Глава 2. Смерть матери и мистический амулет

Самым большим желанием мамы было женить моего старшего брата.

– Ах, когда я увижу лицо жены Ананты, я обрету рай на этой земле! – я часто слышал, как этими словами мама выражала свое сильное индийское чувство семейной преемственности.

Когда состоялась помолвка Ананты, мне было около одиннадцати лет. Мама находилась в Калькутте и с радостью наблюдала за приготовлениями к свадьбе. В нашем доме в Барейли, на севере Индии, куда отца перевели после двух лет работы в Лахоре, остались только мы с отцом.

До этого я уже был свидетелем пышных свадеб двух моих старших сестер, Ромы и Умы, но для Ананты, как старшего сына, планировались поистине грандиозные торжества. Мама принимала многочисленных родственников, которые ежедневно приезжали в Калькутту из дальних стран. Она с комфортом разместила их в большом, недавно приобретенном доме по адресу Амерст-стрит, 50. Все было готово – угощение для банкета, нарядный трон, на котором брата должны были доставить в дом невесты, ряды разноцветных огней, гигантские картонные слоны и верблюды, английские, шотландские и индийские музыканты, профессиональные артисты, священники для древних обрядов.

Мы с отцом были в приподнятом настроении и планировали как раз к началу церемонии приехать и присоединиться к семье. Однако незадолго до этого знаменательного дня у меня случилось зловещее видение.

Это произошло в Барейли, в полночь. Когда я спал рядом с отцом на веранде нашего бунгало, меня разбудил странный шорох москитной сетки над кроватью. Тонкие занавески раздвинулись, и я увидел любимую фигуру матери.

– Разбуди отца! – ее голос был едва слышен. – Сядь на первый попавшийся поезд, который отправляется сегодня в четыре часа утра. Поспеши в Калькутту, если хочешь меня увидеть!

Призрачная фигура исчезла.

– Отец, отец! Мама умирает! – ужас, прозвучавший в моем голосе, мгновенно разбудил его. Всхлипывая, я сообщил роковую новость.

– Не обращай внимания на свои галлюцинации, – отец, как обычно, отреагировал на новую ситуацию отрицанием. – У твоей мамы отличное здоровье. Если придут плохие новости, мы поедем завтра.

– Ты никогда не простишь себе то, что прямо сейчас не отправился в путь! И я, – добавил я с горечью и болью, – никогда тебя не прощу!

Печальное утро началось с недвусмысленного послания: «Мать опасно больна; свадьба откладывается; приезжайте немедленно».

Мы с отцом в растерянности выехали. Один из маминых братьев встретил нас по пути в пересадочном пункте. Навстречу нам с грохотом мчался поезд, стремительный в своем телескопическом увеличении. Из моего внутреннего смятения внезапно родилось желание броситься на железнодорожные пути. Я уже чувствовал, что лишился матери, и мне казалось, что я не смогу вынести этот мир, который внезапно оголился до костей. Я любил маму как самого дорогого друга на земле. Ее черные глаза, несущие утешение и отраду, были моим самым надежным убежищем от пустяковых трагедий детства.

– Она еще жива? – я остановился, чтобы задать дяде последний вопрос.

– Конечно, жива!

Дядя не замедлил истолковать отчаяние, отразившееся на моем лице. Но я едва ли поверил ему.

Добравшись до нашего дома в Калькутте, мы столкнулись лицом к лицу с ошеломляющей тайной смерти. Я потерял сознание. Прошли годы, прежде чем в моем сердце появилась хоть какая-то способность с этим примириться. Штурмуя врата рая, я наконец воззвал к Божественной Матери. Ее слова окончательно исцелили мои гноящиеся раны: «Это я жизнь за жизнью присматривала за тобой с нежностью многих матерей! Посмотри – и увидишь в Моем взгляде те прекрасные черные глаза, которые ты ищешь!»

Вскоре после церемонии кремации нашей возлюбленной мамы мы с отцом вернулись в Барейли. Каждый день рано утром я совершал трогательное паломничество к большому дереву шеоли, которое отбрасывало прохладную тень на ровную золотисто-зеленую лужайку перед нашим домом. В поэтические моменты мне казалось, что белые цветы шеоли с готовностью и благоговением осыпают травянистый алтарь. Смешивая слезы с росой, я часто наблюдал странный потусторонний свет, сияющий с востока. Меня охватывали сильные приступы тоски по Богу. Неудержимо хотелось попасть в Гималаи.

Один из моих двоюродных братьев, только что вернувшийся из путешествия по святым холмам, навестил нас в Барейли. Я жадно слушал его рассказы о высокогорной обители йогов и свами [Прим. 2–1].

– Давай сбежим в Гималаи, – предложил я однажды Дварке Прасаду, младшему сыну нашего домовладельца в Барейли.

Однако я обратился не по адресу: Дварка рассказал об этом моему старшему брату, который как раз приехал навестить отца. Вместо того чтобы просто улыбнуться непрактичным планам маленького мальчика, Ананта решил поднять меня на смех:

– Где твоя оранжевая тога? Без нее ты не можешь быть свами!

Однако его слова меня необъяснимо взволновали. Мне увиделась четкая внутренняя картина: я был монахом и странствовал по Индии. Возможно, таким образом пробудились воспоминания о прошлой жизни; как бы там ни было, я начал понимать, с какой естественной легкостью я мог бы носить одеяние древнего монашеского ордена.

Однажды утром, беседуя с Дваркой, я почувствовал, как любовь к Богу нисходит на меня с мощью снежной лавины. Мой собеседник проявил мало внимания к последующему красноречию, но я прислушивался к себе всем сердцем.

В тот день я убежал в сторону Найни Тал, что в предгорьях Гималаев. Ананта предпринял решительную погоню, и я был вынужден с грустью вернуться в Барейли. Единственное путешествие, которое мне было разрешено, – это мое привычное рассветное паломничество к дереву шеоли. Мое сердце оплакивало потерянных Матерей, человеческих и божественных.

После смерти мамы в семье образовалась брешь, которую ничем невозможно было заполнить. За почти сорок оставшихся лет своей жизни отец так и не женился во второй раз. Взяв на себя трудную роль отца и матери для своих маленьких подопечных, он стал заметно более нежным и доступным. Всевозможные семейные проблемы он решал со спокойствием и проницательностью. После рабочего дня он уединялся в своей комнате, как отшельник в келье, и в приятной безмятежности практиковал крийя-йогу. Спустя долгое время после смерти мамы я попытался нанять английскую медсестру, чтобы она заботилась о мелочах, которые могли бы сделать жизнь отца более комфортной. Однако он только покачал головой:

– Служение мне закончилось со смертью твоей матери, – отрешенный взгляд отца был полон преданности, которая осталась с ним на всю жизнь. – Я не приму помощи ни от какой другой женщины.

Через четырнадцать месяцев после смерти мамы я узнал, что она оставила мне важное послание. Ананта присутствовал у ее смертного одра и записал ее слова. Хотя мама просила сообщить мне об этом через год, мой брат медлил. Вскоре ему предстояло уехать из Барейли в Калькутту, чтобы наконец жениться на девушке, которую выбрала для него мама [Прим. 2–2]. Однажды вечером он подозвал меня к себе.

– Мукунда, мне долго не хотелось сообщать тебе странные новости, – в голосе Ананты слышалась нотка смирения. – Я боялся разжечь в тебе желание покинуть дом. Но ты все равно полон божественного рвения. Недавно я поймал тебя на пути в Гималаи, и потому принял твердое решение. Я не должен больше откладывать выполнение своего торжественного обещания.

Брат вручил мне маленькую коробочку и передал мамино послание.

«Пусть эти слова станут моим последним благословением, мой возлюбленный сын Мукунда! – писала мама. – Настал час, когда я должна рассказать о ряде феноменальных событий, последовавших за твоим рождением. Я впервые узнала о твоем предназначении, когда ты был еще младенцем у меня на руках. Затем я отнесла тебя в дом нашего гуру в Бенаресе. Почти скрытая за толпой учеников, я едва могла разглядеть Лахири Махасайю, который сидел в глубокой медитации.

Укачивая тебя, я молилась, чтобы великий Мастер обратил на это внимание и даровал благословение. Когда мое безмолвное молитвенное желание возросло, он открыл глаза и жестом пригласил меня приблизиться. Остальные расступились передо мной; я поклонилась святым стопам. Мой учитель усадил тебя к себе на колени и положил руку тебе на лоб для духовного крещения.

“Маленькая мать, твой сын будет йогом. Как духовный двигатель, он перенесет многие души в Царство Божье”.

Мое сердце подпрыгнуло от радости, когда всеведущий гуру услышал мою тайную молитву. Незадолго до твоего рождения он сказал мне, что ты последуешь его пути.

Позже, сынок, мне и твоей сестре Роме стало известно о твоем видении Великого Света, поскольку из соседней комнаты мы наблюдали, как ты неподвижно лежишь на кровати. Твое маленькое личико просветлело, а в голосе зазвенела железная решимость, когда ты говорил о поездке в Гималаи в поисках Божественного.

Таким образом, дорогой сын, я пришла к пониманию того, что твой путь лежит вдали от мирских амбиций. Еще одно подтверждение появилось вместе с самым необычным событием в моей жизни – событием, которое лежит в основе этого моего послания, написанного на смертном одре.

То была беседа с одним мудрецом из Пенджаба. Когда наша семья жила в Лахоре, однажды утром ко мне в комнату вбежала служанка: “Госпожа, пришел странный садху [Прим. 2–3]. Он настаивает на том, чтобы увидеть мать Мукунды”.

Эти простые слова задели во мне глубокую струну; я сразу же пошла поприветствовать посетителя. Поклонившись ему в ноги, я почувствовала, что передо мной истинный Божий человек. “Мать, – сказал он, – великие учителя хотят, чтобы ты знала, что твое пребывание на земле будет недолгим. Твоя следующая болезнь может оказаться последней” [Прим. 2–4].

Наступило молчание, во время которого я не чувствовала тревоги – только вибрацию великого покоя. Наконец он снова обратился ко мне: “Ты будешь хранительницей одного серебряного амулета. Сегодня я тебе его не отдам; чтобы подтвердить правдивость моих слов, талисман материализуется в твоих руках завтра, когда ты будешь медитировать. На смертном одре ты должна поручить своему старшему сыну Ананте хранить амулет в течение одного года, а затем передать его второму сыну. Мукунда узнает значение талисмана от великих. Он должен получить его примерно в то время, когда будет готов отказаться от всех мирских надежд и начать жизненный поиск Бога. Амулет будет храниться у него несколько лет и отслужит свое, а затем исчезнет сам собой. Даже если его хранить в самом укромном месте, амулет вернется туда, откуда был взят”.

Я протянула святому пожертвование [Прим. 2–5] и склонилась перед ним в великом почтении. Он не принял дар и удалился с благословением. Следующим вечером, когда я сидела, сложив руки в медитации, между моими ладонями материализовался серебряный амулет, как и обещал тот садху. Этот предмет дал о себе знать холодным, гладким прикосновением. Я ревностно оберегала его более двух лет, а теперь оставляю на хранение Ананте. Не горюй обо мне, так как мой великий гуру поведет меня в объятия Бесконечности. Прощай, дитя мое; Космическая Мать тебя защитит».

С обретением амулета на меня снизошло озарение; пробудились многие дремлющие воспоминания. Этот талисман, круглый и древний, был покрыт письменами на санскрите. Я понял, что он достался мне от учителей из прошлого, которые незримо направляли мои шаги. Конечно, во всем этом был еще один уровень смысла, но невозможно полностью раскрыть суть амулета.

О том, как талисман в конце концов исчез в результате глубоко печальных обстоятельств моей жизни и как его потеря стала предвестником появления Гуру в моей жизни, будет рассказано позднее.

Но маленький мальчик, безуспешно пытающийся достичь Гималаев, ежедневно совершал далекие путешествия на крыльях своего амулета.

[Прим. 2–1] Санскритское коренное значение слова «свами» – «тот, кто един со своим “я” (сва)». Применительно к члену индийского монашеского ордена этот титул формально переводится как «преподобный».

[Прим. 2–2] Индийский обычай, согласно которому родители выбирают спутника жизни для своего ребенка, устоял перед грубыми атаками времени. Процент счастливых индийских браков высок.

[Прим. 2–3] Отшельник; тот, кто следует садхане, или пути духовной дисциплины.

[Прим. 2–4] Когда из этих слов я понял, что мать втайне знала о своей короткой жизни, я впервые догадался, почему она так настаивала на быстрой подготовке к свадьбе Ананты. Хотя она умерла до свадьбы, ее естественным материнским желанием было присутствовать при совершении этого обряда.

[Прим. 2–5] Обычный жест уважения к садху.

Глава 3. Святой с двумя телами

– Отец, если я пообещаю вернуться домой самостоятельно, без принуждения, можно мне съездить на экскурсию в Бенарес?

Отец редко препятствовал моему страстному желанию путешествовать. Он позволял мне, еще совсем мальчишке, посещать многие города и святые места. Обычно меня сопровождали друзья, один или несколько; мы с комфортом путешествовали по билетам первого класса, которые покупал нам отец. Его должность железнодорожного служащего полностью устраивала кочевников в нашей семье.

Отец пообещал должным образом рассмотреть мою просьбу. На следующий день он вызвал меня к себе и протянул билет на поезд из Барейли в Бенарес и обратно, несколько индийских банкнот и два письма.

– У меня есть деловое предложение к моему другу из Бенареса, Кедару Натху Бабу. К сожалению, я потерял его адрес. Но я уверен, что ты сможешь передать ему это письмо через нашего общего друга, Свами Пранабананду. Свами, мой брат-соученик, достиг высокого духовного уровня. Общение с ним всегда полезно; эта вторая записка послужит тебе рекомендацией.

Глаза отца блеснули, когда он добавил:

– Помни, больше никаких побегов из дома!

Я отправился в путь с энтузиазмом, свойственным моим двенадцати годам (хотя прожитое время до сих пор не омрачает моего восторга от новых сцен и незнакомых лиц).

Входная дверь была открыта; я прошел в длинную, похожую на коридор комнату на втором этаже. На слегка приподнятом помосте сидел в позе лотоса довольно полный мужчина, одетый в одну только набедренную повязку. Его голова и лицо без морщин были чисто выбриты, на губах играла блаженная улыбка. Он поприветствовал меня как старого друга, развеяв тем самым мое смущение от вторжения в чужой дом.

– Баба ананд («Счастья тому, кто мне дорог»), – сердечно поздоровался он детским голоском. Я опустился на колени и коснулся его стоп.

– Это вы Свами Пранабананда?

Он кивнул.

– Ты сын Бхагабати?

Он произнес это прежде, чем я успел достать из кармана отцовское письмо. В изумлении я протянул ему рекомендательную записку, которая теперь казалась излишней.

– Конечно, я отыщу для тебя Кедара Натха Бабу.

Святой снова удивил меня своим ясновидением. Он взглянул на письмо и с нежностью упомянул моего родителя.

– Ты знаешь, у меня две пенсии. Одну я получаю по рекомендации твоего отца, у которого я когда-то работал в железнодорожной конторе, а другую – по рекомендации моего Небесного Отца, для которого я добросовестно выполнял свои земные обязанности в жизни.

Эти слова показались мне очень непонятными.

– Какую пенсию, сэр, вы получаете от Небесного Отца? Он бросает вам деньги на колени?

Он рассмеялся:

– Я имею в виду пенсию, полную безмятежного покоя – награду за долгие годы глубокой медитации. Сейчас я не испытываю никакой потребности в деньгах. Мои немногочисленные материальные нужды полностью удовлетворены. Позже ты поймешь значение этой второй пенсии.

Внезапно прервав нашу беседу, святой застыл в строгой неподвижности, подобно сфинксу. Сначала его глаза блеснули, как будто он заметил что-то интересное, а затем потускнели. Меня смутило его немногословие: он еще не рассказал мне, как найти того отцовского друга. Немного волнуясь, я огляделся в пустой комнате, где не было никого, кроме нас двоих. Мой рассеянный взгляд упал на его деревянные сандалии, лежащие под сиденьем платформы.

– Маленький господин [Прим. 3–1], не волнуйся. Человек, которого ты хочешь видеть, придет через полчаса.

Йог читал мои мысли – но в тот момент это была не такая уж сложная задача.

Он снова погрузился в непроницаемое молчание. Мои часы показали, что прошло тридцать минут. Свами поднялся.

– Я думаю, что Кедар Натх Бабу приближается к двери.

Я услышал шаги на лестнице. Внезапно я испытал изумление, смешанное с недоверием. Мои мысли в смятении заметались: «Как это возможно? Похоже, этот свами вызвал друга моего отца мысленно, не отправляя никаких посланников! С того момента, как я пришел, хозяин дома не разговаривал ни с кем, кроме меня».

Я стремительно вышел из комнаты и сбежал по ступенькам. На полпути вниз я встретил худощавого светлолицего мужчину среднего роста. Он, казалось, спешил.

– Вы Кедар Натх Бабу? – я не мог скрыть волнения.

Вновь пришедший дружелюбно улыбнулся:

– Да. Разве ты не сын Бхагабати, который ждал здесь, чтобы встретиться со мной?

– Господин, как вы здесь оказались? – я почувствовал растерянность и негодование из-за его необъяснимого прихода.

– Сегодня все так таинственно! Менее часа назад я закончил омовение в Ганге, и ко мне подошел Свами Пранабананда. Я понятия не имею, как он узнал, где я нахожусь. Он сказал: «Сын Бхагабати ждет тебя в моей квартире. Ты пойдешь со мной?» Я с радостью согласился.

Когда мы шли, держась за руки, свами в своих деревянных сандалиях, как ни странно, сумел обогнать меня, хотя на мне были вот эти прочные прогулочные ботинки. Внезапно Пранабананда-джи остановился и задал мне вопрос: «Сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться до моего дома?» – «Около получаса». – «Сейчас у меня есть еще кое-какие дела, – он бросил на меня загадочный взгляд. – Я должен оставить тебя здесь. Ты найдешь меня в моем доме. Мы с сыном Бхагабати будем ждать тебя».

Прежде чем я успел возразить, он стремительно пронесся мимо меня и исчез в толпе. Я шел сюда так быстро, как только мог.

Эти слова только усилили мое недоумение. Я спросил нового гостя, давно ли он знаком со свами.

– Мы встречались несколько раз в прошлом году, а в последнее время не виделись. Я был очень рад снова увидеть его сегодня на набережной.

– Я не верю своим ушам! Я что, схожу с ума? Он явился к вам в видении? Или вы на самом деле видели его, касались его руки и слышали звук его шагов?

– Не понимаю, к чему ты клонишь! – он вспыхнул от раздражения. – Я тебе не лгу. Неужели ты не сознаешь, что только благодаря свами я мог узнать, что ты ждешь меня в этом месте?

– Да ведь этот человек, Свами Пранабананда, ни на секунду не покидал моего поля зрения с тех пор, как я впервые пришел сюда примерно час назад.

Я выложил ему всю историю. Его глаза широко раскрылись:

– Правда ли, что мы живем в этот материальный век? Или все это – просто сон? Я никогда в жизни не ожидал, что стану свидетелем такого чуда! Я считал этого свами обычным человеком, а теперь выясняется, что он способен материализовать дополнительное тело и работать через него!

Мы вместе вошли в комнату святого.

– Смотри, это те самые сандалии, в которых он был на набережной, – прошептал Кедар Натх Бабу. – На нем была только набедренная повязка, точно такая же, как сейчас.

Когда посетитель поклонился, святой повернулся ко мне с насмешливой улыбкой:

– Почему ты так ошеломлен всем этим? От истинных йогов не скрыто тонкое единство мира явлений. Я мгновенно вижу своих учеников в далекой Калькутте и беседую с ними. Более того, они, точно так же, как и я, могут по желанию преодолевать любые препятствия, которые создает грубая материя.

Свами снизошел до того, чтобы рассказать мне о своих способностях в области астрального радио и телевидения [Прим. 3–2] – вероятно, для того чтобы пробудить духовный пыл в моей юной груди. Но вместо энтузиазма я испытал лишь благоговейный страх. Ввиду того, что мне было суждено начать свой божественный поиск через одного конкретного гуру – Шри Юктешвара, с которым я еще не познакомился, – я не чувствовал склонности принимать Пранабананду в качестве своего учителя. Я с сомнением взглянул на него, гадая, кто передо мной – он сам или его двойник.

Свами попытался развеять мое беспокойство, одарив меня взглядом, пробуждающим душу, и несколькими вдохновенными словами о своем гуру:

– Мастер Лахири Махасайя был величайшим йогом, которого я когда-либо знал. Он был самим Божеством во плоти.

Слушая Пранабананду, я задавался вопросом: если ученик может по своему желанию материализовать еще одну телесную форму, то существуют ли такие чудеса, которые недоступны его учителю?

– Я расскажу вам, насколько бесценна помощь гуру. Когда-то я медитировал с другим учеником по восемь часов каждую ночь. Днем нам приходилось работать в железнодорожной конторе. Испытывая трудности с выполнением канцелярских обязанностей, я хотел посвятить все свое время Богу. Еще восемь лет я упорно продолжал медитировать в таком же режиме и добился замечательных результатов: потрясающее духовное восприятие озарило мой разум. Но между мной и Бесконечностью всегда оставалась небольшая завеса. Я пришел к выводу, что, даже при моем сверхчеловеческом старании, мне отказано в окончательном и бесповоротном единении. Однажды вечером я нанес визит Лахири Махасайе и умолял его о божественном заступничестве. Мои мольбы продолжались всю ночь:

«Ангельский гуру, моя духовная мука такова, что я больше не могу терпеть эту жизнь без встречи с Великим возлюбленным Богом лицом к лицу!» – «Что я могу поделать? Ты должен медитировать более глубоко». – «Я взываю к Тебе, о Господь, мой Учитель! Я вижу Тебя материализованным передо мной в физическом теле; благослови меня, чтобы я мог воспринять Тебя в Твоей бесконечной форме!»

Лахири Махасайя приветливо протянул руку: «Теперь ты можешь идти и медитировать. Я ходатайствовал за тебя перед Брахмой» [Прим. 3–3].

Безмерно воодушевленный, я вернулся к себе домой. В тот вечер в медитации была достигнута главная цель моей жизни. Теперь я не перестаю наслаждаться духовной пенсией. С того дня Блаженный Творец никогда не скрывался от моих глаз за ширмой иллюзии.

Лицо Пранабананды озарилось божественным светом. Покой другого мира проник в мое сердце, и все страхи улетучились. Святой сделал еще одно признание:

– Несколько месяцев спустя я вернулся к Лахири Махасайе и попытался поблагодарить его за то, что он даровал мне это бесконечное достижение. Затем я упомянул другую проблему: «Божественный гуру, я больше не могу работать в офисе. Пожалуйста, подари мне свободу. Мысль о Брахме постоянно пьянит меня». – «Подай заявление на пенсию в своей компании». – «Какую причину я должен указать? Мне еще слишком рано на пенсию». – «Расскажи им о том, что ты чувствуешь».

На следующий день я написал заявление. Врач поинтересовался причинами моей преждевременной просьбы. Я сказал: «На работе я испытываю непреодолимое ощущение, возникающее в позвоночнике [Прим. 3–4]. Оно пронизывает все тело и делает меня неспособным выполнять свои обязанности».

Без дальнейших расспросов врач порекомендовал назначить мне пенсию, и вскоре я ее получил. Я знаю, что божественная воля Лахири Махасайи действовала через доктора и железнодорожных служащих, включая твоего отца. Они автоматически подчинились духовному руководству великого гуру и освободили меня для жизни, полной неразрывного общения с Возлюбленным Божеством [Прим. 3–5].

После этого необычайного откровения Свами Пранабананда погрузился в одно из своих долгих молчаливых состояний. Когда я, прощаясь, почтительно коснулся его стоп, он дал мне благословение:

– Твоя жизнь принадлежит пути отречения и йоги. Пройдет время, и мы еще увидимся с тобой и с твоим отцом.

Годы принесли исполнение обоих этих предсказаний [Прим. 3–6].

Кедар Нат Бабу шел рядом со мной в сгущающейся темноте. Я передал ему письмо отца, и он прочитал его при свете уличного фонаря.

– Твой отец предлагает мне занять должность в калькуттском отделении его железнодорожной компании. Как приятно предвкушать хотя бы одну из пенсий, которыми наслаждается Свами Пранабананда! Но это невозможно, я не могу уехать из Бенареса. Увы, два тела – это пока не для меня!

[Прим. 3–1] «Чото Махасайя» – так меня называли многие индийские святые. Это переводится как «маленький господин».

[Прим. 3–2] Физическая наука по-своему подтверждает достоверность законов, открытых йогами с помощью науки о мышлении. Например, 26 ноября 1934 года в Королевском университете Рима была проведена демонстрация того, что человек обладает телевизионными способностями. Профессор нейропсихологии Джузеппе Каллигарис нажимал на определенные точки тела испытуемого, и тот в ответ подробно описывал других людей и предметы, которые располагались по другую сторону стены. Доктор Каллигарис рассказал другим профессорам, что при возбуждении определенных участков кожи испытуемый получает сверхчувственные ощущения, позволяющие ему видеть объекты, которые иначе он не смог бы воспринять. Чтобы дать возможность своему пациенту разглядеть предметы, находящиеся за стеной, профессор Каллигарис около пятнадцати минут нажимал на точку справа от грудной клетки. Доктор Каллигарис сказал, что при возбуждении других участков тела испытуемые могут на любом расстоянии видеть предметы, даже если раньше не подозревали об их существовании.

[Прим. 3–3] Бог в Его аспекте Творца; от санскритского корня «бри» – расширяться. Когда в 1857 году в журнале «Атлантик Мансли» появилось стихотворение Ральфа У. Эмерсона «Брахма», большинство читателей удивились и растерялись. Эмерсон усмехнулся: «Велите им произносить “Иегова” вместо “Брахма”, и они не будут испытывать никакого замешательства».

[Прим. 3–4] В глубокой медитации первое ощущение Духа происходит на алтаре позвоночника, а затем в головном мозге. Йога захлестывает бурлящее блаженство, но он учится контролировать внешние проявления этих состояний.

[Прим. 3–5] После ухода на покой Пранабананда написал один из самых глубоких комментариев к «Бхагавадгите», доступных на бенгали и хинди.

[Прим. 3–6] См. главу 27.

Глава 4. Прерванный побег в Гималаи

– Выйди из класса под каким-нибудь пустяковым предлогом и вызови рикшу. Остановись в переулке, где никто из моего дома не сможет тебя увидеть.

Таковы были мои последние инструкции Амару Миттеру, школьному другу, который планировал сопровождать меня в Гималаи. Для побега мы выбрали следующий день. Меры предосторожности были необходимы, поскольку мой старший брат Ананта держал ухо востро. Он подозревал, что я вынашиваю планы побега, и был полон решимости их расстроить. Мамин амулет безмолвно менял что-то внутри меня, действуя подобно духовным дрожжам. Среди гималайских снегов я надеялся найти учителя, чье лицо часто являлось мне в видениях.

Наша семья жила теперь в Калькутте, где отец получил постоянную должность. Следуя патриархальному индийскому обычаю, Ананта привез свою молодую жену в наш новый дом на Гурпар-роуд, 4. Там я жил в маленькой комнатке на чердаке, ежедневно занимался медитациями и готовил свой разум к божественному поиску.

В то памятное утро разразился зловещий дождь. Услышав, как по улице стучат колеса повозки Амара, я поспешно завязал в одеяло пару сандалий, фотографию Лахири Махасайи, экземпляр «Бхагавадгиты», нитку четок и две набедренные повязки. Этот сверток я выбросил с третьего этажа, а затем сбежал по ступенькам и прошел мимо своего дяди, который покупал рыбу у уличного торговца в дверях.

– Что за ажиотаж? – дядя подозрительно оглядел меня с ног до головы.

Я одарил его уклончивой улыбкой и направился к выходу. Забрав свой сверток, я с конспиративной осторожностью присоединился к Амару. Мы поехали в торговый квартал Чанди Чоук. До этого мы несколько месяцев откладывали деньги, полученные от родителей на завтраки, и готовились купить английскую одежду. Зная, что мой умный брат легко может взять на себя роль детектива, мы решили перехитрить его, переодевшись в европейские костюмы.

По дороге на вокзал мы заехали к моему двоюродному брату Джотину Гхошу, которого я называл Джатиндой. Он недавно решил стать йогом и тоже мечтал найти гуру в Гималаях. Брат тоже надел новый костюм, который мы для него приготовили. Мы надеялись, что хорошо замаскированы! Наши сердца наполнились глубоким восторгом.

– Все, что нам сейчас нужно, – это парусиновые туфли.

С этими словами я повел своих спутников в магазин, где продавалась обувь на резиновой подошве.

– Изделия из кожи, полученной в результате забоя животных, не должны присутствовать в этом священном путешествии, – я остановился на улице, чтобы снять кожаную обложку с томика «Бхгавад-гиты» и кожаные ремешки с моего шлема английского производства.

На вокзале мы купили билеты до Бурдвана, где планировали пересесть на поезд в Хардвар, расположенный в предгорьях Гималаев. Как только наш поезд тронулся, я высказал несколько радужных ожиданий.

– Только представьте! – воскликнул я. – Мы получим посвящения от мастеров и погрузимся в транс космического сознания. Наша плоть будет заряжена таким магнетизмом, что дикие животные Гималаев будут послушно подходить и ложиться у наших ног. Тигры станут всего лишь кроткими домашними кошками, ожидающими нашей ласки!

Это утверждение, описывающее перспективу, которую я считал очаровательной как в переносном, так и в буквальном смысле, вызвало у Амара восторженную улыбку. Однако Джатинда отвел взгляд и устремил его через окно на проносящийся мимо пейзаж. После долгого молчания брат предложил:

– Нужно разделить деньги на три части. В Бурдване каждый из нас должен купить себе отдельный билет. Таким образом, никто на вокзале не догадается, что мы убегаем вместе.

Ничего не подозревая, я согласился. В сумерках наш поезд остановился в Бурдване. Джатинда отправился в билетную кассу, а мы с Амаром остались сидеть на платформе. Прождав пятнадцать минут, мы обеспокоенно переглянулись. С настойчивостью, обусловленной испугом, мы звали Джатинду по имени, озираясь во всех направлениях. Наши поиски не увенчались успехом: брат уже растворился в темноте, окружающей маленькую станцию.

Я был совершенно выбит из колеи, потрясен до странного оцепенения. Надеюсь, Бог простит этот печальный эпизод! Романтизм моего первого, тщательно спланированного побега к Нему был жестоко омрачен.

– Амар, мы должны вернуться домой, – я всхлипывал, как ребенок. – Жестокое исчезновение Джатинды – дурное предзнаменование. Эта поездка обречена на провал.

– Это и есть твоя любовь к Господу? Неужели ты не можешь выдержать незначительное испытание в лице вероломного спутника?

Когда Амар упомянул о божественном испытании, мое сердце успокоилось. Мы подкрепились знаменитыми бурдванскими сластями, ситабхогом (пищей для богини) и мотичуром (крупицами сладкого жемчуга). Через несколько часов мы отправились в Хардвар через Барейли. Ожидая пересадки на платформе в Могул-Серае, мы обсуждали важный вопрос:

– Амар, вероятно, нас скоро будут допрашивать железнодорожные чиновники. Я знаю, насколько изобретателен мой брат! К чему бы это ни привело, я не стану говорить неправду.

– Все, о чем я прошу тебя, Мукунда, – это сохранять хладнокровие. Не смейся и не ухмыляйся, пока я буду говорить.

В этот момент ко мне подошел европеец, который оказался сотрудником станции. Он помахал телеграммой, смысл которой я сразу понял.

– Это ты разозлился и сбежал из дома?

– Нет!

Я мысленно порадовался тому, как удачно служащий подобрал слова: отвечая на его вопрос, мне удалось и не признаться, не солгать. Я знал, что причиной моего необычного поведения была не злость, а «божественная меланхолия».

Затем чиновник повернулся к Амару. Последовавший за этим поединок умов представлял немалое препятствие к сохранению рекомендованной мне стоической серьезности.

– Где третий мальчик? – мужчина придал своему голосу властность. – Ну же, говори правду!

– Сэр, я заметил, что вы носите очки. Разве вы не видите, что нас только двое? – нагло улыбнулся Амар. – Я не волшебник, я не могу материализовать третьего спутника.

Чиновник, явно обескураженный такой дерзостью, искал новое поле для атаки:

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Томас. Я сын матери-англичанки и отца-индийца, принявшего христианство.

– Как зовут твоего друга?

– Я зову его Томпсон.

К этому времени мое внутреннее веселье достигло апогея, и я бесцеремонно направился к поезду, который уже подал сигнал к отправлению. Амар последовал за мной вместе с чиновником – тот оказался достаточно доверчивым и любезным, чтобы посадить нас в европейское купе. Очевидно, ему было больно думать о том, что двое мальчиков-полуангличан будут ехать в вагоне, отведенном для местных жителей. Когда мужчина вежливо простился и ушел, я откинулся на спинку сиденья и безудержно расхохотался. На лице моего друга появилось выражение беспечного удовлетворения от того, что он перехитрил бывалого европейского чиновника.

Еще стоя на платформе, я ухитрился взглянуть через плечо чиновника и прочитать телеграмму. Мой брат писал: «Трое бенгальских мальчиков в английской одежде убегают из дома в Хардвар через Могул-Серай. Пожалуйста, задержите их до моего приезда. За ваши услуги назначено щедрое вознаграждение».

– Амар, я же говорил тебе, не оставляй дома расписания с пометками, – мой взгляд был полон упрека. – Должно быть, брат нашел его именно там.

Мой друг смущенно принял этот выпад. Мы ненадолго остановились в Барейли, где нас ждал Дварка Прасад с другой телеграммой от Ананты. Мой старый друг мужественно пытался нас остановить, а я убеждал его, что наше бегство и так уже было нелегким делом. Как и в прошлый раз, Дварка отклонил мое приглашение отправиться в Гималаи вместе.

В ту ночь, когда наш поезд стоял на станции, а я дремал на своем сиденье, пришел другой чиновник. Он разбудил Амара и стал его допрашивать, но тоже пал жертвой очарования «Томаса» и «Томпсона». На рассвете поезд торжественно доставил нас в Хардвар. Вдалеке появились манящие очертания величественных гор. Мы бегом промчались через вокзал и оказались на свободе – в гуще городской толпы. Первым делом мы переоделись в местные костюмы, поскольку Ананта каким-то образом разгадал наш замысел с европейской маскировкой. Меня мучило предчувствие, что нас все-таки схватят.

Решив, что лучше сразу покинуть Хардвар, мы купили билеты на север, в Ришикеш, земля которого издавна благословлена стопами многих мастеров. Я уже сел в поезд, а Амар задержался на платформе. Его остановил резкий окрик полицейского. Наш новый непрошеный опекун отвел нас в здание вокзала и отобрал деньги. Он вежливо объяснил, что его долг – задержать нас до прибытия моего старшего брата.

Узнав, что целью нашего побега были Гималаи, офицер рассказал странную историю:

– Я вижу, вы без ума от святых! Вы никогда не найдете такого великого служителя Богов, как тот, которого я повстречал буквально вчера. Мы с моим братом-офицером впервые увидели его пять дней назад. Мы патрулировали набережные Ганга, выслеживая одного убийцу. Нам было приказано схватить преступника живым или мертвым. Было известно, что он выдает себя за садху и коварно грабит паломников. Неподалеку мы заметили человека, по описанию похожего на того негодяя. Мы приказали ему остановиться, но он бросился наутек, и мы побежали за ним. Я настиг его сзади, со страшной силой взмахнул топором – и правая рука мужчины почти полностью отделилась от тела.

Не издав ни звука и даже не взглянув на страшную рану, незнакомец, к нашему изумлению, продолжил свой быстрый бег. Когда мы подскочили к нему, он тихо произнес: «Я не убийца, которого вы ищете».

Я чуть не умер от стыда, когда понял, что причинил вред мудрецу, божественной личности. Упав ниц к его ногам, я попросил прощения и размотал свой тюрбан, чтобы остановить обильные потоки его крови. Святой ласково посмотрел на меня: «Сынок, это была вполне объяснимая ошибка с твоей стороны. Беги и не упрекай себя ни в чем. Обо мне заботится Возлюбленная Мать».

Он подхватил свою свисающую руку, приложил ее к культе, и – о, чудо! – рука мгновенно прижилась. Кровь необъяснимым образом перестала течь.

«Через три дня приходи к тому дереву, я буду ждать тебя. Ты увидишь меня полностью исцеленным. Благодаря этому у тебя не будет угрызений совести».

Вчера мы с моим братом-офицером, сгорая от нетерпения, отправились в указанное место. Садху был там и позволил нам осмотреть его руку. На ней не было ни шрама, ни следа от удара! «Я направляюсь через Ришикеш в гималайские пустыни», – с этими словами он благословил нас и быстро удалился. Я чувствую, что его святость возвысила мою жизнь.

Офицер закончил свою речь традиционным благочестивым восклицанием. Очевидно, пережитое событие необычайно потрясло его. Выразительным жестом он протянул мне вырезку из газеты со статьей об этом чуде. Как и принято в подобных дешевых изданиях (а их, увы, достаточно даже в Индии!), в поисках сенсации репортер слегка преувеличил драматизм события: по его версии, садху чуть не остался без головы!

Мы с Амаром сокрушались, что упустили великого йога, который сумел простить своего преследователя, почти как Иисус Христос. Индия, которая последние два столетия жила в материальной бедности, тем не менее обладает неисчерпаемым запасом божественного богатства: на обочинах ее дорог духовные «небоскребы» иногда встречаются даже таким мирским людям, как этот полицейский.

Мы поблагодарили офицера за то, что он своей удивительной историей скрасил скуку нашего ожидания. Вероятно, он намекал на то, что ему повезло больше, чем нам: он без всяких усилий встретил просветленного святого, а наши искренние поиски закончились не у ног учителя, а в банальном полицейском участке!

Я сказал Амару, что здесь – так близко к Гималаям, и все же так далеко от них, за решеткой – побуждение стремиться к свободе владеет мною с удвоенной силой.

– Давай ускользнем, когда представится возможность. Мы можем отправиться пешком в священный Ришикеш, – добавил я с ободряющей улыбкой.

Но, как только у нас отняли надежную опору в виде денег, мой спутник стал пессимистом:

– Если мы начнем поход по таким опасным джунглям, то закончим его не в городе святых, а в желудках тигров!

Через три дня приехал Ананта со старшим братом Амара. Мой друг приветствовал своего родственника с искренним облегчением. Я не желал склонять голову, и Ананта не услышал от меня ничего, кроме суровых упреков.

– Я понимаю твои чувства, – примирительно сказал мне брат. – Все, о чем я тебя прошу, – это поехать со мной в Бенарес, чтобы встретиться с одним святым, и на несколько дней отправиться в Калькутту навестить нашего скорбящего отца. Затем ты сможешь продолжить поиски учителя в здешних краях.

В этот момент Амар вступил в разговор и заявил, что не намерен возвращаться со мной в Хардвар. Он хотел наслаждаться семейным теплом. Но я знал, что никогда не откажусь от поисков своего Гуру.

Наша компания отправилась в Бенарес. Там я неожиданно получил мгновенный ответ на свои молитвы.

Мой брат разработал хитроумный план. Прежде чем отправиться за мной в Хардвар, он остановился в Бенаресе и попросил одного авторитетного специалиста по Священным писаниям вызвать меня на откровенную беседу. И сам пандит, и его сын пообещали отговорить меня от пути саньясы [Прим. 4–1].

Ананта привел меня к ним домой. Во дворе меня встретил сын пандита, молодой человек с энергичными манерами. Он сразу погрузился в длинные философские рассуждения. Утверждая, что обладает ясновидческим знанием о моем будущем, юноша изо всех сил пытался отговорить меня от монашеской жизни:

– Если ты станешь упорствовать в том, чтобы отказаться от обычных мирских обязанностей, то тебя будут постоянно преследовать несчастья, и ты не сможешь найти Бога! Без мирского опыта ты не сумеешь отработать свою прошлую карму [Прим. 4–2].

В ответ я процитировал бессмертные слова Кришны:

– «Даже обладатель наихудшей кармы, если непрестанно медитирует на Меня, быстро избавляется от последствий своих прошлых дурных поступков. Став существом с возвышенной душой, он вскоре обретает вечный покой. Арджуна, знай это наверняка: преданный, который доверяет Мне, никогда не погибнет!» [Прим. 4–3]

Но убедительные предсказания этого молодого человека слегка поколебали мою уверенность. Со всем пылом своего сердца я молча молился Богу: «Пожалуйста, разреши мое недоумение и ответь мне прямо здесь и сейчас. Хочешь ли Ты, чтобы я вел жизнь отшельника? Или Ты видишь меня мирским человеком?»

В этот момент я заметил, что неподалеку от дома пандита стоит садху с благородным лицом. Очевидно, подслушав оживленный разговор между мной и самозваным ясновидцем, отшельник подозвал меня к себе. Я почувствовал огромную силу, сияющую из его спокойных глаз.

– Сын, не слушай этого невежду. В ответ на твою молитву Господь велел мне заверить тебя, что твой единственный путь в этой жизни – это путь отречения.

С удивлением и благодарностью я радостно улыбнулся его словам, которые стали для меня решающими.

«Невежда», который остался во дворе, крикнул мне:

– Отойди от этого человека!

Мой святой наставник поднял руку в благословении и медленно удалился.

– Этот садху такой же безумец, как и ты, – такое очаровательное замечание произнес седовласый ученый пандит. Они с сыном хмуро смотрели на меня. – Я слышал, что он тоже покинул свой дом в смутных поисках Бога.

Я отвернулся. Обращаясь к Ананте, я сказал, что не буду участвовать в дальнейшей дискуссии с хозяевами этого дома. Мой брат согласился на немедленный отъезд, и вскоре мы отправились в Калькутту.

По пути домой я излил Ананте свое живое любопытство:

– Мистер детектив, как ты узнал, что я бежал с двумя товарищами?

Он ехидно улыбнулся:

– В вашей школе мне сказали, что Амар ушел с занятий и не вернулся. На следующее утро я отправился к нему домой и обнаружил расписание поездов с пометками. Отец Амара как раз собирался куда-то уезжать и разговаривал с возницей. «Сегодня мой сын не поедет со мной в школу. Он исчез!» – простонал отец. Мужчина ответил ему: «Я слышал от своего напарника, что ваш сын и еще двое парней, одетые в европейские костюмы, сели в поезд на станции Хаора. Они подарили рикше свои кожаные сандалии». Таким образом, у меня было три улики: расписание, трое мальчиков и английская одежда.

Я слушал объяснения Ананты со смешанным чувством радости и досады. Наша щедрость по отношению к рикше оказалась неуместной!

– Конечно, – продолжал Ананта, – я поспешил разослать телеграммы сотрудникам станций во все города, которые Амар указал в расписании. Он пометил Барейли, поэтому я отправил телеграмму твоему другу Дварке. Наведя справки в нашем районе Калькутты, я узнал, что кузен Джатинда тоже отсутствовал одну ночь, но наутро вернулся домой в европейском костюме. Я разыскал его и пригласил на ужин. Он согласился, совершенно обезоруженный моим дружелюбием. По дороге я привел его, ничего не подозревающего, в полицейский участок. Его окружили несколько полицейских, которых я выбрал заранее, потому что оценил их свирепый вид. Под грозными взглядами этих парней Джатинда согласился объяснить свое загадочное поведение. «Я отправился в Гималаи в приподнятом духовном настроении, – признался он. – Перспектива встречи с мастерами наполнила меня вдохновением. Но как только Мукунда сказал, что во время наших экстазов в гималайских пещерах очарованные тигры будут сидеть вокруг нас, как ручные кошечки, у меня перехватило дыхание, а на лбу выступили капельки пота. “И что тогда? – подумал я. – А если сила нашего духовного транса не сумеет изменить злобную натуру тигров, будут ли они относиться к нам с добротой домашних кошек?” В мыслях я уже видел себя вынужденным обитателем желудка какого-нибудь тигра – причем попавшим туда не сразу целиком, а по частям!»

Мой гнев по поводу исчезновения Джатинды сменился смехом. Это веселое продолжение истории, рассказанное в поезде, стоило всех тех мучений, которые я пережил из-за вероломного поведения кузена. Должен признаться, что я даже испытал легкое удовлетворение: Джатинда тоже не избежал столкновения с полицейскими!

– Ананта [Прим. 4–4], ты прирожденный следователь! – в моем удивленном взгляде не было и доли раздражения. – И я рад, что Джатиндой двигала не предательская трусость, как это могло показаться, а всего лишь благоразумный инстинкт самосохранения! Я скажу ему об этом.

Дома, в Калькутте, отец трогательно попросил меня «обуздать непоседливые ноги», по крайней мере, до окончания школы. В мое отсутствие он с любовью придумал план, который заключался в том, что наше жилище теперь будет регулярно посещать святой пандит Свами Кебалананда [Прим. 4–5].

– Этот мудрый человек будет учить тебя санскриту, – уверенно заявил мой родитель.

Отец надеялся удовлетворить мои религиозные устремления с помощью наставлений высокоученого философа. Но в итоге соотношение сил неуловимо изменилось: мой новый наставник, далекий от стремления навязывать какую-либо интеллектуальную сухость, лишь раздул во мне пламя стремления к Богу. Отец не знал, что Свами Кебалананда тоже был выдающимся учеником Лахири Махасайи. У этого несравненного гуру были тысячи последователей, которых неодолимо влекла безмолвная мощь его божественного магнетизма. Позже я узнал, что Лахири Махасайя часто называл Кебалананду «риши», или «просветленным мудрецом».

Красивое лицо моего наставника обрамляли пышные кудри. Его темные глаза были бесхитростны и прозрачны, как у ребенка. Все движения его хрупкого тела отмечала спокойная неторопливость. Всегда нежный и любящий, он был твердо уверен в том, что все сущее пронизано истиной бесконечного сознания. Многие из наших счастливых часов, проведенных вместе, были посвящены глубокой крийя-медитации.

Кебалананда был известным знатоком древних шастр, или священных книг. Его эрудиция принесла ему титул «Шастри Махасайя», и именно так к нему обычно обращались. Но мои успехи в изучении санскрита недостойны упоминания. Я искал любую возможность отложить в сторону прозаическую грамматику и поговорить о йоге и Лахири Махасайе. Однажды молодой наставник оказал мне услугу, поведав о своей жизни рядом с Мастером:

– Мне выпала редкая удача – целых десять лет оставаться рядом с Лахири Махасайей. Его дом в Бенаресе был целью моего ежевечернего паломничества. Гуру всегда находился в маленькой гостиной на втором этаже. Когда он сидел в позе лотоса на деревянном стуле без спинки, ученики окружали его полукругом, словно бусины в ожерелье. Его глаза сверкали и танцевали от божественной радости. Они были всегда полузакрыты, когда он смотрел сквозь внутренний телескоп в сферу вечного блаженства. Он почти никогда не говорил подолгу. Иногда его взгляд останавливался на каком-нибудь ученике, которому в тот момент нужна была помощь, и тогда целебные слова извергались, как лавина света.

От взгляда Мастера во мне расцветал неописуемый покой. Я был пропитан его ароматом, словно исходящим от лотоса бесконечности. Быть рядом с ним, даже не обмениваясь ни единым словом по несколько дней, – это опыт, который изменил все мое существо. Если на пути моей концентрации возникал какой-либо невидимый барьер, я медитировал у стоп гуру. Так я легко постигал самые сложные состояния. В присутствии менее значительных учителей такие ощущения от меня ускользали. Учитель был живым храмом Божьим, тайные двери которого открыты для всех учеников благодаря преданности.

Лахири Махасайя не был книжным толкователем Священных писаний. Он погружался в «божественную библиотеку» без особых усилий. Фонтаны слов и мыслей изливались из источника его всеведения. У него был удивительный ключ, который открывал доступ к глубокой философской науке, много веков назад заложенной в Ведах [Прим. 4–6]. Если его просили объяснить различные уровни сознания, упомянутые в древних текстах, он с улыбкой соглашался: «Я пройду через эти состояния и тогда расскажу вам о своих ощущениях». Таким образом, он был диаметрально не похож на учителей, которые заучивают наизусть Священные писания, а затем излагают нереализованные абстракции. Наш неразговорчивый Гуру часто давал ближайшим ученикам такое наставление: «Пожалуйста, разъясняйте священные строфы по мере того, как их смысл до вас доходит. Я буду направлять ваши мысли, чтобы получилось правильное толкование». Таким образом, многие высказывания Лахири Махасайи были записаны вместе с подробными комментариями различных учеников.

Учитель никогда не советовал впадать в рабскую веру: «Обретите уверенность в присутствии Бога через свой собственный радостный контакт с ним в медитации». С какой бы проблемой ни сталкивался ученик, для ее решения гуру советовал крийя-йогу.

«Когда меня больше не будет в этом теле и я не смогу направлять вас, – говорил он, – йогический ключ не утратит своей эффективности. Эту технику нельзя связать, свернуть и забыть, как теоретическое вдохновение. Неустанно продолжайте свой путь к освобождению с помощью крийи, сила которой заключается в практике».

По моему личному мнению, крийя, как средство, ведущее людей к спасению за счет их собственных усилий, – это самый эффективный из всех методов, которые разработал человек в его стремлении к Бесконечному. Благодаря ее использованию всемогущий Бог, сокрытый во всех людях, стал зримо воплощаться в теле Лахири Махасайи и в телах множества его учеников», – таким искренним свидетельством Кебалананда завершил свою речь.

Лахири Махасайя совершил в присутствии моего наставника еще одно чудо, подобное чудесам Христа. Однажды Кебалананда рассказал эту историю, не отрывая взгляда от лежащих перед нами санскритских текстов:

• Один слепой ученик по имени Раму вызывал у меня искреннюю жалость. Я спрашивал себя, неужели ему никогда не придется увидеть свет – ведь он преданно служил нашему Учителю, в котором Божественное сияло в полную силу. Однажды утром я попытался поговорить с Раму, но несколько часов он терпеливо сидел, обмахивая Гуру самодельной панкхой из пальмовых листьев. Когда преданный наконец вышел из комнаты, я поспешил за ним.

«Раму, когда ты перестал видеть?» – «Господин, я слеп с самого рождения! Никогда мои глаза не были благословлены проблеском солнца». – «Наш всемогущий Гуру может тебе помочь. Пожалуйста, обратись с мольбой».

На следующий день Раму робко подошел к Лахири Махасайе. Ученику было стыдно просить, чтобы к его духовному изобилию добавилось физическое богатство, однако он собрался с духом: «Учитель, в тебе живет Просветитель космоса. Молю тебя, обрати Его свет в мои глаза, чтобы я почувствовал, как меркнет в сравнении с ним сияние солнца». – «Раму, кто-то намеренно поставил меня в щекотливое положение. У меня нет целительной силы». – «Господин, Бесконечный внутри тебя наверняка умеет исцелять». – «Что ж, Раму, это другое дело. Пределов для Бога нет нигде! Тот, кто зажигает звезды и клетки плоти таинственным сиянием жизни, несомненно, способен дать твоим глазам свет понимания».

Учитель коснулся лба Раму в точке между бровями [Прим. 4–7]: «В течение семи дней сосредотачивай свой ум на этом месте и часто повторяй имя пророка Рамы [Прим. 4–8]. Великолепие солнца подарит тебе особый рассвет».

Через неделю – о чудо! – это случилось. Раму впервые увидел прекрасный лик природы. Всеведущий безошибочно велел своему ученику повторять имя Рамы, которого тот почитал больше всех остальных святых. Вера Раму стала той благочестиво вспаханной почвой, на которой проросло мощное семя постоянного исцеления, заложенное силой гуру.

Кебалананда на мгновение замолчал, а затем снова принялся чествовать своего Мастера щедрыми похвалами:

• Во всех чудесах, которые совершал Лахири Махасайя, была очевидная закономерность: Гуру не относился к ним личностно и никогда не допускал, чтобы принцип эго [Прим. 4–9] стал считать себя причиной происходящего. Благодаря совершенству безоговорочной преданности Мастер свободно пропускал через себя Высшую целительную силу.

Многочисленные тела, которые обрели чудесное исцеление благодаря Лахири Махасайе, в конечном итоге все равно оказались в огне кремации. Однако его подлинные, непреходящие чудеса – это безмолвные духовные пробуждения, которые он вызывал в учениках, и сами эти ученики, подобные Христу.

Что касается меня, то я так и не стал знатоком санскрита: то, чему научил меня Кебалананда, я назвал бы синтаксисом прорицателей.

[Прим. 4–1] Буквально – «отречение». От санскритского глагола, означающего «отбросить в сторону».

[Прим. 4–2] Последствия прошлых действий, в этой или прошлой жизни; от санскритского «кри» – «делать».

[Прим. 4–3] «Бхагавадгита», IX, 30–31. Кришна был величайшим пророком Индии, а Арджуна – его выдающимся учеником.

[Прим. 4–4] Я всегда называл его Ананта-да. Здесь «-да» – уважительный суффикс, который в индийской семье младшие братья и сестры добавляют к имени старшего брата.

[Прим. 4–5] На момент нашей встречи Кебалананда еще не вступил в Орден свами, и его обычно называли «Шастри Махасайя». Чтобы избежать путаницы с именем Лахири Махасайи (или Мастера Махасайи), я называю своего наставника по санскриту только его более поздним монашеским именем – Свами Кебалананда. Его биография недавно была опубликована на бенгальском языке. Кебалананда родился в 1863 году в округе Кхулна (Бенгалия), а оставил свое тело в Бенаресе в возрасте шестидесяти восьми лет. При рождении его назвали Ашутош Чаттерджи.

[Прим. 4–6] Четыре древние Веды включают в себя более ста дошедших до нас канонических трудов. В своем «Дневнике» Ральф У. Эмерсон отдал дань ведической мысли такими словами: «Она возвышенна, как жара, ночь и бездыханный океан. В ней собраны все религиозные чувства, все убеждения великой этики, которые, в свою очередь, посещают каждый благородный поэтический ум… Нет смысла откладывать книгу в сторону; если я доверяю себе в лесу или в лодке посреди пруда, то Природа тут же превращает меня в брахмана: вечная необходимость, вечная компенсация, непостижимая сила, нерушимая тишина… Вот ее кредо. Покой, говорит она мне, чистота и абсолютное отрешение – эти панацеи искупают все грехи и приводят тебя к блаженству Восьми Богов».

[Прим. 4–7] Место пребывания «единого», или духовного, ока. В момент смерти сознание человека обычно обращается к этому святому месту, что объясняет поднятые к небу глаза умерших.

[Прим. 4–8] Центральная священная фигура санскритского эпоса Рамаяны.

[Прим. 4–9] Аханкара, эгоизм; буквально «я делаю». Первопричина двойственности, или иллюзии майи, при которой субъект (эго) предстает как объект; создания воображают себя творцами.

Глава 5. «Благоухающий святой» демонстрирует чудеса

«Всему свое время, и время всякой вещи под небом».

У меня не было такой соломоновой мудрости, которая могла бы меня утешить; выходя из дома, я внимательно оглядывался по сторонам в поисках лица предначертанного мне Гуру. Но мой путь не пересекался с его путем до тех пор, пока я не закончил учебу в средней школе.

Два года прошло между нашим с Амаром побегом в Гималаи и великим днем появления Шри Юктешвара в моей жизни. За это время я познакомился со многими мудрецами – Благоухающим Святым, Свами Тигром, Нагендрой Натхом Бхадури, Мастером Махасайей и знаменитым бенгальским ученым Джагадисом Чандрой Босом.

Моей встрече с Благоухающим Святым предшествовали две истории; в одной вы найдете гармонию, а в другой – повод посмеяться.

– Бог прост. Все остальное сложно. Не ищи абсолютных ценностей в относительном мире природы, – это философское рассуждение мягко коснулось моих ушей, когда я стоял перед изображением Кали в тишине храма. Обернувшись, я увидел высокого мужчину, чье одеяние – или, скорее, отсутствие одеяния – выдавало в нем странствующего садху.

– Вы поистине проникли в путаницу моих мыслей! – благодарно улыбнулся я. – Удивительное сочетание благих и ужасных аспектов природы, символом которых является Кали [Прим. 5–1], озадачивало и более мудрые головы, чем моя!

– Мало найдется тех, кто разгадает ее тайну! Добро и зло – сложная загадка, которую жизнь, на манер сфинкса, ставит перед каждым разумным существом. Не пытаясь найти решение, большинство людей расплачиваются жизнью – сегодня это такое же наказание, как во времена Фив. То тут, то там возвышается одинокий деятель, который ни за что не признает своего поражения. Из дуальности майи [Прим. 5–2] он извлекает непреложную истину единства.

– Вы говорите убедительно, господин.

– Я уже давно занимаюсь честным самоанализом. Я выбрал изысканно болезненный подход к мудрости. Самокопание, неустанное наблюдение за мыслями – это суровый и сокрушительный опыт. Он сокрушает самое стойкое эго. Но истинный самоанализ математически способствует появлению провидцев. Путь «самовыражения», индивидуального признания, ведет к появлению эгоистов, уверенных в своем праве частным образом интерпретировать Бога и Вселенную.

– Перед такой самонадеянной оригинальностью истина, конечно, смиренно отступает, – вставил я, искренне наслаждаясь этой беседой.

– Человек не сможет постичь вечную истину, пока не освободится от претензий. Людской разум, покрытый вековой тиной, кишит бесчисленными и отвратительными глобальными иллюзиями. Когда человек впервые вступает в схватку с внутренними врагами, меркнут любые мирские войны! С этими врагами не сравнится самый яростный противник, и их не одолеть с помощью устрашения или грубой силы! Вездесущие, неутомимые, преследующие человека даже во сне, искусно оснащенные миазматическим оружием, эти солдаты невежественной похоти стремятся уничтожить всех нас. Безрассуден тот, кто хоронит свои идеалы, покоряясь общей судьбе. Может ли он казаться каким-то иным, кроме как бессильным, деревянным, недостойным?

– Уважаемый господин, неужели у вас нет сочувствия к сбитым с толку массам?

Мудрец на мгновение замолчал, а затем уклончиво ответил:

– Одновременно любить невидимого Бога, Вместилище всех добродетелей, и видимого человека, который, похоже, не обладает ни единой добродетелью, – непростая задача! Но изобретательность подобна лабиринту. Внутреннее исследование вскоре выявляет свойство, одинаково присущее всем человеческим умам, – стойкое родство эгоистических мотивов. Хоть в каком-то смысле братство людей становится явным. За этим открытием следует ошеломляющее смирение. Оно перерастает в сострадание к ближним, которые слепы к целительным возможностям души, ожидающей своего исследования.

– Святые всех времен, господин, переживали мирские горести так же, как и вы.

– Только поверхностный человек теряет чуткость к бедам других людей, погружаясь в свои собственные страдания, – суровое лицо садху заметно смягчилось. – Тот, кто практикует саморассечение скальпелем, познает распространение вселенской жалости. Ему дается освобождение от оглушительных требований эго. На такой почве расцветает любовь к Богу. Наконец, Творение обращается к своему Создателю, хотя бы для того чтобы в отчаянии спросить: «Почему, Господи, почему?» Низменные удары боли приводят человека к Бесконечному Присутствию, одна красота которого должна его манить.

Мы с незнакомым мудрецом стояли в калькуттском храме Калигхат, куда я зашел полюбоваться знаменитым великолепием. Мой случайный собеседник широким жестом показал, насколько бессмысленно это вычурное достоинство:

– Кирпичи и известковый раствор поют нам мелодию, которую никто не услышит; сердце открывается только для человеческого пения бытия.

Мы подошли к дверям, залитым манящим солнечным светом. Мимо нас во всех направлениях двигались толпы преданных.

– Ты молод, – мудрец задумчиво посмотрел на меня. – Индия тоже молода. Древние риши [Прим. 5–3] изложили неискоренимые принципы духовной жизни. Их заезженных изречений достаточно для наших дней и для нашей страны. Дисциплинарные предписания, которые остаются неизменными, несмотря на коварство материализма, по-прежнему формируют Индию. Много тысячелетий (ученые, донельзя смущенные, тщетно пытаются подсчитать, сколько именно!) скептическое время подтверждало ценность Вед. Прими это как свое наследие.

Когда я почтительно прощался с красноречивым садху, он высказал ясновидческое прозрение:

– После того, как ты сегодня отсюда уйдешь, тебя ожидает необычный опыт.

Я покинул территорию храма и бесцельно побрел дальше. Завернув за угол, я столкнулся со старым знакомым – одним из тех словоохотливых парней, чьи речевые способности игнорируют время и охватывают вечность.

– Я отпущу тебя очень скоро, если ты расскажешь мне все, что произошло за шесть лет нашей разлуки.

– Какой парадокс! Я вынужден покинуть тебя прямо сейчас.

Но он удержал мою руку, пытаясь все-таки расспросить о горячих новостях и лакомых сплетнях. Я с удивлением подумал, что он похож на голодного волка; чем дольше я говорил, тем более жадно он принюхивался к сказанному. Я мысленно обратился к богине Кали с просьбой подкинуть мне изящный способ побега.

Внезапно парень встрепенулся и куда-то отошел. Я вздохнул с облегчением и ускорил шаг, опасаясь рецидива информационной лихорадки. Услышав за спиной торопливые шаги, я ускорился вдвойне. Я не осмеливался оглянуться, но болтливый юноша одним прыжком догнал меня и весело хлопнул по плечу:

– Я забыл рассказать тебе о Гандхе Бабе (Благоухающем Святом), который почтил своим присутствием вон тот дом, – парень указал на жилище в нескольких ярдах от нас. – Познакомься с ним, он интересный. Возможно, тебя ожидает необычный опыт. Прощай.

На этот раз он действительно ушел.

У меня в голове всплыло предсказание садху из храма Калигхат, сформулированное в похожих выражениях. Весьма заинтригованный, я вошел в указанный дом, и меня провели в просторную гостиную. На толстом оранжевом ковре повсюду сидели люди, скрестив ноги. До моего слуха донесся благоговейный шепот:

– Взгляните на Гандху Бабу в леопардовой шкуре. Он может придать естественный аромат любому цветку, у которого от природы нет запаха, или оживить увядший цветок, или заставить кожу человека источать восхитительный аромат.

Я посмотрел прямо на святого, и его быстрый взгляд встретился с моим. То был полный бородатый мужчина со смуглой кожей и большими блестящими глазами.

– Сынок, я рад тебя видеть. Скажи, чего ты ищешь. Хочешь немного духов?

– Для чего? – его поведение показалось мне довольно ребяческим.

– Чтобы испытать чудесный способ наслаждаться духами.

– Ты используешь Бога для создания запахов?

– Ну и что с того? Бог все равно создает духи.

– Да, но Он создает хрупкие соцветия с лепестками, чтобы наслаждаться ими, пока они свежи, а затем выбрасывать. Ты умеешь материализовывать цветы?

– Я материализую запахи, дружок.

– Значит, парфюмерным фабрикам предстоит банкротство.

– Я позволю им продолжать заниматься своим делом! Моя цель – демонстрировать силу Бога.

– Сэр, неужели нужно лишний раз доказывать, что Бог есть? Разве Он и так не творит чудеса, во всем и повсюду?

– Да, но мы тоже должны проявлять часть Его бесконечного творческого разнообразия.

– Сколько времени тебе потребовалось, чтобы овладеть этим искусством?

– Двенадцать лет.

– Для создания ароматов астральными средствами! Похоже, мой достопочтенный святой, вы потратили дюжину лет на ароматы, которые можно приобрести за несколько рупий в цветочном магазине.

– Духи увядают вместе с цветами.

– Духи увядают со смертью. Почему я должен желать того, что доставляет удовольствие только телу?

– Господин философ, ты доставляешь удовольствие моему разуму. А теперь протяни правую руку.

Он сделал благословляющий жест. Я находился в нескольких футах от Гандха Бабы, и рядом не было никого другого, кто мог бы коснуться моего тела. Я протянул руку, но йог к ней не притронулся.

– Какой аромат ты хочешь?

– Розы.

– Да будет так.

К моему великому удивлению, из центра моей ладони донесся чарующий аромат р