Друзьям всегда хочется перемен в твоей жизни. Скандалов, скитаний и мытарств. Так легче сохранить святое братство. Счастливые в браке люди друзья лишь друг другу. Чтобы сохранить нетленное единение душ, надо всегда создавать пищу для пересудов. Тогда твоя фигура будет скреплять самую разношерстную компанию. Почетная роль!
провожали гостью из Питера. Гостья была драгоценной. Давно не близкой, но «родня по юности», из тех, кто давно перешел с портвейна «Три семерки» на родной португальский первоисточник, но еще может напеть «В трамвайном депо пятые сутки бал».
Таких, как она, нельзя перегружать дурными вестями. Если они не могут ничем помочь, их душа изнемогает от оборотов вхолостую. Когда Анжела слышала крик отчаяния, ей непременно нужно было действовать. Иначе – асфиксия от невозможности. Не молчание, а немая агония. И далее – психосоматические боли различной степени тяжести. Острая непроходимость благих намерений.
В Питере талантливый человек живет тихо, кошачье дерьмо из-под кровати выгребает и грудью чахлой вперед не лезет. Живет как птица божья. Но в столице так долго не протянешь. Об этом Вадим с яростью проповедовал Анне. Она же годами сопротивлялась: это стыдно – нагло себя нахваливать, важничать и самовольно вывешивать свою физиономию на доску почета, пользуясь наступившей эрой всеобщего самоизбирательного права…
Поэтому в Питер ездила все реже. Все эти дежа вю и дежа ню – суррогат! Тем более проездом, мельком, проезжая по мосту через Обводный, – стремясь сфотографировать перспективу жадным глазным дном. Тщетные муки папарацци – охотника за собственным прошлым… Словом, утро получается слишком нервное. А еще эти ностальгические грязные дома, стоящие вплотную к ж/д путям, будили горькие сослагательные наклонения.
Это если удавалось с ожогами и воем выловить переваренное тело из московского котла, приехать в Питер. Потереться по-кошачьи о старые запахи, замереть кверху брюхом – и, разрываясь от слез, вскочить на обратный поезд, не найдя в себе силы дойти до любимого перекрестка. А ведь от Московского вокзала по прямой рукой подать – хоть с завязанными глазами. И с раскинутыми руками. Потому что обязательно кто-то обнимет в ответ – здесь, на заговоренном судьбой пятачке, обязательно обнимет, пусть даже это будет призрак. Но он будет теплым. Теплым и влажным, как детская ладонь или крыша Людкиного дома после дождя – это тут неподалеку, на Достоевской улице, номер дома, кажется, 18.
А вот и неправильно, объясняет Марсик, любимое нужно держать наготове. Чуть нависла тучка-тоска, сразу бульк – и в любимое. Так и жить. Поняла ли ты, девочка с желтыми глазами? Желтыми, как двушки. Двушек давно нет, а глаза остались… Я с недоверием:
– Больно просто поешь.
Он усмехнулся:
– Старею. Тейк ит изи, такие дела.
И наказал мир лучший соединять с миром жестоким. Протянуть сообщающуюся трубочку и создать тягу. Объяснял, что все уже создано и надо только умело подсосаться. Мы шли с Марсюшей в темноте до метро, и я пыталась логично оппонировать. Что нет никаких раздельных миров и ни к чему нельзя безнаказанно подсасываться и манипулировать некрепкими душами, что нужно просто любоваться естественным отбором в своем саду или, напротив, быть гипербореем, спасая слабые особи… Дарвин, Вейнингер, помнишь про них?! Воздастся когда-нибудь и неумелому творцу! Марсик не дебатировал в тот день со мной. Он пообещал, что эту тему мы еще разовьем. Но больше мы никогда не встретились.
А я все развиваю. По-прежнему играю с сезонами жизни в пинг-понг. Да и Красная планета никуда не делась. Желаю всем здравствовать.
Мы зачем-то работаем над ошибками, словно этим можно что-то изменить, словно в следующем раунде можно это учесть и пластиковую фигурку королевы сохранить на поле…
Но это уже будет совсем другая королева.
Взять Золушку. Меня всегда настораживала ее нечеловечески крошечная туфелька. К несчастью, обувь – старинный эротический символ, означающий женский половой орган. Налицо намек на гинекологическую патологию под названием «детская матка». Если принц – тоже, надо заметить, с признаками вырождения в облике – из всего королевства выбирает именно эту девушку, то монархии конец. «Детская матка» редко умеет рожать, посему, я думаю, старик Перро вкрадчиво накликал французскую революцию. Такие они, французы, все у них через одно место, только не через то, что у нас, через соседнее.
В общем, со сказками осторожнее. Вскользь, не акцентируя… И поближе к скандинавам: борьба со стихией укрепляет им орган радости, порождаемые коим милейшие фантазмы в виде Карлсона, Нильса и Муми-троллей смягчают мир. Английская Мэри Поппинс тоже сойдет.
Мы расходимся, хорошо понимая, что хотели сказать друг другу и не сказали. Тоже способ.
Мы остались дороги друг другу как память. Кто бы мог подумать…