приобрела в первое десятилетие советской власти острополитическое значение, в котором «страдающая» означало «несоветская», а ближе к концу тридцатых — антисоветская: в последний период критике подвергался больший диапазон эмоций, включая грусть и меланхолию. Косвенно это подтверждали и установочные тексты искусствоведов: «В последнее время стало принятым, что если на плакате изображается человек, то обязательно он должен смеяться. Если он не смеется, не улыбается, то это не годится. Посмотрите — все фигуры на плакатах стали смеяться. Это реакция на те чучела, которые преподносились раньше и которые не только не смеялись, но и лиц не имели» (курсив мой. — Н. П.)170. Объясняя эмоциональную однородность социалистического реализма протестом против конструктивизма и абстракции, автор все же уходит от ответа на вопрос, может ли советское искусство изображать отрицательные эмоции, — и дальше погружается в проблемы «обобщения» и «натурализма», обсуждает право художника на «изменение природных форм» и так далее.
