этом сером кубе, — так или почти так выглядит здание, — ты вытягиваешь в мир своего внутреннего успешного демиурга. Фёрсту известно — есть некий секрет. Есть серый куб, вытягивающий из пустоты личный рай для отдельно взятой творческой единицы, объяснял Фёрст.
Бац! И ты обращаешься Сальвадором Дали и Да Винчи.
Уточним.
Разумеется, не ими, — а самим собой. Но тем собой, кто уже выбрался, пробивая головой потолок и пачкаясь штукатуркой, на новый уровень понимания полутонов, теней и бликов.
Лонфэр слушал Фёрста и тоже поневоле начинал волноваться. Кажется, и у него поднималась температура. Хотелось, — нет, даже требовалось, — знать о Теории Пустот больше. Знать всё.
Учитель пояснял: безымянный город потому и спрятан, что сфера применения пустот огромна почти до безграничности. Начинать изучать нужно с введения в зияние. Это самый маленький и лучше всего сохранившийся отрывок рукописи, которым они располагают. Есть еще и отдельная классификация пустот — они не все одинаковы, среди них встречаются зияния, продырявленности и трещины, а также еще очень много разновидностей пустотностей. Бесчисленное множество. Чем свободней ты в этом ориентируешься, тем полнее ты проявишь себя позднее как демиург.
Нашествие желающих испробовать воздействие пустот на себе может испортить редкостную атмосферу этого места. Например, запачкать его.
Всё неслучайно — дорога туда открывается лишь тем, кто сможет изучить язык. Преодолеть препятствия.
Какие?
Например, потребуется пройти через огромную пустыню с зыбучими песками. Что касается языка, на котором общаются лишь обитатели безымянного города… и на нём же написана и Теория Пустот, — что касается этого языка, у нас в распоряжении сплошные белые пятна.
Увы, у нас есть лишь разрозненные обрывки теории. Кроме того, учебник грамматики, чуть-чуть словарей и ботаническая энциклопедия, которая может поведать о растениях той местности.
Впрочем, безусловная ботаническая принадлежность энциклопедии относительна, поскольку иллюстрации лишь с большой натяжкой можно назвать изображениями растений и трав. Или тем, что мы привыкли называть таковыми. В этих созданиях просматриваются как лепестки и листья, так и нечто похожее на винтики рукотворного механизма. Совиные глаза и рыбий хвост, гвозди и шурупы.
В тот вечер учитель сказал еще много чего, но Лонфэр довольно скоро перестал его понимать.
Впрочем, для себя он уже тогда сделал вывод: введение в зияние, теория пустот — вот то, что ему надо изучить в малейших подробностях.
И сейчас, сидя в столовой Архива и слушая Лилю, он понял, что Пустоты и безымянный город заворожили не только его. Лиля, к слову, выглядела полностью поглощенной темой изучения пустот.
Однако они еще мало знали друг друга, потому закончили обед в молчании и также молча спустились в комнату с пюпитром.
Почти все члены клуба уже были здесь. Кто-то курил, кто-то шуршал страницами записных книжек. Слышны были и свойственные библиотекам кашель и тихое ворчание.
Лонфэр сел на место, отмечая, что Лиля и её брат теперь сидели к нему ближе, чем раньше. Он подумал — может ли он уже назвать их своими приятелями? Они отнеслись к нему так дружелюбно, что он почти почувствовал себя частью семьи. Его мысленные потоки благодарности, излучаемые им во вселенную, были внезапно сорваны, словно лепестки с цветка. Появился председатель клуба. Он же — учитель и тот человек, кого все здесь привыкли называть Фёрстом.
У кого-то от волнения упал на пол блокнот.
— Сегодня я расскажу Вам… Сегодня мы с Вами… начнем изучать введение в зияние. Речь пойдет о зияниях и пустотах. Всех секретов сразу не ждите, но возможно, я смогу хотя бы подступиться к теме.
Далее он повторил всё то, что уже говорил Лонфэру во время прогулки по мостам. О трудностях пути к безымянному городу, о тумане над пустыней, где можно сгинуть. О цепях, которые нужно с себя сбросить. И наконец, о буквах, лексике, морфологии и синтаксисе имеющихся в их распоряжении отрывков текста.
Не то от волнения, не то от рассеянности, но Лонфэр постоянно терял нить лекции, из которой исчезали целые куски.
Словно камни, падающие с вершин в глубокую яму, неотвратимо и окончательно. Почему-то до него долетали лишь клочья смыслов, одно и тоже, снова и снова: путь в безымянный город сложен и почти нереален для прохождения, серый куб стоит в центре города, к нему ведет галерея.
В её нишах обитают Боги.
Здесь Лонфэру наконец удалось сосредоточиться. И он вник в слова Фёрста более внимательно:
— Не могу не поведать Вам подробности об этой Галерее… Поскольку, если вы увидите нечто подобное поблизости, можете быть точно уверены, что находитесь в безымянном городе. То есть — Вы на месте. Почти дошли. Боги, которые стоят в нишах по бокам, похожие на картины на стенах или статуи, необычно выглядят, их сложно описать. Я знаю далеко не всех. Но кое-кого мог бы перечислить по именам. Откуда мне известно? А просто их список есть во введении в зияние. И каждый может его прочитать. Бессонник, Сторож Света, Архивариус Кристаллов, Хранитель Времени, Хвост, Минотавр, Пылающий трамвай и Сердце. Пробуйте сами вообразить каждого из них, отталкиваясь и начиная бежать просто от имени. Я же, в свою очередь, постараюсь описать их для вас.
Фёрст ненадолго умолк, глотнул воды. Заметно было, что он старается сосредоточиться еще больше.
— Итак, начнем с тех, рассказать о ком будет легче. Бессонник. Он сидит в первой нише. С него начинается ряд. Он весь покрыт узкими лентами, с ног до головы. Эти ленты похожи на медицинские бинты, но являют собой нечто иное. Ведь бинты там не нужны. В галерее демиургов такого понятия, как боль, не существует. Если точнее, то боль у них, возможно, и есть, — но она другого порядка, чем наша. И слово для нее должно быть использовано иное. Сквозь полоски ткани просвечивает его лик. Из моего неуклюжего описания Вы можете сделать вывод, будто он похож на мумию. Но это не так. У него за спиной, и это не подлежит обсуждению, есть крылья. Я их видел. Кажется, они пигментированы чрезвычайно ярко — помню голубой цвет такой силы, что ни темпера, ни масло не смогут его передать на наш материальный план. Встречается такой оттенок нечасто. Но порой — всё-таки да. Чтобы продолжить рассказ о том, как выглядит Бессонник. С виду он напоминает ангела, который свалился сверху по неосторожности. Может, в результате несчастного случая. Бинты делают его одновременно похожим ещё и на заключенного лечебницы, одетого в смирительную рубашку.
Почему это существо зовётся так?
Он никогда не спит, но при этом иногда видит сны с открытыми глазами. В его сознание плывут, наползая друг на друга, итоги посторонних сновидений. Все вещи, все состояния и тревоги, которые созерцают люди, кошки, диффенбахии, кактусы, камни и лестничные перила, — всё это он рассматривает в своём бесконечном бдении.
В руке Бессонника зажата лупа для пристального изучения деталей, в другой — сачок для бабочек. Ячейки в сачке очень мелкие. Сквозь них почти не пройти. Нужно быть отчаянно храбрым, чтобы с разбега нырнуть в подобное сито.
Если мы отважимся пойти дальше, не повернем назад, испугавшись, — то в следующей нише мы увидим создание, которое отзывается на имя Сторож Света. Всё его тонкое гибкое тело закручено в спираль. В блестящих длинных волосах заблудилась звездная пыльца. Его плечи словно скрыты глазурью. В пальцах, изящных, как лапки лемура, он крепко держит светящийся сосуд. Сторож охраняет этот свет от притязаний окружающей его пустоты. Ведь почти каждая пустота стремится проглотить и прожевать любой, даже самый маленький свет: если у пустоты есть в распоряжении источник света либо огонёк, вселенную вокруг него создать легче. Проще простого.
Продолжаю рассказ о Стороже Света. Его плоть, вещество и невещественность сотканы из волокон тепла. Из воображения и несбыточных фантазий. Волокна похожи на тщательно и особым образом перекрученные между собой плотные веревки. Кого мы видим дальше, продвигаясь в этой галерее?
Есть там Привратник Камней — старик с голубыми волосами и древесными корнями вместо ног. Сердце Привратника сделано из кусков аметиста.
Привратник охраняет дверь в мир каменных леопардов, тающих в воздухе кристаллов и летающих островов. Острова попирают законы гравитации. Каменный привратник выполняет свою миссию — открывает дверь в царство кристаллов лишь тем соискателям, кто достоин войти.
Далее. Хвост. Это создание похоже одновременно и на змею, цаплю и ядовитый гриб. Чем славится сей страж? Он повелевает хвостатыми созданиями. Теми, кто согласно теории пустот, и был самыми первыми творцами безымянного города. Это случилось в далеком прошлом. Они создали фундамент, основу. Они вылепили первые здания города с помощью собственной разноцветной слюны. Позже на фундаментах этих зданий, грубых, приземистых и похожих на великаньи, выросли первые башни, на крышах которых потом были возведены дворцы и библиотеки. Их строили иные демиурги. Но пока мы говорим о самом начале. Об основании. Хвост — покровитель змей, черепах, тритонов и амбосфен.
Идем дальше… у меня перехватывает дыхание, когда я вижу новое лицо, выступающее из ниши. Это Создатель Перевёрнутого времени. Он не только создает время, но и хранит его. В его ладонях возникают галактики. Для этого он ничего не строит и не мастерит. Его инструменты — исключительно созидание и воображение. Голубая кожа, узкое лицо с почти закрытыми глазами, длинным носом и отсутствием рта, — так он выглядит. Но большего я не могу Вам сказать: ведь каждый человек встретит Хранителя Времени в определённый час. И увидит его согласно собственному разумению, своими глазами.
Он сидит неподвижно, вырастая из скопления не то рыбьих косточек, не то опустевших раковин моллюсков, не то мокрых кристаллов. Такие материалы он использовал для строительства себя когда-то прежде, очень давно… Потому что раньше время рождалось медленно, в час по чайной ложке, собирая себя буквально по песчинке. Хранитель держит в длинных пальцах знак, похожий одновременно на перевернутый глаз, спираль, ключ или лестницу. Внутри этого глаза-знака и рождается новая вселенная. Каждый раз иная и не схожая с предыдущей ничем. Не очертаниями. Не почерком. Не творческим стилем.
Хранитель времени шепчет что-то, а что — мы не можем разобрать… Для того, чтобы понять, нужно подойти поближе. И тогда проявятся слова, проявленные в густых сумерках, опознанные, а значит: возможные. Хранитель бормочет набор слов, похожих на заклинание: «Три восклицательных знака соответствуют дождю, что иногда выпадает в безымянной пустыне. Треугольник со свисающими вниз нитями-точками — значок, согласованный с самой прозрачной пустотой. Возможно, она появилась одной из первых, но научно это в наших широтах не доказано. Два крошечных кружка, соединённые рыболовой леской с крючком и боковым ответвлением — они показывают не что иное, как танец. Это две мелкие пританцовывающие пустоты, а вовсе не капли воды и не распадающиеся на калейдоскопические осколки сверкающие пылинки. Что есть ещё? Зигзагообразная линия с пересечениями на самой верхней своей точке — громоотвод. Не символ приёмника молний, а сам он есть. Иногда демиургам необходимо, чтобы на крыше их дома был расположен качественный ловец молний, — высокий и остроносый, непременно с тросточкой, с иглами и чертополохом на каждом покрытии и ответвлении. Дескать, атмосфера в домиках, на крыше коих заботливо установлены ловцы молний, способствуют более быстрому и вдохновенному заполнению пустот — молния сразу включает творческий поток, демиург отбрасывает в сторону всякую лень, бегает по стенам и потолку с пустотой в руках, играет временем, исключив к нему даже минимальное уважение, что для времени — хорошо. Знак, похожий на спираль с хвостом-стрелкой, говорит об отсутствии мишеней. С определённых изрядно будущих и давно ушедших точек зрения до нас дошли указания, что в безымянном городе никто не должен упражняться в стрельбе по мишеням, ни с целью повысить свой навык, ни для игры ради самой игры. Именно поэтому и появился знак „мишень“, заявляющий: мишеней здесь нет. И еще пара небольших символов, совсем простых — сова в короне и лист дерева, покрытый шахматными клетками. Последний, невзирая на простой силуэт, означает среднюю арлекиновую пустоту. Почему именно среднюю и почему арлекиновую? На любой полке в шкафу, где хранятся пустоты, предназначенные для заполнения, есть пустота, которая лежит в середине. Ни с краю, ни справа, ни слева, а именно в середине. Ну, просто так получилось. Почему же такая пустота называется ещё и арлекиновой, и при близком рассмотрении старается принять силуэт древесного листа? Поди её разбери… И всё-таки, нам думается, что в далеком прошлом такие срединные пустоты очень любили, чтобы их заполняли высокими и дремучими лесами. А над лесами чтобы покачивались огромные дирижабли с цирковыми арлекинами на борту. Отсюда логически и получается, что знак — именно такой, какой есть».
Из плеч Создателя времени вырастает нечто вроде деревьев. Их ветви расплываются, словно блики на воде, волосы или нити, водоросли или усики насекомого, а после они постепенно обретают собственную устойчивость и зрячесть. Как может выглядеть существо, способное создавать время? В каки9е игры оно играет? Оно соткано из голубого света. Это сияние похоже на поблескивающую изнутри самой себя игуанью кость: и если кто-то из Вас знает хоть что-нибудь об игуанах сновидений, которые подробно описаны на сто сорок восьмой странице Теории Пустот, он понимает, о чём я.
Что касается цветовой гаммы, здесь наблюдаются контрасты и двойственность: красный оттенок спекшейся крови в волосах и голубые кристаллы, которые являют собой руки и ноги Хранителя. Его удел — неподвижность. Тишина. Сосредоточенность. Нам, людям, муравьям и муравьедам, не понять, как именно из «нигде» и «ничего» рождается изменение и измерение времени. Но это происходит. И если время уже родилось, приходит очередь Минотавра.
Сидящий в своей нише, он словно всегда старается покинуть галерею — такой уж у него образ. В нем просвечивает стремление на свободу. Ощущается пружинный порыв во всём его теле. Может, он совсем заскучал в лабиринте? Любое существо, где-то надолго застрявшее, рано или поздно вознамерится вырваться.
В татуировках, заштриховывающих сплошным ковром шкуру спины и рук, можно разглядеть силуэты сов и пчел, лодки и облака, звезды и вереницу слепцов, покорно бредущих за поводырем в глубокую яму. Здесь нужно предложить Вашему вниманию отдельную повесть о лягушачьих слепырях, которые однажды могут стать стрекодельфами. Но сейчас не время. Чтобы раскопать, кто они, те или другие, Вам придется провести самостоятельные изыскания, порывшись в примечаниях. Например, в их отдельных, не связанных друг с другом ветках. Кажется, ветка о стрекодельфах идёт в тексте как раз после упоминания о Минотавре — они ведь связаны напрямую из-за лабиринтов; первый живет в них, а вторые — лабиринты строят.
После Минотавра, в следующей нише, мы видим Пылающий трамвай. Уникальность созерцаемого транспортного средства в том, что люди, которых трамвай перевозит, никогда не сгорают. Это так называемые пламенеющие люди.
Фёрст говорил долго.
В конце концов, он закашлялся…
Все члены Клуба терпеливо ждали, — было ясно, что он ещё не завершил свою речь.
— Каждый из них, и все они вместе, и многие, мной сейчас не упомянутые, ибо их число иногда нарастает, а порой убывает, — все они встретятся на пути к серому Кубу. По дороге к Теории Пустот. Есть там безликие создания, и в складках их капюшонов вы увидите звёзды и просвечивающую сквозь них безымянность. Есть там и Богини, хранящие внутреннюю пустыню и всех ее скорпионов и чудищ, вместе со спрятанными в барханах и бархатных складках плащей руинами. Есть там Дома, одетые в женские платья, жабо и шапки, сквозь дыры которых сквозит ржавая черепица и изящные дымоходы, похожие на зелёные усы клубники, есть Деревья с татуированной корой и арабесками на каждом повороте ветки к солнцу и луне… Многое в галерее покажется Вам восхитительным, кое-что — невыносимым. Заставляющим крепко зажмуриться. Если Вы попросите меня описать внешность и повадки этих созданий, я вряд ли сумею сделать это быстро. Я и без того уже постарался, как мог. Теперь Вы все имеете хотя бы слабое представление о них. А это уже сможет добавить устойчивости тем из Вас. Кто туда всё же доберется.
Фёрст опять ненадолго прервался. Как будто подыскивая нужные слова. По большей части это были прилагательные и причастные обороты. Перекатывающиеся у него во рту, как орехи.
В итоге, вероятно, он так и не смог найти лучшее образное воплощение для созданий, что стояли в галерее, ведущей к серому кубу. И просто продолжил говорить то, что он мог:
— Знаете, лучше один раз увидеть. Сколько бы я не рассказывал, всё будет мало. И я верю, что хоть кто-то из Вас сможет добраться до безымянного города. И посмотрит сам. Эти существа, фигуры, двери или боги, кем бы они не являлись, стоят на дороге к серому кубу.
Внутри куба хранятся ответы на все вопросы касательно Теории Пустот и Зияний. Внутри куба каждый странник, кроме самих жителей Безымянного города, может пройти процесс преображения. И тогда из ничего, из пустоты и мусора рождаются цветок. Именно поэтому я никак не мог избежать описания этой галереи. Может быть, тогда, если вы попадете в город, легче будет понять, что Вы на верном пути. Ведь там довольно легко заблудиться. Без
