автордың кітабын онлайн тегін оқу  Если ты хочешь — я вернусь…. История женщины, которая однажды ушла, чтобы найти себя

Angie François

Оглавление

Если ты хочешь — я вернусь…

Посвящается моему супругу, Этьену, в десятую годовщину его ухода.

Ты ушёл, но остался рядом в воспоминаниях, во взгляде нашей дочери, в молитвах, в тишине ночей. Эта книга — моя благодарность тебе, исповедь, мост между мирами, где любовь сильнее времени.

Светлая тебе память.

«Мёртвые не возвращаются, но иногда они остаются, чтобы тихо охранять нас от боли, напоминать о вечном и шептать в темноте:

«Я рядом».»

Пролог

«Если ты хочешь — я вернусь…» — это исповедь женщины, прошедшей через боль потери, одиночество, страх и внутреннюю тьму, история любви, которая не заканчивается даже со смертью, и о голосе, звучащем сквозь звонки, шёпоты, шаги и сны. Это роман иностранки, живущей в чужой стране, о вдовстве, материнстве, мистике, о жизненном пути сквозь пепел и страх — к свету, к себе, к жизни.

Героиня остаётся одна после смерти любимого мужа, но он продолжает присутствовать в её жизни незримо, настойчиво, оберегая её и их общую дочь. На фоне корсиканского пейзажа и настоящих семейных драм она учится снова чувствовать, снова верить, и снова любить.

Эта книга для тех, кто переживал утрату и кто верит в невидимое. Для всех, кто знает, что даже когда кажется, что всё потеряно, в темноте может зажечься свет.

Angie François

Глава 1. Звонок, разделивший жизнь

Часть 1 Путь домой

30 апреля

Утро начиналось с тишины, той самой, хрупкой, прозрачной, из детства. Я лежала на кровати в родительской квартире в Уфе, укутанная в свежие, хрустящие от крахмала простыни, и улыбалась, вдыхая аромат блинов, которые мамочка уже пекла на кухне. Сквозь неплотно задернутые занавески в комнату щедро лилось яркое, почти летнее солнце. Оно рисовало на стенах мягкие, живые узоры, словно само утро решило остаться подольше. Мне вдруг вспомнилось детство, то самое, тёплое и безмятежное, где все проблемы решают родители, а ты просто живёшь, смеёшься, играешь и ни о чём не тревожишься. Я улыбнулась. Сейчас, в этот момент, я снова была счастлива под родительским крылом, среди заботы и тепла, я чувствовала себя девочкой, маленькой, любимой и защищённой. Было радостно и спокойно, ведь впереди майские праздники, дни беззаботности, семейных встреч и долгих разговоров на кухне.

Супруг настоял на моей поездке к родителям. Он так упорно говорил об этом, что я начала обижаться, хотя в глубине души понимала, что он прав. Я была совершенно измучена, его болезнь, бессонные ночи и постоянная тревога подорвали мои нервы. К своему стыду, я стала раздражительной и с трудом себя контролировала, а ведь для меня самое важное в жизни, это покой и душевное равновесие. Воспоминания детства нахлынули с новой силой, несмотря на то, что я сама стала мамой, в родительском доме, я чувствовала себя всё еще ребенком.

Телефон зазвонил резко словно выстрел в сердце тишины. Французский номер, незнакомый, не моего супруга, и уже одно это как холодный укол. Что-то было не так. Звук вонзился в пространство, как лезвие в шёлк, разорвав покой на клочья. Внутри всё сжалось от тревоги, неясной, но леденящей.

Я, будто нехотя, подняла взгляд, не успев вдохнуть, уже тянулась к телефону, как к незваной судьбе. Рука дрожала, лето застыло. Пальцы замерли над экраном, как будто прощаясь с последними секундами прежней реальности.

Нажав на приём, я медленно поднесла телефон к уху и в следующий миг голос, раздавшийся в динамике, выжег изнутри всё тёплое. Одним ударом, одним словом он перечеркнул весь уют последних дней, как будто кто-то взял кисть с чёрной краской и размазал её по холсту моей новой жизни.

— Он мёртв?! — закричала я в ужасе.

— Нет, — тихо ответили мне.

— Значит, он жив?

— Нет…

— Так что же с ним случилось? Прошу вас, объясните!

В ответ лишь молчание.

— Просто возвращайся, — коротко сказал кто-то из родственников.

Я перестала что-либо понимать. Слёзы застилали глаза, я металась по комнате, хватаясь за стены. Мама бегала за мной с валерьянкой, совершенно сбитая с толку. Я лихорадочно думала, может, мой французский недостаточно хорош, может, я что-то перепутала…

Трясущимися пальцами набираю номер старшей дочери Алины, которая в это время должна была уехать к бабушке с дедушкой по отцовской линии, далеко за город, я надеялась что она не успела выехать из города

— Алина, с Этьеном что-то случилось… Ты знаешь?

— Мама, я уже бегу домой, я рядом! Я ничего не знаю, но сейчас всё выясню!

Я бросилась к окну. Господи, что она делает? Алина бежала, не замечая светофоров, машин, прохожих. Меня охватил ужас. Что же происходит? Что значит «не умер и не жив»? Может, это просто кошмарный сон?

Вчера он два часа смотрел, как нашей малышке делают массаж, разговаривал с ней, и явно гордился. Переживал, что ей уже пятнадцать месяцев, а она всё ещё не ходит. Врачи успокаивали, говорили что всё в пределах нормы, а он все равно волновался, боялся не успеть, чувствуя что его дни сочтены, мечтал увидеть главное, её первые шаги.

Как ни странно, вчера перевёл мне две тысячи евро, искренне удивившись, я спросила зачем, в ответ он просто засмеялся и не объяснил.

Дверь резко открылась, вбежала Алина, глаза которой были опухшими от слёз:

— Мама, всё… Он умер. Этьена больше нет.

Я закрыла рот руками, чтобы не закричать. Но как?! Врачи ведь давали ему время…

— Он покончил с собой, мама…

Мир вокруг поплыл, и я потеряла сознание.

Когда пришла в себя, вся семья была в сборе. Надо взять себя в руки, подумала я. Срочно купить билеты, лететь на Корсику. Только одна мысль билась в голове, я должна успеть проститься, но билетов не было. Первомайские праздники, время когда все россияне рванули в Европу. Цены взлетели до небес, и только тогда до меня дошло, что именно для этого он и отправил деньги, он всё предусмотрел, спланировал, продумал каждую деталь, до мелочей. Он готовился, к смерти, осознанно, холодно, точно, как человек, решивший всё завершить. Он ждал момента, когда мы уедем, когда ему не придётся прощаться, когда мы не увидим его слабым, и главное никто его не остановит.

Перед отъездом я поговорила с его лечащим врачом, который как и большинство французских специалистов, не дал чёткого ответа.

— Если ехать, — сказал он, то сейчас. Потом… никто не знает.

Единогласна с ним была и моя хорошая знакомая, Марина, онколог из Украины, практикующая во Франции.

— Езжай, — посоветовала она. В ближайший месяц точно ничего не произойдёт. Это твоё окно, используй его.

Все говорили осторожно, никто не осмеливался сказать прямо, взяв на себя ответствеенность будет он жить или нет.

Все… кроме моей мамы, которая врач по призванию, старая школа, с даром видеть главное. Она только взглянула на его анализы, и её лицо побледнело.

— Это конец, — тихо прошептала она. Если только французская медицина не ушла далеко вперёд…

Мы купили билеты на ту самую сумму, которую он мне прислал. Даже теперь он заботился обо мне, сделав последний подарок.

Летели мы тяжело, у Александры истерика, малышка беспокойна, Алина рыдает навзрыд. Я стараюсь держаться, но воспоминания разрывают сердце. Париж, Елисейские поля, предложение на Эйфелевой башне… Он создал меня, он любил меня, и был моим миром. Как теперь жить без него?

Я не умею жить без него во Франции… я ничего не знаю… Я сама была его ребёнком, его отдушиной, которую он холил и лелеял. Впереди лишь пропасть…

После бесконечных пересадок мы наконец доезжаем до Корсики… Озноб… Тёплый корсиканский ветерок совсем не греет… Родственники мужа встречают нас и мы едем домой. Сердце учащённо стучит от приближения к дому…

Поднимаюсь по лестнице… Холод пронизывает до мозга костей. Вроде бы всё осталось прежним: тот же дом, камин, стены, мебель… но без него всё не то, ощущение, будто я попала в хирургическое отделение больницы… а так хотелось услышать его быстрые шаги и вопрос: «Дорогая, это ты?» …но горькая правда в том, что этого вопроса не было ни сейчас, ни потом.

Его не было физически, но его присутствие чувствовалось… Это было странное чувство… В его комнату я не заходила, было слишком страшно, так прошла ночь в его доме, но без него.

Часть 2. Последнее прощание

Утром я отправилась в то место, где лежало его тело, туда, где люди приходят, чтобы проститься. По традиции вдова стоит у изголовья. Я знала это, но знала и другое, за моей спиной уже шептались. Меня встретили сдержанно, чужие взгляды были колючими, настороженными, кто-то осуждал меня молча, кто-то, почти открыто.

«Уехала, — будто читала я их мысли. Бросила больного мужа, а теперь пришла, как ни в чём не бывало…»

Кто-то, наоборот, сочувствовал, и говорили глазами: «Держись, мы понимаем, бедняжка осталась с маленьким ребенком на руках. Бедный Малыш.», но таких было меньше. Я подняла высоко голову и вошла, как бы мне не было тяжело.

Сердце сжималось от тяжести, от стыда и боли, потому что я не знала, что будет завтра. Я боялась осуждения, но стояла, потому что так надо, так правильно, так принято. Заняв своё место у изголовья, я провела там трое суток, как полагается вдове. Стояла перед ним, как перед судьбой, перед своей виной, перед памятью. Люди судачили, кто — то говорил, что понимает его поступок, другие осуждали, у каждого была своя правда, но я понимала его. У Этьена был рак четвёртой стадии с метастазами в костях. В день моего отъезда врач сообщил ему окончательный диагноз, ему осталось не более трёх месяцев мучений, в ождании смерти мучительной и безысходной, с парализованным телом и иссякающим светом в глазах. Этьен был мужчиной, настоящим, сильным, гордым, и не хотел, чтобы я видела его таким, не хотел жалости. Он просто хотел уйти достойно. Французские законы пока не позволяют человеку красиво уйти, я имею ввиду эфтаназию, поэтому он решился на этот шаг. Даже церковь не осудила его, он был похоронен в семейном склепе по всем католическим канонам, как христианина, каким он и был.

Прощание было тяжёлым, пришло много людей, потому что его любили, да он и сам очень любил людей, особенно детей, наверное поэтому я и подарила ему дочь.

Александра стала нашим чудом. Она родилась, когда у Этьена уже был рак в тяжёлой форме. Сколько пересудов это вызвало! Злые языки говорили, что молодая русская нагуляла ребёнка, но назло всем Александра родилась его точной копией. Он знал, что говорят, но не слушал, выбрав верить любви.

Он обожал своих детей, особенно Александру, которая была самой младшей и уязвимой. Этьен понимал, что старшим дал всё, а ей не успеет, именно поэтому он не ушёл раньше, выбрав момент, когда мы будем далеко, чтобы избавить нас от самого страшного.

Жизнь пошла дальше, но уже иначе. Мне пришлось повзрослеть, учиться жить заново без него, но с его последними словами в сердце.

Часть 3. Первая ночь

Я боялась войти в его спальню.

Казалось, за этой дверью остановилось время. Подушка всё ещё хранила тепло его головы, одежда в шкафу запах его тела, а тишина в комнате была слишком густой, почти живой. Она не просто звенела, она дышала и давила на грудь.

Я не вошла, а переселилась в детскую. Здесь, среди игрушек и мягких одеял, должно было быть спокойно и безопасно.

Алина ушла к себе. Часы показывали почти полночь. Сон не приходил, но усталость накрывала меня волной, дали о себе знать сутки в пути и три дня у изголовья покойного. Первая ночь, и я знала, что буду её бояться.

Глаза слипались и я уже проваливалась в забытьё, когда… зазвонил телефон.

Я дёрнулась, села в кровати.

— Чёрт… — вырвалось у меня. Кто мог звонить в такое время? Что за безумие?

Саша что-то пробормотала во сне, я затаила дыхание, лишь бы она не проснулась. Звонок продолжался, наверное, это дядя из Америки, подумала я. Разница во времени…

Я вскочила и побежала в столовую, но едва дотронулась до трубки, звонок оборвался.

— Чёрт! — выдохнула я.

Взяла аппарат с собой, вернулась в детскую, пусть будет под рукой, если позвонит снова.

Закрыла глаза, пытаюсь заснуть… Снова звонок, резкий, наглый, разрывающий тишину.

Я подскочила, телефон лежит рядом, но молчит. Звонок доносится… из салона, где нет телефона… Я затаила дыхание, холод проступает по коже, волосы встают дыбом, лежу, как парализованная, звонок не смолкает.

— Мама… — голос Алины дрожит. Кто-то звонит, возьми трубку… Я боюсь выходить…

Я не знала, что ей ответить. Какую трубку? Там нет телефона, но материнский инстинкт победил и я поднялась. Темно. Коридор кажется бесконечным, стены будто сдвигаются. Я иду медленно, как во сне, нажимаю выключатель.

Свет.

Тишина.

Звонок оборвался.

Стою в центре комнаты, всматриваюсь в пустоту, сердце бешено колотится. Я металась по дому, искала телефон, которого не существует, просто… чтобы что-то делать.

— Мама… кто звонил? — Алина стоит в дверях, бледная, глаза испуганные.

— Не знаю… — прошептала я.

Мы обе слышали, значит, я не схожу с ума.

— Мама, можно я с тобой посплю?

Я хотела сказать, что сама боюсь, но просто кивнула.

Александра, как ни в чём не бывало, мирно сопит в своей кроватке, улыбаясь во сне.

— Так, — стараясь сохранить бодрый голос, говорю я, пойду спать к тебе. Саше и одной хорошо.

— Спасибо, мамочка! — обрадовалась Алина.

— Ты ложись, а я воды возьму на кухне.

— Нет, я с тобой! — с испугом ответила она. Я одна не пойду.

Да и я сама не пойду одна, подумала я.

Посмотрела на часы, 00:30, между звонками прошло ровно полчаса, а кажется, будто целая вечность. Мы легли вместе, свернувшись калачиком. Так страшно, что хочется и смеяться, и плакать одновременно.

Сон…

Гора. Облака почти касаются земли. Он стоит на краю обрыва, в костюме, элегантный, каким всегда был. Смотрит на меня.

— Если ты хочешь… — говорит Этьен. — Я вернусь.

Я тянусь, чтобы ответить…

Звонок. Просыпаюсь. Темно. Я не понимаю, где нахожусь. Сон ещё здесь, не отпускает.

— Алина… ты слышишь?

— Опять? — её голос испуганный.

— Да…

Звонок доносится из столовой. Мы не двигаемся, просто слушаем. Он звонит минут пять, а потом тишина.

Наконец-то наступило утро, всё как обычно, то же солнце за окном, те же стены, те же вещи в доме, только его нет и это было странно.

Он был таким живым, таким шумным, словно энергия в чистом виде. За минуту успевал десять раз подняться и спуститься по лестнице, обязательно с криками:

— Дорогая! Дорогая!

Тогда меня это раздражало, его бесконечное присутствие, его стремительность, его голос, как фон, который невозможно было выключить, а теперь абсолютная тишина. В этой тишине я поняла, что иногда раздражает не человек, а то как сильно ты боишься его потерять.

Песня Высоцкого, которую я любила слушать в детстве, не выходит из головы, но только теперь понимаю смысл.

Да, бой был с онкологией, полгода борьбы, но мы… проиграли.

Этьен не вернулся, и я до сих пор не знаю, как жить без него одной, с двумя детьми, в чужой стране. После похорон мы нашли его записку, написанную не детям, не семье, а только мне. Он выбрал меня своей последней доверенной, обращаясь ко мне как к самой близкой душе, женщине, которую любил больше всего. Он просил прощения у меня, а через меня и у своих детей. В записке он написал, что не может больше терпеть боль, что страдания стали невыносимыми, и он не хочет, чтобы мы помнили его беспомощным, что любит меня искренне, глубоко и навсегда, а главное просил не бросать Александру, быть рядом с ней, за нас двоих. Возможно, именно эта записка, как тихий последний мост, протянулась от него ко мне и к его семье, став доказательством того, что я была не случайной женщиной в его жизни, а последней любовью и опорой. В ответ на это молчаливое признание, его родные снова открыли для меня двери, приняли, обняли, в их взглядах больше не было осуждения, а остальное было неважно.

Мир застыл, мгновение стало вечностью. Он любил и страдал, но ушёл с достоинством, не желая быть жалким, прося лишь одного, не бросать нашу дочь. Я и не брошу, это мой ребенок, наша кровь.

Часть 4. Вечер, изменивший жизнь

Было всякое в нашей жизни и хорошее, и плохое, но, как говорят, плохое стирается, а хорошее остаётся. В нём… больше было хорошего, в нём было настоящее.

Познакомились мы с ним пять лет назад, в Уфе в столице Башкирии, моём родном городе. Тогда моя жизнь казалась уверенно выстроенной, я работала в Контрольно-ревизионном отделе республики, занимала достойную должность, имела амбиции, карьеру. Настоящее и будущее выстраивались, как аккуратные кубики, ни о какой Франции и думать не думала, а зачем? Я жила по принципу, что лучше быть кем-то у себя на Родине, чем никем на чужбине. Этот девиз грел и направлял, и всё складывалось довольно неплохо. Жизнь была в ритме: командировки по районам, проверки, отчёты… по выходным, редкое, почти драгоценное возвращение домой.

Алина оставалась с родителями, спасибо маме, она была моим надёжным тылом.

После очередной тяжёлой недели, сбросив строгий костюм чиновника, я перевоплощалась, мини-юбка, лаковые ботфорты, красный «Фольксваген», ветер в волосах. Проспект затягивал и я снова становилась собой, настоящей, свободной от правил и взглядов, ожиданий.

Я — Водолей, а это значит, что я живу не по шаблонам.

Мне нужно пространство, не физическое, а внутреннее. Я не выношу давления, не терплю клеток, даже золотых. Меня нельзя удержать обещаниями, нельзя купить комфортом. Свобода для меня, как воздух, если его перекрыть, я начинаю задыхаться. Даже любовь, если она слишком навязчива, превращается в тяжёлую цепь, но если даёт крылья, тогда я остаюсь.

Я яркая, непредсказуемая, честная до боли. Меня не изменить, не перевоспитать, но можно вдохновить, и тогда я превращаюсь в свет. В женщину, которая любит по-настоящему, но по-своему.

Чтобы не грустить в одиночестве, я позвала Люду, свою лучшую подругу. Она работала переводчицей. Мы пошли гулять, и где-то между кофейней и витриной с пирожными, Людочка поведала мне историю, о каком-то французе, который приехал в Уфу ради девушки, на которую потратил две тысячи евро, за знакомство через брачное агентство «Евро Челленджер». Только вот девушка, увидев его, вежливо слилась, и теперь бедняга обречён коротать неделю в гостинице, без языка и компании.

— Люда, ну так нельзя! Давай пригласим его куда-нибудь? Представь, если бы мы оказались в такой ситуации в Париже! — уговаривала я.

— Не хочу, неудобно как-то… — отнекивалась она.

Будучи авантюристкой по природе, я чувствовала, что этот вечер может стать особенным. Хотелось чего-то лёгкого, глупого, живого.

— Ну давай! Заодно и поужинаем за его счёт! — подмигнула я.

Людочка сдалась. Она знала, если во мне что-то зажглось, сопротивляться бесполезно. Позвонила ему, его звали… Этьен.

Он был так рад, будто ему пообещали место под солнце. Выскочив из гостиницы, он увидел меня в образе: мини-платье, ботфорты, пальто до щиколотки, разумеется, расстёгнуто. Волосы уложены, губы блестят, настроение, по особенному игривое.

Он обомлел, в его взгляде читалась смесь потрясения и восторга. Нет, я не удивилась, прекрасно зная, какое впечатление произвожу. С юности привыкла к этим взглядам, восхищённым, голодным, заворожённым. Мужчины словно считывали во мне что-то недоступное, и тем более притягательное. Я умела держать дистанцию, но и знала, когда можно позволить себе чуть больше.

Мне нравилось это ощущение власти — тонкой, женской, незаметной, которую трудно описать, но невозможно не почувствовать. Я не пользовалась ею нарочно, просто знала, что она есть, и сейчас в его глазах, я снова видела этот восторг. Он увидел не просто женщину, а силу и свободу — то, чего не купить и не приручить, Ввидимо, это его зацепило. Думаю, в тот момент он был готов подарить мне Луну.

Мы поехали в ресторан. Французский я не знала, он, ни слова по-русски. Люда стала нашим мостом.

Хотя, если быть честной, его внешний вид меня откровенно разочаровал. Вместо благородного аристократа из моих фантазий, подтянутого француза в пальто и шарфе, я увидела мужчину лет пятидесяти, невысокого, с животиком и в нелепой зимней шапке с помпоном.

Ну… оригинально, ничего не скажешь.

Я-то думала, французы все как с обложки модного журнала стройные, изысканные, с легкой небрежностью в стиле, а оказалось, он корсиканец, а не француз в том виде, как его рисует мое воображение, воспитанное фильмами и романами.

Вот тебе и реальность.

— Н-да… надо было слушать Людку, — подумала я, но уходить уже было неловко. Второй раз бросать бедного француза, было бы слишком жестоко.

Мы сели, заказали поесть. В России, как известно, суп и котлеты, это не ужин, это стиль жизни, и можно заниматься чревоугодием в любое время суток. Я закинула ногу на ногу, закурила сигарету и, глядя ему в глаза, демонстративно выпустила дым, мне нравилось играть роль коварной искусительницы, хотя я в принципе не курила, и была против этой привычки.

Он смотрел на меня с такой влюблённой преданностью, что стало даже неловко, что-то говорил Люде, не умолкая.

— Интересуется, где ты работаешь… и приглашает на Корсику, — переводит Люда.

— Хорошо, — говорю, — приеду.

Сама думаю, Корсика… Наполеон… Это где вообще? Я ответила вежливо, но не думала, что когда нибудь, действительно поеду, даже не подозревая, что этот момент станет началом новой главы в моей жизни. Для меня это был обычный выходной, но его лицо просияло. Он спросил, отпустит ли меня супруг.

— Да, — томно ответила я. Я в разводе.

Он подпрыгнул от счастья.

— Дети есть?

— Дочь. Восемь лет.

— Прекрасно! — воскликнул он.

Позже, спустя годы, он объяснил, почему тогда сказал это, но тогда, в тот момент, мне его слова показались странными, почти нелепыми. Почему, когда я сказала, что у меня есть дочь, он так обрадовался? странный, весьма странный товарищ.

Он искал не просто женщину, а спутницу жизни, и был уверен, что у женщины возрасте около 40, скорее всего, уже есть ребёнок, и если выбирать, то лучше девочка.

— С девочками проще, — объяснял он тогда, уже спустя время. Они тянутся к мужчинам, им легче принять отчима, а вот мальчики… они ревнуют, защищая мать, отталкивают.

Это была его философия, зрелая, немного резкая, но искренняя. В тот момент я впервые поняла, он всё давно продумал и не только нашу встречу, но и всё, что могло последовать за ней.

Вечер подходил к концу. Завтра я уезжала в командировку. Этьен оплатил ужин, мы подвезли его до гостиницы. Прощаясь, он взял с меня почти торжественную клятву, что мы увидимся через неделю.

Через много лет он признался, что это была любовь с первого взгляда. Он был благодарен той девушке, которая его отвергла, потому что именно так судьба привела его ко мне и возможно, именно так начинается любовь.

Глава 2. Когда звонят души

Часть 1. Шёпот за дверью

Стук в дверь…

Жизнь продолжала бежать, будто ничего не случилось, а смерть, это досадная пауза в чужом расписании. Я открыла, на пороге стоял старший брат Этьена, взгляд которого был настороженным, холодным, как северный ветер.

Не нужно было слов. Я всё поняла, что за моей спиной уже шептались и обвиняли. Виновата, ушла вовремя или наоборот, осталась слишком долго.

Людям всегда нужен виновник, так ведь легче. Вбить в кого-то боль и дышать дальше. Я стала удобной целью: русская, молодая, вдова с наследством. Слишком красивая для траура, слишком живая для горя, им было проще считать, что я виновата, чем принять его выбор.

Конечно, были и те, кто светил, мои верные друзья Лёня, Дина, Милочка, Марина, Франческо, это были мои люди, которые держали меня, когда земля под ногами крошилась. Шарль, тот самый брат, который так холодно смотрел у гроба, неожиданно подошёл, обнял крепко, по-настоящему, и тихо сказал:

— Хорошо, что мы нашли его записку, теперь всё будет хорошо.

Я заплакала от облегчения, потому что он услышал и поверил. Мне стало легче дышать, они со мной, на моей стороне и это очень важно.

День незаметно пролетел в мыслях о семье, о прошлом и… о тех странных звонках. Я решила никому не рассказывать, всё равно не поверят, подумают, что у меня нервный срыв. В душе жил настоящий страх. Я боялась, что всё повторится и знала, что ночь всё равно придёт, как бы я ни пыталась её оттянуть, она неизбежна.

Мы легли спать, как обычно тихо и привычно. Снова, эти звонки. На этот раз я даже не вышла из комнаты, не было смысла. Я просто лежала и думала о душе и религии, о том, что бывает после.

Вспоминались фразы из книг и фильмов:

«Тело человека — временно, но душа — вечна, она принадлежит Богу, тот, кто добровольно уходит из жизни, закрывает себе путь в Царствие Небесное. Душа, поддавшаяся голосу Тьмы, обречена на скитания. Она жаждет Рая, но врата для неё закрыты…»

Вот и он, скитается здесь… рядом — думала я, и становилось невыносимо жутко.

Может, он что-то хочет сказать? Предупредить? Но что?.. Что?

Этот вопрос не отпуская, жёг изнутри.

После третьего звонка я всё же заснула.

Утром, я увидела отражение в зеркале: тени под глазами, усталость, раздражительность, но я продолжаю встречать людей, тех, кто не успел с ним попрощаться. Дежурная улыбка и фразы, а внутри, пустота.

Как же я устала…, но выхода нет. Спасает только одно, мои воспоминания, которые как бабочки летят от сердца к сердцу, унося в прошлое, где всё ещё живо — он и я, и счастье… которое казалось вечным.

Часть 2. Француз, шампанское и пять поцелуев

Всё опять вернулось в рутину: работа, таблицы, отчёты, ни романтики, ни воспоминаний. Француз из прошлого дня казался сном.

Пока не раздался звонок:

— Этьен тебя ждёт! — щебетала Людочка. Он только о тебе и говорит, я думаю он влюблен в тебя.

Я отмахнулась, у меня с ним даже языка общего нет, и потом как отпроситься у родителей?

— Скажи ему, что соглашусь, если только в «А-Кафе», и только с тобой и Танюшкой.

— Он согласен! — радостно сказала Люда. Встречаемся в субботу.

Вечер оказался волшебным. Шампанское, смех, музыка. Этьен оказался весёлым, щедрым и немного безумным. Мы плясали до утра, но все хорошее быстро подходит, а у него ранний вылет. Такси быстро домчало нас до отеля, где он остановился.

— Поднимемся ко мне? Я хочу кое-что тебе отдать, — сказал он улыбаясь, когда мы уже собирались.

«Конечно, всего лишь подарочек…» — подумала я, но любопытство победило и я поддалась его настойчивым уговорам, поставив условие, что поднимусь ровно на пять минут, как он и просил. Прошептав на ухо Люде:

— Жди меня в холле, если через пять минут не выйду, зови полицию — я прошла с ним, в сторону лифта.

Он носился по номеру, как ветер. Сначала, он вытащил из чемодана духи CHANEL №5, затем была, дамская сумочка Lancel, потом часы CERRUTI 1881, и наконец — шапочка и сумочка для моей дочери. Пять подарков, и за каждый, он по детски подставлял свои щеки для поцелуев радуясь, как малое дитя.

Я стояла ошеломлённая, как в сцене из кино, спустившись в холл счастливая и с подарочными пакетами в руках, я увидела Люду, которая едва дождалась меня.

— Я уже собиралась звонить в полицию, как ты и просила! — с укором и облегчением сказала она.

— Прости, Людок… Смотри, что он подарил! — я подняла руки с пакетами и, не сдержавшись, рассмеялась звонко, по-настоящему.

— Вот дура эта Диана! — продолжала я, всё ещё под впечатлением от сказочного вечера.

— А ты молодец! Анжи, ты просто везучая, — ответила Люда с широкой улыбкой, не скрывая радости при виде всего этого.

Всё это было настоящим, не сами подарки, а чувства, улыбка и волнение, то, что невозможно купить.

Этьен уехал, но я знала, что он обязательно вернётся.

Часть 3. Между мирами

Вечерело. Мы сидели на террасе с одной из подруг моего супруга Шанталь, прекрасная женщина, с которой я поддерживаю хорошие отношения по сей день. Я рассказывала ей о загадочных звонках, она слушала внимательно, без лишних эмоций, и тихо сказала:

— Он рядом, потому что любит тебя и детей. Главное, ты не бойся, моя хорошая. Он просто хочет защитить вас, если услышишь звонок, просто выйди в зал и поговори с ним, он услышит. В этот момент качели, те самые, на которых он любил сидеть, медленно закачались. Их было две, но двигалась только одна, на которой он любил качаться разговаривая по телефону. Одновременно мы уставились на неё.

О Боже… Он здесь, промелькнуло у нас в голове.

Я всё понимала, что он любит нас, он рядом, но я боялась, не могла… Завтра пойду в церковь, мне срочно нужен священник, который ответит на все мои вопросы или просто поддержит добрым словом. Наступила третья ночь, та самая, которую я ждала с содроганием.

Я боялась её так же, как Хома Брут из «Вия», боялся панночки, в последнюю ночь у её гроба. В глухой церкви, он трясся от страха, вцепившись в круг, начерченный на полу, и ждал, когда за ним придёт нечисть. Так и я, не в церкви конечно, а в своём собственном доме, с закрытыми ставнями, с сердцем, сжатым страхом, ждала.

Каждая тень казалась затаённой угрозой, каждое поскрипывание пола чьм то шагом, каждый вдох был предательским. Ночь сгустилась так, будто сама тьма знала, что ей пора действовать. В ней я чувствовала невидимое движение, как будто кто-то всё ближе, ближе… и вот уже почти рядом. Это была не просто ночь, а жуткое испытание. Я знала, что если выдержу, вернусь, а если нет…

Ровно в полночь прозвучал звонок, как всегда резко, будто удар. Я долго собиралась с духом, чтобы выйти. Минут через пять, тихонько встала и пошла в столовую. Звонок, конечно, прекратился. Включила свет, пусто и только наш бухарский красавец, чёрный, как ночь, кот Мики, сидел посреди комнаты с распушённым хвостом, глядя на диван, на то самое место, где раньше сидел Этьен.

У меня перехватило дыхание. Ночь, чёрный кот, я посреди комнаты, как сумасшедшая, пытающаяся что-то объяснить… душе?

— Этьен… пожалуйста, не пугай нас. Я знаю, ты рядом и ты нас любишь. Обещаю тебе, я выживу, справлюсь. Я буду жить, ради тебя, ради детей, ради себя в конце концов, чтобы ты, глядя оттуда, гордился нами. Александра никогда не узнает правду… клянусь.

Я говорила… и вдруг почувствовала, как тревога отступает. В начале мне было стыдно и неловко перед собой, говорить с пустотой, но постепенно пришло принятие, что это не бред и не фантазия. Это действительно он, его дух и присутствие. Я поняла, что он будет жить с нами, пока не придёт его настоящий срок, в надежде, что тогда Господь примет иное решение…

Оставив свет включённым, я пошла спать. Звонки продолжались, но я стала к ним привыкать, как к будильнику по утрам.

Наутро мы с девочками отправились на кладбище. Может, именно этого он хотел, чтобы мы пришли — размышляли мы с Алиной. Поставив свечу, постояли молча, поплакали, по пути домой, заехали в приходскую церковь. Корсиканские деревни компактны, всё рядом. Хоть я и мусульманка, но, заходя в любой Божий Храм, я ощущаю покой. Спокойствие разливается внутри, и все тревоги отступают. Я твёрдо верю, что Бог один для всех. Главное, чтобы Он жил в сердце.

Я не думала, что когда-то католическая церковь станет мне так близка, но сейчас я нуждалась именно в помощи католического священника.

Вот и он, Падре Мазетти, который хорошо знал моего мужа и его семью. Я подошла, и он, не задавая лишних вопросов, выслушал мой рассказ о трёх ночных звонках.

— Его душа будет метаться, — сказал он. До срока, отведённого Господом, до сентября, возможно, но бояться не нужно, я уверен, что он пришёл с добром. Хороший был человек, — добавил падре крестясь, — Царствия ему небосного,

Это уже второй человек, кто говорит мне то же самое.

Я заказала мессу на сорок дней и попросила Падре прийти благословить или почистить дом. Он пообещал заглянуть после службы. Я не знала, как это делается у католиков, всё было новым, странным и пугающим…

До сорокового дня оставалось ещё тридцать пять, и каждую из этих ночей надо было как-то пережить.

— Господи… Аллах мой… помоги! — шептала я все молитвы, что знала на арабском, в полной уверенности, что они дойдут. Главное, чтобы сердце было чистым.

Я боялась сойти с ума, у моих детей здесь нет никого, только я. Александра, совсем малышка, и имеет право на счастье, она потеряла отца, которого так любила и к которому была так привязана, несмотря на свой юный возраст.

Выйдя из церкви… мне стало легче, я начала привыкать к мысли, что он рядом, но в другой форме.

«Зато не ест, не ворчит, просто охраняет нас», — думала я с горькой усмешкой.

Смешно? Да, но иначе, не выжить. Человек ко всему привыкает, к боли, к тюрьме, к войне, даже к призракам. Вот и я… привыкну. В таких мыслях мы дошли до дома.

Мой дом — моя крепость. Когда-то я мечтала о маленькой квартире в Уфе, а он… перевернул всю мою жизнь.

Воспоминания нахлынули. Я закурила и растворилась в дыму. В прошлом, тёплом и далёком, там где мы ещё были вместе…

Глава 3 Париж, сыр и изумруды

Часть 1. Воспоминания

Этьен начал буквально закидывать меня письмами, а бедная Людочка не выдерживала больше этой лингвистической атаки, языковой барьер для нас превратился в настоящую стену, мы вынуждены были ее ьбесконечно дергать. Этьен упрямо, шёл к поставленной цели, готовый платить за каждое слово, нашёл себе переводчицу Галину на Корсике и с её помощью продолжал свои попытки завоевать моё сердце. Он даже купил электронный переводчик, чтобы мы с ним смогли общаться при встрече. Надо отдать ему должное, его не пугал языковой барьер, как многих французских женихов, он боролся за свое желание. Он звонил, писал, на все его вопросы я отвечала с невозмутимым видом: «D’accord» или «Oui». Конечно, я понятия не имела, что именно он говорит, но это выглядело мило.

Коллеги подшучивали:

— Анжелика, мы и не думали, что французский язык состоит всего из двух слов!

— А я как могу, так и общаюсь! — смеялась я, удивляясь, как при этом мы с Этьеном умудрялись понимать друг друга.

Он уговаривал меня приехать во Францию: Париж, Сан Тропе, Ницца, Канны, Монако и Монтие Карло… — звучало как музыка, потом Корсика, Сардиния… Боже, да я даже не знала, где та Сардиния и есть ли там цивилизация. В те годы максимум, куда летали уфимцы, это Турция, Египет, реже Кипр, а о Сардинии даже не говорили. Париж я знала лишь по рассказам Танюшки.

Все это звучало заманчиво.

«И хочется, и колется, и мама не велит», — как говорится. После долгих уговоров и переговоров, будучи авантюристкой по натуре, я согласилась.

Перед тем как принять решение, я, конечно же, посоветовалась с коллегами. Женщины постарше, мудрые, прожившие не одну бурю, слушали мою историю с интересом и участием. Одна из них сказала:

— Если поедешь и не понравится, ничего страшного, вернёшься. Дом твой здесь, работа, друзья, всё на месте. Жизнь просто продолжится, как и шла, а вот если не поедешь… потом можешь кусать логти, такой шанс не часто выпадает. Подумай, деточка, подумай хорошо. Возьми отпуск, и посмотри как другие люди живут, это же шанс.

Я задумалась…

Конечно, я связалась с русской корсиканкой Галиной, той самой переводчицей, через которую мы с Этьеном сначала переписывались. Я осторожно расспросила её, какой он человек, правда ли у него есть бизнес, не выдумал ли он всё это ради красивых слов. Галина подтвердила: да — у него действительно своя компания, да — он приглашал её несколько раз к себе на ужин, и да — он человек уважаемый. Эта информация, дала мне ещё больше уверенности.

Я решилась… Он купил билеты.

Париж… Господи! А что я надену?!

Мой гардероб был хорош по меркам Уфы, но теперь казался слишком провинциальным. После его первых подарков я поняла, что моя одежда и Париж несовместимы. Вдобавок Люда сообщила, что он забронировал столик в ресторане на самой Эйфелевой башне. Страх и радость переплелись.

Я, королева двора, модница и баловница, вдруг почувствовала себя Золушкой. Поняв позднее, что всё у меня было в порядке с гардеробом. Как и многие россияне, в голове я держала слишком приукрашенный образ Парижа. Города стиля, вкуса, утончённости, но реальность оказалась другой. Современный Париж — это уже не столица высокой моды и изящества. Он изменился, почернел, стал южным, шумным, резким. Париж потерял свою белую кружевную перчатку, надел кроссовки и пошёл вразнос, и именно в этом новом Париже я смотрелась… по-настоящему элегантно. Ни дня, не чувствовала себя провинциалкой, наоборот, на фоне общей небрежности и суеты я выглядела стильно, ухоженно, уверенно.

Я не терялась в толпе, а выделялась, и пожалуй, не только внешне.

— Не переживай доченька, у тебя хорошая одежда, если что, он сам тебе купит! — успокаивала мама.

Правда, она была категорически против моего общения со «стариком», как она называла Этьена, а отцу, я и вовсе ничего не сказала, просто сбежала. Он, человек строгого контроля, мусульманин по рождению, но не по сути. Я — Водолей, кто знает, тот поймёт, — женщина свобода, и если мне что то взбрело в голову, я довожу до конца.

Когда я прилетела в Париж, сердце выпрыгивало. Он стоял в аэропорту с каким-то мужчиной и сиял на все 32 зуба. Я сразу забыла о нарядах, всё было неважно. Главное, произвести первое впечатление, остальное вторично, именно этот принцип не раз выручал меня в жизни.

Этьен выглядел как итальянский аристократ: стиль от Версаче, аксессуары, уверенность. Я не ошиблась, он действительно оказался итальянцем по происхождению. Корсиканцы вообще ближе к Италии, чем к Франции.

Рядом с ним стоял типичный француз, Пьер, на фоне которого, Этьен казался цыганским бароном. Я так его и назвала, в шутку, но он не был увешан золотом, в нём чувствовался вкус, стиль и достоинство.

Мы сели в простенький, старенький Рено Клио, запах в машине был просто ужасный.

— Господи, что это? Французы? — пронеслось в голове.

Позже выяснилось, что пахли не Этьен с Пьером, а сыр. Дорогущий, благородный французский сыр, который словно завоевал весь дом.

Меня поселили в комнате с Этьеном, как с «copina», подружкой. Там же я познакомилась с Вероник, роскошной чернокожей женщиной с глазами цвета океана, супругой Пьера. Их двухгодовалый сын Матис, прелестный шоколадный мальчишка с кудряшками, позже подарит мне первую французскую розу. Я была, как ёжик в тумане, среди этого многоязычного и пёстрого круга гостей. Потом была вечеринка, гости, франкофонный водоворот. Я сбежала спать, из за усталости, и языкового барьера. Многие гости пытались, заговорить со мной на английском языке, но он у меня был минимальный.

Наутро предложили завтрак с круассанами, Вероник, Мишель, Сорайя, Светан… В моей жизни никогда не было столько иностранных лиц. Всё казалось сказкой. Я влюблялась во Францию, как в красивом французском кино, роскошный дом, интересные и красивые люди.

Потом был Париж. Шоппинг на Елисейских Полях. Я наслаждалась каждой минутой: витринами, атмосферой, запахом дорогих духов, игрой света на фасадах бутиков. Этьен буквально заставлял меня примерять всё, что ему нравилось, с той страстью, с которой ребёнок собирает любимые игрушки. Он смотрел на меня влюблёнными глазами, одобрительно кивал и покупал, не жалея ни сил, ни денег. Он хотел, чтобы я сияла, чтобы весь Париж видел, какая женщина рядом с ним. Чёрное платье, туфли, сумочка… и, конечно, ювелирный магазин. Изумруды, сапфиры, рубины… не спросил цену, он просто кивнул.

— Господи, ущипните меня! — прошептала я, словно умоляя невидимую силу удержать меня на краю необъяснимого. Передо мной была витрина, на бархатной подушке сияли драгоценные искушения. Рубины пылали, словно капли крови на чёрном стекле, маня огненной страстью, но моё сердце вдруг застыло. Изумруды, их свет был глубоким, как лесная чаща, тайным, как древнее заклятие. Завороженная, я смотрела не витрину, не в силах отрвать свой взгляд.

Заметив это, он едва заметно кивнул. Я чуть не расплакалась от счастья.

Затем был ресторан L’Orangerie, гастрономическая кухня, где еда выглядит как картины. Я не наелась, но сказала:

— Это необыкновенно вкусно!

Настоящий восторг наступил вечером, на Эйфелевой башне. Шампанское Krug, улыбки, жесты, взгляды… всё вокруг сияло каким-то волшебным светом, как будто сам Париж благословлял этот вечер. Этьен был взволнован и счастлив, словно мальчишка, только что исполнивший свою самую заветную мечту. Его глаза светились такой нежностью, что я невольно затаила дыхание.

Неожиданно он встал, достал маленькую коробочку и, едва слышно, почти шепотом, произнёс слова, от которых у меня защемило сердце. Предложение руки и сердца, кольцо. Это было настолько красиво, что в тот же миг, нам заапладировали. Соседи по столу, пара пожилых англичан радостно заулыбались, и Этьен, не сдерживая чувств, жестом подозвал официанта и велел угостить их шампанским. Это был его способ поделиться своим счастьем со всем миром. Он хотел, чтобы даже незнакомые люди вокруг нас стали частью этой волшебной ночи. Казалось, сама башня вибрировала от эмоций, а вечерняя столица затаила дыхание, глядя на нас.

Мы привлекали взгляды, это было очевидно, но меня это не смущало. Я купалась в его взгляде, в одобрении случайных свидетелей, в звуках бокалов и лёгком головокружении от его любви.

Мы вышли на открытую террасу, шампанское приятно кружило голову. Я встала спиной к Парижу, облокотившись на ажурные бортики Эйфелевой башни и закрыла глаза. Ветер тронул мои волосы, огни города мерцали внизу, как бриллианты, рассыпанные по бархатной поверхности ночи.

Как же прекрасна жизнь… я в сказке, тогда ещё не зная, что этой сказке отмерено всего пять лет.

Глава 4. Когда он не вернулся из боя

Часть 1 Разговор с призраком

Приход моих друзей вырвал меня из сладкой дремы воспоминаний. Я рассказала им о странных ночных звонках, своём разговоре с Падре Мазетти о том, как, стоя в темноте, обращалась к Этьену. Их лица застыли между сочувствием и тревогой.

«Стоп!» — подумала я. — «Они ведь просто решат, что я теряю рассудок. Надо быть аккуратнее, не каждый готов услышать, что ты ведёшь диалоги с душой умершего мужа, вдруг психиатра посоветуют?..»

Солнце тем временем скрылось за корсиканскими холмами. В сумерках зазвучали цикады, и на землю опустилось щемящее спокойствие. Как я люблю эти вечера… они словно укрывают мягким пледом тоску и страх, дарят передышку душе. Всего неделю назад я ещё любила и ночи, и сейчас… люблю, но боюсь.

Самое трудное в этой ситуации, не знать, как защититься, с живым противником всё ясно — бей или беги, но как быть с душой, скитающейся по дому? Все мои познания о потустороннем мире, из голливудских фильмов. «Интересно, — мелькало в голове, если я закрою дверь в комнату, он сможет пройти сквозь неё? Или, может, душам тоже нужны ключи?»

Всё это звучало глупо, но тревожные мысли гнездились внутри, не давая покоя. Мне было неловко даже в душ зайти. Вдруг он там? С другой стороны… он ведь никому не расскажет. Непонятные мысли переодически, возникали во моей голове, отвлекая от жизненных реалий. С этими дикими мыслями я всё же зашла в ванную. Вода стекала по волосам, я мыла голову, но не смела закрыть глаза. Всё казалось подозрительным — любой шорох, капля, скрип. «Выпить валерьянки, да покрепче», — шептала я самой себе.

Я нарочно дотянула до полночи. Ну какой смысл ложиться раньше, если всё равно раздастся звонок? Александра, мой ангелочек, уже спала.

Прозвенел первый звонок, такой же чёткий и настойчивый. Я встала, как по команде, и пошла на звук, что-то будто вело меня, вытягивая из комнаты. Столовая, затем терраса. Сердце стучало в висках. Чувствуя, как по лбу стекает холодный пот, руки дрожат, губы пересохли, я приближалась к качелям Этьена. Они медленно закачались, словно кто-то только что встал. Моё дыхание сбилось, мир замер.

— Этьен… — вырвалось у меня.

Неожиданно, в голове зазвучал знакомый голос. Нет, не его, а Высоцкого. Я вспомнила строки:

Да, дорогой, это песня о нас, мы действительно, не всегда понимали друг друга, спорили, ссорились, двадцать четыре года разницы, разные религии, культуры, миры…, но всё же мы нашли друг друга, в этих спорах родилась любовь.

Я вспомнила, как смеялась над ним, ломая французский, а он смеялся вместе со мной, с такой нежностью и гордостью, будто я уже стала частью его вселенной. Он гордился мною и говорил об этом открыто. Люди завидовали молча, а кто-то признавался искренне радуясь нашему счастью.

Теперь я сидела здесь, на его качелях, одна.

— Этьен… прости, я ведь не хотела уезжать, это ты меня уговорил. Сидя здесь же, ты сам сказал: «Лети». Почему, дорогой? Почему ты сделал это? Зачем ты ушёл?.. Хотя, знай, я поняла тебя, не осуждаю, и другим не разрешаю.

В голове снова:

Слёзы брызнули из глаз, хлынули, как прорвавшаяся плотина. Я рухнула на соседнюю качель, как же я скучала…

Вдруг, словно кто-то опустил передо мной ледяную вуаль, воздух сгустился, похолодел. Я почувствовала, что он здесь, рядом со мной.

Это длилось лишь мгновение, но я не забуду его никогда. Стало так тихо, как бывает только в горах, только цикады продолжали петь свою вечную песню. Испуганная, я вернулась к дочке, рядом с которой я чувствовала безопасность. Больше этой ночью звонков не было.

Глава 5. Тени на закате

Часть 1. Парижские откровения

Яркое майское солнце осторожно пробиралось сквозь полупрозрачные шторы, лаская кожу и вырывая меня из тревожного сна. Его свет был почти лечебным мягким, обнадёживающим, как обещание новой жизни. Корсика в мае уже дышала теплом, и первые туристы такие шумные и живые, наполняли улицы, словно сама весна пыталась отвлечь меня от свежей, ещё не затянувшейся боли.

Я вышла на террасу и застыла. Пространство вокруг было полно звуков, птичий щебет, голоса, утренние шаги по плитке. Внутри же меня стояла гулкая и неподвижная тишина, та что приходит после смерти, после похорон или последнего взгляда.

Он ушёл навсегда. Я больше не услышу его голос, не услышу, как он взбегает по лестнице и, смеясь, кричит:

— Chérie! Chérie!

Господи, как же меня раньше это раздражало… Я всё спешила, чего-то хотела работать, ездить в Россию, быть «эффективной», а он казался преградой, казался… и вот теперь я с тоской вспоминаю это:

— Chérie! Chérie!

Больше никто не кричит, дом опустел без него потеряв душу.

Я присела, обхватив себя руками, как будто хотела не впустить холод изнутри. Никто не готовит нас к такому одиночеству, когда ты одна даже в толпе, даже среди друзей и родственников. Когда рядом нет именно того человека, с которым ты, это ты. Воспоминания вновь захлестнули с новой силой.

На следующий день после ужина в доме Пьера я познакомилась с его новыми гостями. Один такой молодой, симпатичный, с крепкой фигурой и уверенными движениями. Пьер представил его как профессионального боксёра. Второй, рыжеватый, с живыми глазами и тонкой усмешкой, оказался его сыном.

— Это Билл, — представили мне его. Он был организатором турниров по боксу.

После позднего завтрака мы сели в машину. Пьер, Этьен, я и конечно же Париж, раскинувшийся перед нами, как декорации к фильму, где всё возможно. Мы колесили по городу, и особенно меня поразил Монмартр.

Монмартр, это не просто район, это дыхание старого Парижа, его сердце. Узкие мощёные улочки, бесконечные лестницы, с которых открываются неожиданные виды. Балконы, на которых сушится бельё, и занавески, трепещущие, как ресницы. Уличные художники рисуют портреты в два касания, музыка льётся из открытых окон, пахнет кофе, жареными каштанами и свободой.

Здесь будто время течёт иначе, медленно, в ритме сердца.

— У тебя счастливые глаза, — тихо сказал Этьен, пока мы стояли у перил с видом на весь Париж.

К вечеру мы направились на какое-то мероприятие. Этьен загадочно улыбался, как я поняла, он обожал сюрпризы, а я позволяла себе доверять. Мы вошли в зал, полный людей, света, звуков, всё было ярко и шумно, но главное, это было неожиданно. На ринге тренировались боксеры. Мы попали на турнир по боксу.

Я никогда не интересовалась этим видом спорта, мне казалось, это просто бой, жестокие удары, кровь, накаут, сломанный нос, но в Париже даже бокс выглядел как искусство. Мы сели на трибунах. В зале играла музыка, танцовщицы в сверкающих нарядах разогре