Владимир Ермолин

Прогулки с Чарой

Из жизни неправильного пуделя

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Художник Анна Рыжова

Редактор Анастасия Березина

Корректор Марина Еремина

Руководитель проекта Валерий Выжутович

Благодарности:

Анастасия Литвинова

Татьяна Климович

Наталья Баранова

Елизавета Мазина

Эрнест Саттаров

Илья Родин

Инесса Мозгова

Мария Степунина

Елизавета Стрельцова

Юлия Чернышева

Мария Дудина

© Владимир Ермолин, 2019

«Прогулки с Чарой» — череда ежедневных историй и приключений из жизни карликового пуделя. В центре повествования собака, но у книги есть и второй план — быт и нравы московского двора, столкновения человеческих характеров, калейдоскоп смешных и печальных событий, все, чем полна сегодня наша жизнь. Книга сложилась из фейсбучных постов. Владимир Ермолин публикует их с 2014 года. За это время Чара стала звездой Фейсбука, а ее хозяин одним из самых читаемых авторов.

12+

ISBN 978-5-4496-5050-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Прогулки с Чарой
2. ОБ ЭТОЙ КНИГЕ
3. ОТ АВТОРА

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ

У прозы и поэзии, в центре которых располагалась бы собака, такая давняя и мощная традиция, что, казалось бы, любая претензия на новое слово в ней — немыслимая дерзость, граничащая с безумием. Особенность (она же и новизна) прозы Владимира Ермолина прежде всего в демонстративном отказе от всяческих подобного рода претензий. Эта проза жила — и жила, надо сказать, совсем неплохо, в вольном, свободном от каких бы то ни было обязательств пространстве социальных сетей. Как регулярный и благодарный читатель этих обаятельнейших сюжетов про «неправильного пуделя» и его не менее «неправильного» хозяина, сюжетов столь же забавных, сколь и поучительных, я всякий раз думал: «А вот книжку бы…» А вот, собственно, и книжка! Лично я очень этому рад. А если эту мою радость разделят со мной и другие, буду рад вдвойне. Впрочем, я в этом и не сомневаюсь.

ЛЕВ РУБИНШТЕЙН, поэт, эссеист

Я узнал Владимира Ермолина, когда он, оставив журналистику, стал сетевым писателем. И с первых же прочитанных рассказов пришел в восторг, который с тех пор ничуть во мне не охладел. Он пишет вроде бы о своей любимой пуделихе, а на самом деле пишет нашу, современную российскую жизнь. Пишет блистательно, ярко, живописно. У него прекрасный слог, у него великолепное сюжетное мышление. Это настоящая и чистая читательская радость — читать его рассказы о Чаре. Что я и делаю, заходя на его страницу в Фейсбуке чуть ли не каждый день. Что и всем советую.

АНАТОЛИЙ КУРЧАТКИН, прозаик

Сетевая по происхождению проза Владимира Ермолина — это эскиз момента, калейдоскоп впечатлений. Это философия жизни в почти афористических выжимках. Приветливая диагностика бытия в духе философской прозы. Это собирательный портрет Москвы и москвичей, эпохи и среды. И это незаурядная личность автора, соучастником литературных прогулок (почти соавтором) которого стала прекрасная пуделиха Чара. Много есть всякого в социальных сетях. Но фейсбучный блогер Ермолин неповторимо обаятелен: по теме, по жанру, по интонации. Он делает из блогинга хорошую, умную, добрую прозу.

ЕВГЕНИЙ ЕРМОЛИН, критик, блогер, однофамилец

ОТ АВТОРА

Мне посчастливилось — со мной всегда рядом жили собаки. Помню себя совсем малышом. И тут же лохматое, кургузое, маленькое существо. Это Тузик. В доме моей бабушки он появился где-то в конце тридцатых. Прожил во дворе, в конуре, почти всегда на цепи, на суповых ополосках и хлебных корках долгих 22 года. У него была смешная для собаки страсть — он любил часами лежать на спине, уставившись в звездное небо. Это первым подглядел мой дед и, смеясь, называл его звездочетом. А потом и я устраивался с Тузиком перед конурой, и мы оба долго смотрели на небо. Был ли Тузик счастлив? Конечно. Но только тогда, когда все были в доме. Разлуку, особенно с хозяином, моим дедом, он переносил как большое собачье горе. Даже когда хозяин всего-то уходил на работу. Однажды в дом приехали люди в вонючих шинелях и увели хозяина. И настали черные дни. Дом обходили как чумной барак. Лишь ночью кто-то сердобольный приносил к воротам завернутые в газету хлеб, яйца, холодные котлеты или оставлял кастрюльку супа. И тогда Тузик, неизменно поднимавший ор в любых других случаях, когда чужой приближался к воротам, тут лишь взлаивал негромко пару раз. И бабушка уже знала, друг побывал у порога. Как Тузик сообразил не поднимать шума, поди догадайся. А потом пес исчез. Его долго искали. В моей семье тогда было немало тяжелых потерь. Но и эта была заметной. Бабушка ходила днями, звала его, расспрашивала встречных — городок маленький — вдруг видели. Потом догадалась. И действительно — серый комок терся возле городской тюрьмы. По ночам он выдавал там концерты — выл и подлаивал. Когда дедушка вернулся через четыре года, он рассказал, как был тронут, когда однажды в камере, после жесткого допроса, под утро услышал голос Тузика. Я бы мог много и долго еще рассказывать об этом маленьком существе, которое было и кануло в никуда. Это когда и бОльших-то существ мы не поминаем. И о нем бы уже хватит. Добавлю только. Когда бабушка принесла Тузика домой и стала прилаживать ему ошейник, заметила, что он, ошейник, закрепленный навечно на одну и ту же дырочку, свободно болтался на шее песика. Тот, оказывается, всегда мог унырнуть из своего хомута. Но две вещи держали Тузика на страже нашей семьи — звездное небо и нравственный закон внутри него. Когда я, посмеиваясь, сказал это бабушке, она задумалась. «А знаешь, — сказала, — в этом нет ничего смешного».

Теперь несколько слов о книге. Наверное, это дневник.

Почему сомневаюсь? Потому что отсутствует стройная хронология, присущая этому жанру. Скажу сразу, здесь много чего отсутствует. Единый сюжет, тематическое единство, дисциплина стиля, «мораль сей басни» … Написалось как написалось. А вернее сказать, написалось как шагалось. Ведь сложился текст из шагов. Я его не кропал, согнувшись над «клавой» — я его вышагивал. Перенести эти «шаги» на бумагу или на экран компьютера — дело техники. Все главное сочинилось на улице.

При соавторстве карликового пуделя Чары.

А почему все-таки дневник? Потому что здесь есть события, люди, животные и многое другое, возникшее именно из ежедневных наблюдений. Ну или почти ежедневных. И дневник этот я вел на площадке Facebook, менее всего предполагая, что сочиняю какое-то произведение, достойное отдельного издания. И сейчас не уверен в том, что мой текст заслужил высокое право называться книгой. По сути своей, это воздушный встречный поток — мыслей, впечатлений, наблюдений, событий. Потому он и сопротивляется какому-либо упорядочению. Так, перетекая из года в год, несется по временам года. По одним и тем же. Как по кругу. Я даже абзацы лишний раз стараюсь не ставить, не желая хоть в малейшей степени подсказывать читателю, где мысль уже закруглилась и можно перевести дух. Пусть и вас ведет этот поток, как ведет он и по сей день нас с Чарой. Может, он будет вам интересен таким, каким стал интересным для нас.

***

Пошел первый раз гулять со своим щенком карликового пуделя. Настолько в первый раз, что даже имя еще ему не придумали. Нам навстречу сосед со своим красавцем Артемоном, королевским пуделем. «Вот, — говорю радостно, — карликовый пудель!» Сосед взглянул на черный прыгающий клубок и сказал: «Нет, это у вас что угодно, но не карликовый пудель». И пошли они дальше. А мы остались. Я смотрел вслед красивому, модно стриженному пуделю и его статному хозяину и все не мог оторвать взгляда. Потом глянул вниз. Там, покачиваясь на кривых ножках, стоял щенок с опущенной головой. Выглядел он виновато, даже хвостиком не вилял. Я посмотрел на него и полюбил еще больше. «Не переживай, — сказал я ему, — карликовее не бывает». И мы пошли гулять.

***

Нам повстречалось самое страшное, что только могло привидеться щенку — ирландский волкодав. Громадный длинноногий пес, головой размером с моего щенка. С алым, свисающим из зубастой пасти языком. Ему было много лет. Он шел вялой, старческой походкой. Поравнявшись с нами, опустил голову и лизнул Чару. Язык полностью накрыл ее голову. Какое-то мгновение казалось, что ее проглотили. Но вот из-под языка выползли вытаращенные глазенки, а затем и челка, вставшая дыбом. Не сбавляя шага, ирландец проследовал дальше. За ним, раскланявшись с нами, хозяин-старик. Потом я заметил, что этот важный пес лобызает каждую, попадающую ему навстречу собачонку. Уверен, он вообразил себя Папой Римским и полагает своим долгом никого не обидеть отказом в благословении.

***

У кошек интересное отношение к моему щенку — завидят и садятся, поджидают. Вид при этом скучающий. Чара приближается на полусогнутых. Тянется носом и тут же получает быструю оплеуху. При этом кошка не шипит, не выгибает спину, она вообще не тратит никаких эмоций на кудрявое существо, продолжает сидеть, не меняя позы. Я все жду, когда опыт оплеух перерастет в осторожность, но картинка повторяется раз за разом. Хорошо бы разок получить не мягкой, а когтистой лапой, для науки. Но кошки не люди, они ни при каких обстоятельствах не превышают уровень необходимой самообороны.

***

Мой щенок обожает человечество. К первому встречному с распахнутой душой. Весь его куцый щенячий опыт говорит, что люди — лучшие собаки. Сегодня утром Чара наткнулась на предмет своего обожания, лежавший без движения в кустах. Подбежала ко мне и стала всем видом показывать — там такое! Ну, пошел. Прежде сонной артерии о жизни в теле возвестило замешанное на спирту дыхание. Я попытался придать телу более удобное положение, но оно, не открывая глаз, внятно послало меня гулять дальше. Щенок был в восторге, он влюбленно смотрел на алкаша, взглядывая и на меня, как бы призывая порадоваться — мол, смотри же ты, какая прелесть, лежит себе, никого не кусает! Нет, ну до чего же прекрасно оно, это человечество!

***

Опять щенок и я встретились с тем самым соседом, что не признал в Чаре породу. Хотя тщательно стараемся избегать с ним встречи. «Пудель, — сказал хозяин, — это — квадрат, а вы — прямоугольник». И пошел, считая тему исчерпанной. Это было нечто новое, о чем ни я, ни мой уже восьмимесячный щенок не знали. Какое-то время мы ковыляли молча. Потом я сказал: «За то время, что мы знакомы, я вывел породу — «любимая собака». И показал руками как это, примерно, выглядит — так и так. Получился прямоугольник. Чара подпрыгнула и чуть не укусила меня за нос. Что, трудно квадрат показать!

***

Щенка покусал большой барбос. Ну, как покусал — хватанул за ухо. Но Чара еще не умеет различать укусы — с ней так обошлись впервые. Если б умела говорить, наверное, сказала бы, что ей откусили голову. И вот она лежит в углу, смотрит в стену и нет предела ее разочарованию в этом мире. Я сел рядом и успокаиваю: «Ничего, с уха только все начинается…». И вдруг она вскочила и ну лаять на меня. Типа на фиг мне нужна твоя правда. Ничего, привыкнет. Я же привык.

***

Вода, снег сверху. Вода, снег снизу. Матовое пространство вокруг. Собака после пяти минут прогулки встала, как крестьянская лошадка у трактира, и ни туда, ни сюда. Встал и я. Природа подчинила и уподобила нас себе. Так мы и стояли, превращаясь в снег, воду и матовое пространство. Морок утренней прогулки мы стряхнули с себя только дома. Чара спросила меня: «Что это было?» — «Весна», — ответил я.

***

Чара любит гонять голубей. Гонять кого-либо другого у нее не получается. Голуби не то чтобы разлетаются при ее появлении, а так — расступаются. Но и этого достаточно, чтобы пуделишка возвращалась ко мне с видом крутого охотника. Однажды она влетела на всех парах в стаю ворон. Те даже не расступились. Только ближайшая тюкнула нахаленка в лоб и вернулась к своим делам. Ошеломленная, Чара еще какое-то время сидела на земле. Но ко мне уже подбежала бодрая, с веселым хвостиком. Весь ее вид говорил: «Да это голуби не той системы попались».

***

«Да пойми же ты, наконец, эта твоя душа нараспашку, готовность в каждом видеть друга — не просто смешны, но и опасны. Хорошо, если в такой открытости углядят только амикошонство, плохое воспитание. А если агрессию? Сегодня люди больше поверят в твой злой умысел под маской добродушия, чем в твою искренность». Чара слушала меня внимательно, тараща глаза и высунув на бок язык. Но я не уверен, что она поняла меня до конца.

***

Впервые мы с женой надолго оставили Чару — уезжали в гости к сыну, в другой город. С ней осталась добрая женщина. Но собака почти все время лежала на моей кушетке и блестела глазами. Думаю, ее терзала самая обидная мысль — меня разлюбили. А для кого, скажите, она не самая обидная?

***

Как гололед, так подбираем с Чарой старушек. Хорошо, когда все обходится возвращением в вертикаль и отряхиванием. Как нынче. А то и «скорую» приходилось вызывать. Чтобы не стать жертвой гололеда, надо соблюдать всего лишь одно правило (все хорошие правила состоят из одного пункта): 1. Увидел сомнительное место — обойди его. Не тешь себя надеждой, мол, обойдется, не в этот раз. Мгновение — и ты уже в жизни совсем другого качества. Поэтому знай, ты обходишь, хотя бы и за квартал, не пять метров опасного пути, а пять месяцев больничной койки, костылей, тоски, нудного бессилия и боли. Бабушка, которую мы сегодня подняли, ухватила меня за руку и давай допытываться: ой, я не шейку бедра сломала? Я авторитетно сказал, что ничего она, похоже, не сломала. Оказывается, ее мать сломала в гололед шейку бедра в 70 лет и потом еще 20 лет провела в инвалидном кресле. Дочь, которой самой уже под 90, жутко боится этой травмы. Боится, а срезает дорогу засадными тропинками. Мы с Чарой подивились на старушку.

***

Гуляя, наткнулись с Чарой на остов снеговика. Недели две назад его слепили детские и взрослые руки, и он уверенно занял место в нашем дворе. И вот перед нами грязно-белый ком, уже утративший голову и туловище. А вокруг ни белого пятнышка, а даже наоборот — зеленая, хоть и прошлогодняя трава. «Держись, брат, — сказал я убывающему снеговику, — уже летят на рысях белые снега, сверкают в ночи их серебристые клинки, вот-вот дрогнет оборона грязно-зеленых и будет верх белых. Тебе бы только ночь простоять да день продержаться». И мы пошли дальше. Но пошли не одинаково. Я, обремененный горьким опытом несбывшихся надежд, тяжело швыркая валенками в калошах. И Чара, на четырех веселых и быстрых лапах. Она, забегая вперед, взлаивала в радостном предчувствии завтрашнего дня. А предчувствия, надо сказать, у моей собаки всегда радостные. И у всего мира будущее только радостное. В том числе и у этой кучи грязного снега. Над которой ее хозяин что-то бормотал по стариковской привычке.

***

Чара не любит, когда на прогулке кто-то отвлекает меня от нее. Она непременно, выждав минут пять, отстает, пристраивается за деревом и оттуда выглядывает одним глазом. Знает, вот сейчас я обернусь, всплесну руками: «Батюшки светы, а Чара-то где?» И ну вертеться во все стороны. Эта картина так ее радует, что она покидает свое укрытие и уже открыто, нетерпеливо переминаясь, любуется паникой хозяина. Наконец, мой взгляд упирается в пропавшую собачку, и я изображаю великую радость. К этому моменту и восторг Чары достигает пика — она срывается с места и несется ко мне с хвостиком-пропеллером, расплескивая уши по сторонам — «Вот она я! Лови!» И прыгает прямо в руки. Сидя на руках, посматривает на человека, отвлекшего было меня разговорами, победительно. Мол, знайте свое место, господин хороший. И гуляйте себе дальше, без нас.

***

Наткнулись на птицу неизвестной нам породы. Она лежала на снегу, раскинув крылья. Я тронул ее — зашевелилась. Подняли, отнесли в подъезд, положили на подоконник. Обратно пойдем — заберем. Может, выходим. А пошли — нет на том месте птички. Форточка открыта. Улетела. Во как! И вспомнился, как это со мной нередко водится, «аналогичный случай». 1982 год, Центральная Атлантика, авианосный крейсер «Киев». На шкафут, на растянутый брезент, падает птица с растопыренными, почти голыми, без перьев, крыльями. Истекает кровью. Кто-то из боцманских прибирает ее к рукам. Птичка крупная, костистая. Еле жива. Только открывает и закрывает клюв. Мы подходим с лейтенантом Олегом Белевитиным. Он говорит матросу: «Неси за мной». Идем в медблок. Там доктор берет океанского бродягу и начинает над ним колдовать. Сидим в предбаннике. Открывается дверь, заходит начпо бригады — старший на борту. У него желудок больной. Спрашивает — занят? Ага, и честно поясняем, птицу чинит. Капитан первого ранга садится с нами и молчит. Через неделю Карлуша, так назвали птичку, уже жрал за обе щеки и был любимцем боцкоманды. Док сказал — молодой альбатросик. Когда вошли в Средиземку, он как-то незаметно улепетнул от нас. Да, вот, вроде, была холоднющая война. И я в самом что ни на есть центре этой войны. Но вокруг меня были нормальные, добрые парни. Никакой ненависти к кому бы то ни было, тем более к животным, я на этом могучем орудии убийства не встречал… Прошли годы. Нет уже моего друга Олега Белевитина. Нет того капитана первого ранга, умер сразу по возвращению в Североморск. Да и многих уже нет на этом свете. А Карлуша, наверное, все еще парит над Атлантикой. Альбатросы из всех морских птиц непревзойденные долгожители. Парит и высматривает под крылом огромадную посудину. С добрыми ребятами. И не находит.

***

«Ага, ага, даже так?» Доктор, не отрываясь от заполнения какого-то толстого журнала, поддерживал мой рассказ о самочувствии Чары немногословно, но доброжелательно. Нас привела к этому Айболиту небольшая ранка на задней лапе, образовавшаяся от рассыпанной по тротуарам соли. Ничего страшного, но лучше перестраховаться. «Интересно, интересно…» — это доктор. А я — подхватываюсь и рассказываю про другие случаи хромоты, хрипоты и прочей меланхолии скучающей в углу Чары. Консультация платная, деньги внесены, чего же теряться. И доктор такой внимательный попался. Поддакивает: «Да, знаете, бывает, да, да…». Я разворачиваю картину реабилитации. Доктор кивает головой: «Можно и так… Попробуйте…». Отчаявшись разговорить эскулапа, выдумываю, что в Израиле такие ранки исцеляют за один сеанс ультрафиолетовым лучом. «Да ладно?» Удивил. Доктор впервые оторвался от писанины. Посмотрел на меня секунду и тут же вернулся к прежнему занятию. Покинули клинику мы в добром расположении духа. Правда, доктор хоть и осмотрел ранку, но почему-то не обработал, как ожидалось. Да ладно, сами не безрукие. К тому же у нас есть чудная меховая обувка. Зато получили консультацию квалифицированного медика. За какие-то две тысячи.

***

Пса породы ка-де-бо зовут Локо. Он ходит в зелено-красном свитере зимой, а летом в шейном платочке того же колера. Этого грозного парня выгуливает десятиклассник Слава и четверо его друзей. Они шествуют плотной группой и редко кому уступают дорогу. Нам с Чарой с некоторых пор уступают. Было это в прошлом году. Повстречались мы с фанатами «Локомотива» на узкой дорожке в сквере. Их построение — с Локо впереди и свитой по бокам — ровный, уверенный ход, поднятые головы, их, как бы скользящие поверх суетного мира, взгляды — все говорило о том, что судьба наградила нас встречей с избранными. И тут бы, как все, соскользнуть на обочину, принять позу восхищенного смирения, да только моя Чара вдруг рванула к Локо и лизнула его в нос. Могучий пес от такого, как бы сказать, «здрасьте вам», так и присел, словно мертвой рукой обнесенный. Чарка же еще чуток попрыгала на его широкую грудь и побежала дальше. Вслед за ней, сквозь расступившуюся свиту проследовал и я. Можно сказать, дуриком проскочил. Так обрели мы с Чарой высокое право переть напролом при встрече с высокочтимым Локо и его свитой. Причем пес, едва завидев Чару, садится поудобнее, предвкушая, но напрасно — ветреная пуделиха моя больше безешки не раздает. Пробегает мимо, даже взглядом не одаривая.

***

Схлопотал замечание. Дело в том, что, не полагаясь на память и зрение, я, гуляя с Чарой, здороваюсь со всеми собачниками, с кем только не сведет случай. Впрочем, делаю это — здороваюсь первым — и в лифте, и в подъезде, и у мусоропровода. Хотя бы и без собаки был человек. Меня не убудет, зато не обнесу своим «здрасьте» знакомого. Да и незнакомого, думал я до сегодняшнего дня, уж, как минимум, не обижу. Но вот останавливает меня хозяин фокстерьера, сухопарый мужчина лет 60, с коим я раскланялся, и говорит такую речь: «Мы с вами не знакомы, а вы, я замечаю, уже не первый раз вынуждаете меня с вами здороваться. Неужели вы не понимаете, что вламывайтесь в личное пространство чужого для вас человека? Не понимаете, что это неприлично? Вы, немолодой уже товарищ». Я извинился, и мы разошлись.

Чара заглядывала мне в лицо, пытаясь понять, чем я навлек на себя такой строгий и раздраженный голос. Поразмыслив, я сказал ей: «И поделом». И тут же поздоровался с надвигавшейся из сумерек фигурой.

***

Повальное увлечение шагомерами — приложениями для айфонов. По двору сейчас мало кто ходит, тем более праздно. Всех вынесло за периметр — на аллею общей протяженностью 4 км 143 м. Ходят быстрым шагом, собаки только поспевают, если коротконожки, а длинноногие вперед забегают, оглядываются довольные — им такой марафон в радость. В конце прогулки собираются в кучку и кумекают — сколько кто накрутил, с какой скоростью, какие килокалории сбросил. Особый сбор по утрам. Это отчеты за минувшие сутки. Упрутся головами, только и слышно: «Пять тысяч… Двенадцать тысяч… Шагов или метров? Так не путайте… У Рекса прирост три с половиной…». По привычке идентификация по именам собак. У них своя табель о рангах: кто накрутил больше ста км в общей сложности — сотники, кто тысячу — тысячники… В воздухе витает субординация, пока не обретшая четкие формы. Того и гляди взносы начнут собирать и резолюции выносить. Я зову их шагунами. «Шагуны вы мои, шагуны», — пошучу, бывало, следуя мимо. Замолкают, сектанты. И я уже чувствую отчуждение. Но мы с Чарой не очень-то грустим в единоличниках. Нам этот колхоз «Вместе весело шагать» не нравится. Это ж надо, говорю я Чаре, так испоганить прогулки с собакой. Она согласна. Она редко когда со мной не согласна.

***

Однажды кот Савва, молочный брат Чары (вместе из одного блюдца молоко лакали), улучил момент и сиганул в приоткрытую дверь на лестничную площадку. И надо ж такому случиться, что как раз в этот момент не очень умный пятиклассник Саша, пролетом выше, рванул петарду. Когда ахнуло и дым рассеялся, Савва уже был дома, в самом глухом углу, за диваном. И сколько потом мы с Чарой не объясняли коту, что мир состоит не только из глупых пятиклассников, Савва раз и навсегда оставил попытки раздвинуть границы своей городской среды обитания. «Не так ли и мы порой, — сказал я Чаре, — возводим свой личный горький опыт в степень необсуждаемой истины?»

***

Сидим с Чарой в скверике напротив школы. Веет мартовский снежок, пасмурно, тихо. Вдруг на стадион выбегают ребята. За ними шествует физрук. Ставит на столик магнитофон, включает и над стадионом и его окрестностями звучит голос Владимира Высоцкого: «Друг, оставь закурить, а в ответ тишина…». Школьники начинают разминаться. Мы смотрим на них и поеживаемся. Кругом еще снег, а они в одних трениках и футболках. Сам любитель Семеныча в теплой аляске и вязаной шапочке. Мы с Чарой не выдерживаем. Подходим к железной ограде, подзываем физрука. Молодой парень подходит, но неохотно: «Чево надо?» — «Молодой человек, — говорю я, — предупреждаю вас как доктор — на следующий день половина этих ребят слягут с температурой. Отвечать будете вы, я об этом позабочусь». Мои последние слова Чара сочла нужным подкрепить многозначительным «гав». Парень какое-то время молча смотрит на меня, что-то соображает. Чувствуется, ему есть что мне сказать. Придаю своему лицу максимальную насупленность. И побеждаю. Парень молча уходит. Потом что-то говорит трясущимся физкультурникам, и они несутся в школу. Высоцкий обрывается на словах: «Если хилый — сразу в гроб». Мы с Чарой возвращаемся грустить на скамейку. Поймав на себе взгляд честной подружки, не выдерживаю: «Ну, не доктор, не доктор я. Что ж, иногда и соври, если это полезно для здоровья».

***

В этот понедельник, среди бела дня, тонул на Черном озере, что за кольцевой дорогой, доктор технических наук, автор сорока двух изобретений в области авиатехники, профессор авиационного института и хозяин болонки Фани.

Сразу скажу, тонул да не утонул. Как говорится, ничто не предвещало… Пошел проститься с апрельской лыжней. В свои 70 лет строен, крепок, жилист — волейболист и лыжник. Вот лыжи и привели его на середину пруда. Лед под ногами разошелся, и профессор оказался в ледяной воде. День рабочий, вокруг ни души. С одной стороны лесок, с другой пустыри. Но одна живая душа все-таки рядом вертелась. Это престарелая Фаня. Скулит, топчется. Подскочит к краю полыньи, лизнет красную руку хозяина и отскочит. Профессор признался мне, может и стоило орать во все горло, но боялся напугать Фаню. Прошло какое-то время пустых барахтаний, и он решил экономить силы. При этом грудью пытался надламывать лед, двигаться в сторону берега. Но страшно медленным был этот ход к спасению и в какой-то момент он понял, что смерть может его опередить. Уже и апатия накатила, и нега по телу прошла, и никаких рук не чувствовалось. Может и отошел бы наш ученый ко дну, да только вдруг вскричал от страшной боли в руке — это его кусала раз, другой Фаня. Вскинулся он, как в последний раз, грудью на лед и лед его удержал. И когда пополз — держал… Такая вот история. И все-таки конец у нее печальный. К вечеру того дня умерла его спасительница. Старая была, семнадцатый год шел. Видать, выложила все свои наличные силенки. До последней крошки. Ну, и нервный шок. Чем я мог утешить профессора? Только и сказал: «Она умерла счастливой».

***

В парке Кусково снимается кино из давнишней жизни. Сцена дуэли. Один в штатском, при котелке, при бакенбардах, другой вроде как гусар. Долго топчутся метрах в двадцати от барьера, воткнутой лыжной палки. Вокруг откуда-то набралось море зевак, это с утра-то, в понедельник. Идет тихий спор, Пушкин этот с баками или нет, и были тогда лыжные палки или нет. А если были, то какой фирмы. Но тут раздается команда «Мотор!» и дуэлянты начинают сходиться. Встали, замерли. Тишина мертвая, слышно, как хвоя падает на снег. Толпа не выдерживает. «Руку подними! Да не ту!», «Боком надо, боком!», «Не спеши, Пушкин», «Курок-то не взведен!», «Давай!»… С кресла вскакивает режиссер и кричит: «Стоп! Стоп! Мать вашу, уберите кто-нибудь этих идиотов!». Но убирать зрителей некому, видать, никого не наняли, экономы. И, побушевав, режиссер садится в кресло. Вернувшиеся в исходную, дуэлянты начинают вновь сходиться. Какое-то время народ держится, молчит. Но кто-то не выдерживает: «Да прикрой грудь-то…». И сразу: «Локоть выпрями…», «Боком, боком надо!»… Смотреть на это все нервов не хватает. Пошли с Чарой прочь. «Понимаешь, — говорю я Чаре, — в бок попасть труднее, чем в открытую грудь. Так и надо идти боком. Нет, прется побивахом, грудь нараспашку. А потом удивляемся, что хороших поэтов мало». Чара посматривает на меня со вниманием, вздыхает. Тоже переживает.

***

Шли с Чаркой из лесу, с грибами. На встречу Миша Д., московский асфальтовый магнат. С двумя охранниками. Бодигарды в черных костюмах, в белых рубашках с галстуками. А сам дал себе послабление — опростился до посконной рубахи и лаптей, правда, бутиковых. Я ему: «Привет, Миша». Он кивнул. Один охранник осмотрел мой кузовок. Другой было сунулся ощупывать на предмет оружия. Я отшатнулся. «Да ладно, — сказал Миша. — Сосед же. Бывай, Юрьич. Пока, Чарка». И они пошли дальше. По грибы.

***

Ворона следила за нами издалека. Когда мы с Чарой сравнялись с могучим кленом, на нижней ветке которого она сидела, окрестности огласило раскатистое «Каррррр». Моя пуделиха даже присела от неожиданности. Я же, продолжая путь, весело отозвался: «Кар-Каррр». Сделал несколько шагов и получил сильный удар по макушке. Когтями и крыльями. А сбоку с клювом на перевес уже заходила вторая ворона… Как я мог забыть, у них же сейчас слётка. С ними не шути — птенцов опекают. Когда мы, тяжело дыша, заскочили в подъезд, Чара нервно тявкнула мне в лицо. «Ты права, — сказал я, — видимо, мое „кар“ означало что-то обидное для ворон». Взгляд моей собаки выразительно говорил: «Никогда не пользуйся словами, значения которых ты не знаешь».

***

Дозик — совсем беспородный. Он прожил восемь месяцев в квартире наркомана Саши. Тот собачку не выводил на улицу, благо она ростом с кошку. Наверное, Дозик совсем бы зачах в ядовитой атмосфере, но тут Саша загремел на пару лет. Собачку взяла его тетя. Мы с ними иногда встречались. Сначала пожилая женщина злилась на Дозика, потом терпела, потом полюбила. А тут Саша собрался выходить и объявил, что заберет собачонку. Собака ему была не нужна, но он хорошо знал сестру своей матери. Запретил ей видеться с Дозиком, и потекла у бедолаги прежняя жизнь. На женщину было жалко смотреть. А тут встречаем радостную, с Дозиком на поводке. Все, говорит, уладилось. Обменяла свою двушку на однушку — а зачем мне две комнаты! — и выкупила Дозика. И ведь как удачно, однушка в этом же районе.

***

Мою Чару разлюбила собачья тусовка. Не вся, но… С некоторых пор у нас повелось гулять с мячиком. Чара сразу от подъезда бежит с ним в зубах и никого вокруг не видит. Признаться, мячик я придумал, чтобы отвлечь пса от изрядного обнюхивания весенней территории. Мало ли. А получилось так, будто моя пуделиха возгордилась и бегает мимо разных там Тоней, Шреков и Тубиков с неким социальным вызовом. Мне это объяснила владелица бобтейла Бумбанелы. «Владимир, — сказала уважаемая в наших кругах дама, — извините, но ваше университетское образование не стоило бы так выпячивать».

***

«А ваша собака какой национальности?» Дама, задавшая мне этот вопрос, была молода и элегантна. На руках она держала, как я первоначально подумал, йоркшира, правда, на редкость модно ухоженного. Волосы длинные, шелковистые, с золотистым отливом. Это я про собачку. Но и хозяйка тоже ничего блондинка. Она смотрела на меня с улыбкой, и я понял, что со мной шутят. «Национальности, — сострил я, — американской». Едва взглянув на Чару, дама сказала:

«А моя Марфуша русская. Так и порода называется — русская салонная. Мы с мужем считаем, что у русского человека должна и собака быть русская». Признаться, я онемел. Даже междометия в голову не приходили. «А уж держать нынче собаку американской национальности…», — дама посмотрела на меня строго и ничего не сказала. Но я и так понял. Не дурак. Дома, едва разув Чару, кинулся к компу. И точно, есть такая порода — русская салонная! Значит, не приснилось. А Чара уже возилась с рыжим Саввой, за пятый пункт которого я бы не поручился.

***

У одинокой и тяжело больной сорокалетней Инессы лечащий врач — такса Клава. «Вы не поверите, — говорит женщина, — Клавка спасает меня уже седьмой год». Семь лет назад Инессе диагностировали смертельный недуг и отвели год, от силы два. И пошла она в свои четыре стены дожидаться исхода. А потом у ней появилась Клава — рыжая, вертлявая такса. Кто-то подарил. И вот уж пятый год — сверх срока. Инесса свято верит в «целебную ауру» собаки, в силу ее «биополя», в «старания ее души» и пр. И в этой вере ее поддерживает весь двор. А что еще остается делать, если лекарства, самые необходимые, съедали бы всю пенсию вместе с субсидиями. В месяц через ее руки проходит только 7450 рублей. Я как-то попытался «прицепить» ее к благотворительной программе одного благотворительного фонда. Но в последний момент она отказалась. И очень решительно. «Я уверена, — сказала мне Инесса, — как только у меня появятся деньги, Клавкин дар пропадет». Что на это ответишь, когда из всех возможных средств спасения тебе доступно только одно — твоя собака.

***

Зашли нынче с Чарой в глухое место и в момент оказались в окружении пяти злобных бездомных псов. Чара, едва завидев стаю, сиганула ко мне на руки. И на том умыла лапы — мол, давай, Вова, дальше сам, не дамское это дело со всякими хулиганами воевать. Вид у нее сразу стал отсутствующий, даже скучающий, уставилась в облака. Собаки хоть и были явными бродягами, выглядели упитанными и уверенными в себе. Все как на подбор здоровенные. Видать, старый парк их кормит и бережет. В таких ситуациях бывать мне приходилось. Самая худшая — это когда меня с трехлетним сыном окружила стая бродячих псов. В безлюдном месте, в сопках Заполярья. Тогда Господь послал отделение морячков, срезавших угол на пути в баню. Нынче морячки не предвиделись. А кудлатые архаровцы, глухо порыкивая, сужали круг. И что-то волчье сияло в их глазах, в низко опущенных холках, замерших хвостах. Медленно отступая, я прижался спиной к дереву. Никаких других вариантов, кроме как отбиваться ногами, у меня не было. И чем бы все кончилось, не знаю, но вдруг в кармане оглушительно всей мощью первых аккордов «Эгмонта», бетховенской увертюры, грянул айфон. Псы отпрянули всего-то на шаг, но мне этого хватило, чтобы нагнуться и схватить палку. Стая не то, чтобы испугалась, она просто потеряла кураж. Переглянулись разбойнички и растворилась в кустарниках. Да и то сказать, не с голодухи же помирали. «Вот, — сказал я Чаре, переводя дыхание, — люби классику, дорогая». Чара посмотрела на меня как-то равнодушно. И чуть ли не зевнула. Драматизм момента прошел мимо нее. Еще не было случая, чтобы я ее не защитил. У моей подружки просто нет опыта алармизма.

***

Среди публики, гуляющей с собаками в нашем дворе, есть один дядя, с которым я всегда согласен. Это, назовем его Дмитрий Палыч, человек с серьезными психическими отклонениями, что он любит удостоверять справкой из психдиспансера. И когда он берет тебя за лацкан пиджака и, уперев в твою переносицу два бешеных буравчика, спрашивает, например, что ты думаешь о выносе Владимира Ильича Ленина из мавзолея, ты незамедлительно отвечаешь: «То же самое, что и вы, Дмитрий Палыч». Сообщай я этому, весьма физически крепкому мужчине, каждый раз свое истинное мнение по актуальным вопросам внутренней и внешней политики, то, боюсь, ходил бы с Чарой как Щорс — «голова обвязана, кровь на рукаве». Дмитрий Палыч очень быстр на расправу с оппонентами. Это знает весь двор. Поэтому с ним всегда и все согласны. Вот думаю, существенный недостаток интернета в том, что туда валит общаться народ без справки от психиатра.

***

С ковриком в руках в лифт зашла дама. Как только он поехал вниз, дама стала встряхивать коврик. Мы с Чарой расчихались. Как бы испытывая неловкость от своих действий, дама сказала: «Давно лежит у дверей и хоть бы кто встряхнул». Потом вышла, взяла почту и поехала с ковриком вверх. Мы стояли с Чарой и смотрели ей вослед. Никаких подобающих слов у нас сразу не нашлось. Выйдя на улицу и жадно задышав свежим воздухом, я хотел было сказать собаке традиционное: «Бывает». Но подумал и ничего не сказал. Потому что такого не бывает, чтобы в лифте вытряхивали коврики. А вот было. Везет нам с Чарой на редкие явления.

***

Шарпея Якова мы с Чарой всегда обходим стороной. Завидев Чару, он ложится, вытягивая лапы, как лягушка, и вертит хвостиком. Моя огибает его метрах в трех и при этом никогда на него не смотрит. А нынче случилось нечто. Яков как обычно растянулся на нашем пути, пролив морду на лапы, а Чара, не сворачивая, наступила ему на голову и прошла по спине. Как по бревну. При этом, как всегда, смотрела куда-то поверх рыжего. Ни я, ни хозяйка шарпея такого цирка не ожидали. Не ожидал и Яков. Он ожил только тогда, когда Чарка уже спрыгнула с него и семенила дальше. Быстро поднялся и глухо, коротко тявкнул. Кажется, от восторга он не мог дышать. Уже дома я спросил собаку: что это было? Она ничего не ответила. Она и меня порой игнорирует.

***

Гуляли в парке и нашли под ногами связку ключей. Обыкновенное колечко, а на нем пять разновеликих железок. Время утреннее, безлюдное. Понятно только одно, потеря недавняя — совсем сухие. «Все одно гуляем, — сказал я Чаре, — так пойдем поищем растеряшу». Тоже, видать, с собачкой прогуливался. Через пять минут встретили старичка с ленивым бассетом. «Вот, — говорю, — кто-то ключики обронил». Показал ему связку. Старичок оживился: «Тут дама прошла. Давайте догоним». Стали догонять. Со скоростью ленивого бассета. Через полчаса, как ни странно, догнали. «Нет, — говорит, — дама. Не мои». Старичок уже к другим тянется. Не теряли? Нет, говорят и те. И к третьим неутомимый шлепает. Они, мужчина и колли, отмахнулись сердито и дальше пошли. Так, приставучей группой, бродили часа два по обширным просторам Кусковского парка. Мы уж с Чарой и не рады были, что нашли эти ключи. Не рады были, если честно, и энергичному дедку с его неимоверно замедленным бассетом. Проще было бы тащить за собой бревно. Притомившись, сели на скамейку. Я достал ключи и стал рассматривать, примеряясь, а не закинуть ли их на середину пруда. Глянул и старичок. А потом вдруг стал хлопать себя по карманам, таращить глаза и наконец крикнул: «Оспаде Есусе, а ключики-то мои!». Интересное это время — старость. Все можно. Можно два часа ходить по слякоти, под мерзким дождем, и предлагать первым встречным ключи от своей квартиры.

***

«Уберите со скамьи вашу собаку!» Да, есть такая с нашей стороны вольность — Чара садится рядом со мной на скамейку. Правда, у меня в кармане в пакетике платочек, которым я после нее протираю скамейку. Отказать Чаре в удовольствии посидеть со мной в пустынном скверике и поглазеть на звездное небо, этого сделать я не в силах. Она привыкла к таким посиделкам еще с дачной лавочки, когда была совсем щенком. Да, так вот, меня просит убрать Чару со скамейки пожилая дама, худощавая, в черном пальто до пят и в черной же вязанной шапочке. Я вскакиваю с извинениями, достаю платок, смахиваю-протираю. Потом мы перебираемся к следующей скамейке. Дама садится. Я, неленивый человек, подсчитал количество скамеек в сквере, открытых моему взгляду, — четырнадцать. И все пустые. Кроме нашей. И той, где теперь сидит дама. Какой пустяк, а так много говорит о человеке. О характере, упрямо пронесенном через всю долгую жизнь.

***

«Лучше бы я не выходил из больницы», — вздыхал, поглаживая голову лабрадора Викентия, старик Л. Ф. Дома его ждала беда — исчезли старинные настенные часы фирмы Мозер. Часы его детства. Единственная вещь, знавшая его давно ушедших родителей, да что там — прадеда знали. Часы продала жена. Надо было платить за операцию и уход. Он понимал, жена так поступила от безысходности, но не мог смотреть на темное пятно на обоях и томился от тишины, особенно в полдень. У часов был глубокий, тягучий, мягкий бой. И ход стрелок Л.Ф. тоже различал. Они своим размеренным тиканьем говорили: «Не бойся, не бойся, не бойся…». Как в детстве. С этим и засыпал. А еще любил ощутить в ладони медную, весомую гирьку, и ту, и другую. И на донышке одной из них его отец, еще молодым, нацарапал инициалы будущей жены — Н. В. И вот часов в доме не стало. От горя старик уверил себя, что и его времени не стало. Так, шелуха добирается.

А тут приехал к старикам правнук из Нефтеюганска Костя. Отругал, что ни про операцию, ни про деньги ничего не сообщили. Потом глянул на потухшего деда и сказал: «Не горюй, старче, вернем тебе твоего Мозера». «И что вы думаете, — говорит Л.Ф., — приносит Коська третьего дня часы. Мои! Точь-в-точь мои, только правую башенку успели отломить. Я едва в обморок не упал. Такой был праздник!» Посидели, помолчали. Я переживал радость старика как свою. Тоже к старым вещам привязываюсь. Вот. А потом слышу: «Да, а часы хоть и древние, а не мои». «Инициалы?» — догадался я. Он кивнул. И сразу сник. Косте он ничего не сказал, так и уехал тот в уверенности, что дед подмены не заметил. «А все-таки хорошо», — вздохнул Л. Ф. А что хорошо, пояснять не стал. Но мы с Чарой, подумав, с ним согласились. Хорошо, когда просто хорошо, а что хорошо — неизвестно.

***

Пенсионер Герасимец не любил свою собаку. Терпел. Жена, умирая, наказала кормить и выгуливать Мамуку. И тот честно выполнял наказ своей Марии. А что старый ротвейлер был старику не в радость, видел весь двор. Гуляли они всегда как бы порознь. Хозяин вышагивал, погруженный в свои думы, по дорожке. Пес ковылял где-то сбоку, метрах в десяти. Друг на друга не смотрели. Мы так с Чарой не можем. Если я задумаюсь и какое-то время не оглядываюсь, то она забегает вперед, становится поперек дороги и сердито на меня смотрит. Мол, ты что, а вдруг бы потерялась? Герасимец, судя по всему, потерять своего Мамуку не боялся. Он выходил из подъезда, не глядя на собаку, и возвращался, не глядя. А однажды, будучи нелюдимым и немногословным, выдавил-таки из себя фразу по случаю смерти таксы Глаши: «Собака и есть собака. Что по ней убиваться». Единственно, когда зажигались глаза старика, это при виде своей машины — вечно молодого «Опеля». Гладил капот авто и говорил: «Вот моя собака». Стоявший рядом Мамука угрюмо рассматривал свои лапы. И вот заболел пес. Какое-то время еще выходил гулять, волоча лапы. А потом и вообще не встал. Видели, как Герасимец нес собаку в машину. Потом укатил. «Поехал Герасимец топить свою Мамуку», — невесело пошутил химик Виктор. Но мы ошиблись. Пенсионер с того дня только и делал, что мотался с болящим по ветклиникам. У пса обнаружилось какое-то сложное заболевание позвоночника. Наконец, сделали операцию. Мы все удивлялись, откуда у бедного пенсионера деньги на все эти вояжи и бесконечные процедуры. А операцию, поговаривали, вообще делал немецкий доктор, специально приглашенный. Прошло месяца два, и мы снова увидели во дворе хозяина и ротвейлера. Мамука не гарцевал, конечно, но топал на своих четверых. «А где ваша железная собака?», — спросил пенсионера кто-то из наблюдательных. «Пешком полезнее», — ответил тот. И они побрели, как всегда, соблюдая дистанцию и не глядя друг на друга.

***

К нам подошел малыш и сказал: «А у меня тоже есть собака» — «Какой породы?» — «Вевнетка». Пришли домой, а в голове все вертелась эта «вевнетка». Полез в интернет. Нет такой породы. Позвонил другу-собачнику — тоже не слыхал. Вечером пошли гулять. У подъезда встретились с хозяином «вевнетки» и его мамой. Спрашиваю: «Как тебя зовут, сосед?» Отвечает: «Вавион». Да что ж такое! Но мама разъясняет: «Ларион». А, говорю… И мы пошли гулять. «Так-то, Чава», — сказал я Чаре и засмеялся. Она хмыкнула. Хозяин вевнетки, Вавион, нас уже не мог услышать.

***

Сейчас видели с Чарой падающую звезду. И вот ведь, знаешь, что никакая это не звезда, а так, пылинка из космоса, сгоревшая в нашей атмосфере, а фантазий. Чего-то вдруг стало жалко вечность. Мгновению дано сверкнуть звездочкой на небе, а ей — никогда. Лежит, раскинулась, невидимая в своем беспредельном пространстве, и шевельнуться не смеет, знак какой подать, чтобы заметили на земле, закричали: «Смотри, смотри вечность пролетела!» Не заметят, не закричат. И ни одно живое существо даже хвостиком не вильнет, хоть коснись она своей незримой дланью его мокрого носа. Так думал я, запрокинув голову в небо. Рядом, как всегда, подражая мне, тянула мордочку к звездам Чара. И вдруг вздрогнула, чуть отпрянула и, чихнув, завиляла хвостиком. Вечность ее коснулась.

***

«Цара, Цара, ох, она мине узнает! Как шшинок скачит». Маленькая старушка ласкает прыгающую на нее Чару. Когда отходим, мой товарищ по утренним собачьим прогулкам, хозяин пуделихи Мары, спрашивает: «Что за говор?» Я предположил — вятский. Надо же как-то подтверждать свое университетское образование. Но предположил не твердо. А тут как раз на встречу специалист, хозяин таксы Хорея. Помнится, он когда-то отрекомендовался филологом (не Хорей, а хозяин). Изложили ему предмет разговора. Я, как мог, передразнил старушку. «Вятский говор», — не дослушав меня, сказал филолог. Я распрямил плечи. «Надо же, — уважительно посмотрел на него хозяин Мары, сам химик по образованию. — А как же это вы так определяете?» — «Видите ли, — ответил наш образованный собеседник, — тут все просто, этим говорам присущи такие основные языковые черты, как смычно-взрывное образование задненёбной звонкой фонемы…». Мы хором сказали: «Как интересно» и учтиво раскланялись. Когда отошли подальше, я сказал химику: «Теперь вы поняли, с каким интересом я слушаю ваши былины о катализаторах и катализах?» Чара громко тявкнула. Не удержалась. Ей эти лекции по химии во где!

***

Сижу на скамейке. Чара стоит рядом, смотрит на уточек. К нам приближается молодая дама с мальчиком лет шести. Слышу он спрашивает: «Можно? Мам, можно?» Наверное, хочет погладить собаку. Дети любят Чару, а она их. Всегда радушно позволяет себя потрогать и даже немного потрепать. Пара поравнялась с нами и мальчик, сделав шаг к пуделихе, вдруг пнул ее. Удар пришелся под ребра и был болезненным — собака взвизгнула. Пнул и тут же отскочил под мамино крыло. Мама засмеялась, взяла его за руку. И они пошли дальше. Чара смотрела на меня. Ее взгляд спрашивал: «Укусить?» — «Нет, — ответил я тоже взглядом, — не стоит. Жизнь укусит».

***

Погуляли с Мананой Георгиевной и ее болонкой Викой. Но расстались на этот раз слегка рассерженными друг на друга. Впрочем, это я — слегка. Старый педагог, кажется, не слегка.

Заговорили на тему «интернет и школа». Я сказал, какой это подарок классным руководителям — аккаунты учеников. Заходи, читай, анализируй. Манана Георгиевна возмутилась: «Владимир, вы это серьезно? А вас никто в детстве не учил, что заглядывать без спроса в чужие дневники неприлично?» Самой постановкой вопроса и тоном мне дали понять, что и клочка для компромисса в этом вопросе для нее нет. Нравственный авторитет Мананы Георгиевны для меня непререкаем. Но я заупрямился. Говорю, аккаунты, странички в сети — территория открытого доступа. Это не дневник из-под подушки, или из портфеля тайком тырить. А науку использовать интернет в работе педагога надо, говорю, преподавать отдельной дисциплиной в педвузах. «Вы, — сказала ледяным голосом учителка с сорокалетним стажем, — забываете, что любое вторжение в личный мир подростка возможно только в его присутствии и с его согласия! Этика педагога…». В этот момент я увидел, как ей тяжело дается общение со мной. И, зная о ее больном сердце, вежливо раскланялся со словами: «Простите меня, Манана Георгиевна, вы абсолютно правы». Но, отдаляясь от заслуженной учительницы Российской Федерации, я все же сказал Чаре: «Этично, не этично! Это у нас с ними цацкаются, а надо, как в старину в Турции — заглянул в аккаунт, видишь, что преступник вызревает, и — с головой в чан!» Чара смотрела на меня вопросительно. Она «Джентльмены удачи» не смотрела.

***

«Слушай, Чара, — сказал я собаке, — зачем ты водишь дружбу с этим шалаберником Коксом. У него даже имя подозрительное». Чара и ухом не повела. Бежит, грациозно пружиня, спинка прямая, мордочку вытянула прямо по курсу. Она такая. В ее личную жизнь не лезь. А залезть охота. Кокс, метис неясных кровей, образ жизни ведет асоциальный — мотается свободно по району. Его хозяева, муж и жена Мухины, живут на первом этаже. Через окно выпускают собаку, через окно впускают. Остальное время водку пьянствуют. Мне Кокса жалко. Но тревожит, что хорошая девочка, из приличной семьи что-то находит в таком типе. Ее компания — шпиц Эрик, йорк Даня, такса Глаша. А вот пролетает мимо них, если впереди где-то этот кудлатый, неухоженный Кокс. А мы как не выйдем, он тут как тут. Вроде случайно, вроде и на нас не смотрит. Ну, я-то папаша тертый. Не хочется давить на Чару. Она тонкая, все сама понимает. Дам ей время самой отличить зерна от плевел, истинное от настоящего и так далее. Как учит современная педагогическая наука.

***

Как известно, есть зимний дурак, а есть летний. Мне же посчастливилось водить знакомство с дураком демисезонным. Вот он подзывает Чару, протягивая ей какую-то конфетку. Моя собака из чужих рук ничего не берет и уж точно не интересуется конфетами. Она подходит к человеку из вежливости. У ней, замечу, врожденное уважение к любому человеку. Только потянулась к конфете носом, как она взорвалась бумажной мишурой. Обычная хлопушка — дернул за веревочки, она и бабах. Чара испуганно отскочила. А шутник заливисто расхохотался. Если бы Чара умела говорить, она бы спросила: «Дядя, вы дурак?» Как мальчик Сережа. Человек этот, несмотря на солидный возраст, патологически глуп. Делать ему замечания, что-то втолковывать, да и сердиться — пустое. Мы знакомы лет семь. И у меня было достаточно времени убедиться в этом. Но, что интересно, он всегда в отличном настроении, никогда ни на что не обижается. А еще — любит любую погоду, любое время года. И, знаете, этим он мне симпатичен. Наверное, сказывается то обстоятельство, что вокруг меня очень много людей невеселых, отягощенных какими-то напряженными думами, да просто сердитых. Вот и радуешься моему демисезонному весельчаку.

***

«Можно погладить вашу собачку?» Девушка склонилась над Чарой. «Можно, — говорю, — а для чего же она еще предназначена?» Осталось во мне это фантомное ощущение, что с девушками непременно надо пошутить. Та погладила терпеливо замершую пуделиху и пошла себе дальше. Чара, не взглянув на меня, побежала вперед. Все мои попытки подозвать собаку ничем не увенчались. Она даже не поворачивала головы. Начинаю идти я, снимается с места она.

Останавливаюсь. Она стоит, но смотрит вперед. Игнорирует. Все ясно — обиделась. Сел на скамейку и начал извиняться: ну, прости, глупость сказал, ты, конечно, не только красавица, но и умница, ты предназначена для многого — охранять дом, искать мои тапочки, играть с мячиком, гоняться за бабочками, делать все, что захочешь, ты — личность! Ну, прости меня! Чара поворачивает ко мне свою мордаху. Встает и медленно подходит. Садится рядом. Простила. Беда мне с этими девами.

***

У шпица Чапика обнаружили патологию митрального клапана. Нужна операция. И она стоит денег. У хозяйки Чапика кроме пенсии — ничего. Все это она рассказывает нам ранним утром. Собралось собак штук семь. Чапик стоит в сторонке, чуть покашливает. И Чара не лезет в общую кучу, как всегда. Держится рядом с дружком детства. Показываю ему сушку — семенит ко мне, встает на задние лапы и тянется своей рыжей бурундучьей мордочкой. Слышу уверенный баритон хозяина овчарки Инги. Старый моряк, мой приятель. Он говорит так: «У нас тут две тысячи народу вокруг живет, собак за сотню будет. Короче, шапку по кругу! Анна Николаевна, вы координатор. Объявление я распечатаю, Наташка, Катя вам расклеить». Закипела работа. Это утром было. А сейчас, вечером, вышли с Чарой — хозяйка Чапика снимает со столба объявление: «Он у меня деликатный был. Вот, ушел, чтобы никого не беспокоить». Не успеваем. Часто, не успеваем.

***

Идем по аллее парка с Пыжиком и его болонкой. Как зовут болонку, не запомнил. А Пыжиком его мысленно прозвал еще зимой, когда он хвастался во дворе новой пыжиковой шапкой. Чара, всегда чутко улавливающая симпатии и антипатии хозяина, эту пару не любит. Что выражается в дистанции — бежит далеко впереди и не оглядывается. Поравнялись с рабочими-озеленителями. Сажают молодые клены. Пыжик подходит к одному из них: «Ну-ка, Будулай, дай-ка лопату». Это у него манера такая — обращаться к незнакомым работягам как ни попадя. Нашего дворника Рахима может назвать Абдулой, Чингисханом или, вдруг, Максимкой, но никогда — Рахимом. Парень в оранжевой куртке протягивает ему лопату. «Прямее! — прикрикнул Пыжик на другого, что держит ствол дерева, — Прямее, говорю!» Кинул земли на четверть лопаты и отдал инструмент обратно. Победно посмотрел на меня: «Вот так-то. Сына сделал, дом построил, а теперь и дерево посадил. И не обязательно самому упираться». И заколыхался округлым пузцом. «Надеюсь, — сказал я, — хотя бы с сыном по-другому было». С тех пор, завидев нас, сворачивает в сторону. Что нас с Чарой совсем не огорчает.

***

В Кусковском парке мы с Чарой увидели настоящего волка. Его держали в какой-то сложной упряжи два мужика. Третий управлял светом. Четвертый держал сбоку щит. Пятый вертелся с фотоаппаратом. Фотосессия серого на фоне старинной усадьбы. Пошли дальше, а мне вспомнилось… «Сиди!» — сказал дядька. А как тут сидеть, когда к тебе в лодку запрыгивает волк. Мы возвращались с рыбалки. В эти дни, когда река разлилась по всей округе, рыбачить было, честно говоря, глупо. Пустыми плыли. На клочке невесть чего, то ли плывуна, то ли затопленной коряги переминался с лапы на лапу волк. Крупный, матерый. У нас дома, во дворе, был охотничий пес Урман, так он и до холки зверюге не достал бы. Похоже, у зверя что-то было с лапой. Он держал ее на весу. Да и выглядел истощавшим и ослабленным. Волк не искал спасения у человека. Он понимал, человек ему — враг. Потому, лишь глянув на нас моментом, отвернулся. Мимо ли проплывут, саданут ли огнем — их дело. Дядя, старый охотник, человек немногословный, всегда принимавший решения сам, подгреб к зверюге и тот несколько неловко, но сразу прыгнул в лодку. Сколько он простоял на трех лапах в окружении воды, неизвестно. Но, судя по тому, как его колотило — долго простоял. Дядька сидел на корме, тихо поджимая «Вихрь». Я же умостился на носу, закрывшись телогрейкой. Волчара сначала топтался туда-сюда, потом присел на дно. Сказать, что он расслабился, да ни Боже мой. Его широкая, лобастая морда ни разу не опустилась на лапы. Желтые глаза не мигали. Было понятно, сунь ему руку — отхватит. Дядька мне пригрозил: «Сиди, зимогор, не дергайся!» Подогнал лодку к сухому берегу. Только она ткнулась бортом — волк тут же шмыгнул вон. Чуть припустил на своих троих, да вдруг остановился. Смотрел на нас. Он не понимал, как это — от таких двух, пахнувших бедой существ, да вдруг спасение. Несмотря на лапу, он был в своей силе, мог задрать любого из нас, но стоял и смотрел на лодку и двух людей. Ему что-то открылось. Что? Что-то… Мой дядя, мой любимый, давно умерший дядя сказал тогда: «Пусть живет». И этот его наказ я никогда не нарушил. Пусть живут…

***

«Съездил сейчас в Ашан, накупил продуктов на десять тысяч. Потом к приятелю, он черную икру толкает всего по 7 тысяч за баночку, люблю. Купил вот жене на 8 марта вазу богемского стекла, цветы заказал, букет привезут утром с курьером. Сверху пару тысяч и никаких забот. Удобно. Сейчас поеду Петьке, — он кивнул на бульдожку Петру, — немецкие ботиночки покупать». Попрощался с нами и пошел, потянув за поводок белобрысую упрямицу. Мы, трое пенсионеров, угрюмо рассматривали своих четвероногих босоножек. А те завороженными взглядами провожали уходящую Петру. Воцарилось молчание. И надо было бы что-то сказать для приличия, но темы не находилось. «Ладно, — сказал бывший главный техник местной ТЭЦ, а ныне пенсионер, как сам себя окрестил, „дворового масштаба“. — Пойду». Старушка колли поднялась за хозяином. «Так, о чем это мы?» — попытался я как-то реанимировать беседу, которую мы вели, когда к нам подошел хозяин Петры. «Ни о чем», — не очень вежливо ответил другой пенсионер, бывший майор-ракетчик, проживающей с женой, дочерью и малюткой-внучкой в двухкомнатной квартире. И, свистнув свою двортерьершу, удалился сердитым шагом. Мы с Чарой остались одни. «Ты любишь черную икру?» — спросил я собаку. Она перебрала лапками и что-то пискнула, в смысле — не очень. «И я не очень. Так в чем же дело?!» И пошли мы домой.

***

У меня над головой с утра до вечера идет рабочий процесс. Чара забилась под стол, лапами морду прикрыла. И уже не лает. Чего лаять, когда своего лая не слышишь. Судя по долбежу, сверлежу, визгу пил и мощному мату, со стапелей готовятся спускать «Гото Предестинацию», первый линейный корабль русского флота. Будь там что-то иное, ей−богу, давно бы уже поднялся туда с огнеметом. Но мысль о том, что терплю ради великого дела, утишает мою ярость и заставляет лишь сопереживать — успеют ли к 27 апреля, как установил Государь? Нынче стоим с соседом на лестничной площадке, погоду обсуждаем. Смотрю, поднимаются четверо бородатых мужиков, на плечах корабельная пушка. «Последняя, — спрашиваю, — пятьдесят восьмая?» — «Она самая, батюшка, — отвечает один, — она родимая». И посветлело у меня на сердце — скоро, значит, конец. А сосед и ухом не повел, все про похолодание талдычит. Ему-то что, не над его головой мощь Российского флота закладывается.

***

В твердом уме и ясной памяти, будучи ни в одном глазу, я встал на гироскутер. Уговорили ребята, с которыми по вечерам гуляем с собаками. Они так лихо носились вокруг школы, что любопытство над трезвым расчетом взяло верх. Человек не тупой, я усвоил короткий инструктаж и водрузился на доску. Сначала одной ногой, потом второй, постоял столбиком, втянув живот, и качнулся вперед… В сущности, ничего хитрого. Главное для таких, как я, не разгоняться. Чара бежала сбоку, завернув голову в мою сторону, и заполошно лаяла. Потом мы с ней долго сидели на скамейке в тихой аллее, и я переживал свои новые ощущения. Что-то подобное, наверное, испытал мой далекий предок, впервые вступив на плавающее бревно. Оказывается и так можно передвигаться! Ни по возрасту, ни по здоровью, ни по деньгам мне уже не было дороги на эту орбиту. И все же я там побывал. И к великому множеству транспортных средств, коими пользовался во всю свою жизнь — от самоката на подшипниках до атомной подводной лодки — прибавил и это чудо техники. А весь вид Чары говорил: «Ну, Вова, я уже было простилась с тобой!». Ничего, смешная собака, мы еще полетаем. Мы еще удивим старушек на скамейках. И самих себя.

***

Девочка Катя, хозяйка йорка Кути, рассказывает мне, какой нынче «жуткий дефицит ветеранов». А вечера мужества проводить надо. Учительница обещала даже какие-то немыслимые блага тому, кто приведет на майские участника войны. Катя не без намека добавляет, что учителя на возраст фронтовиков смотрят сквозь пальцы. А что, надеть форму, кортик нацепить, надраить значок «За дальний поход» и пойти поведать юной поросли, как топил вражеские субмарины в северных морях. Надо выручать старых друзей по собачьим прогулкам. Однако удержался. Пусть седин прибавится.

***

9 мая. Раннее утро. Гуляем с Чарой. Вдруг откуда-то вывалился пьяненький мужичок. Согнулся в поясном поклоне, чуть не упав, и прочувствованно сказал: «Спасибо, батя, за Победу!». Нам с Чарой понравилось.

***

В электричке Александров — Москва мы с женой и Чарой ехали с симпатичной молодой парой. Они старались говорить необременительно для окружающих, но все же мое чуткое ухо различило английскую речь. Нетрудно было догадаться, что наши соседи интуристы. Одежда нынче ничего не скажет, но вот некоторая робость в движениях и какая-то легкая настороженность во взгляде выдавали в них уроженцев нездешних мест. А неожиданные крики коробейников вообще заставляли их вздрагивать и панически замирать в ожидании насилия. Словом, по всему было видно, что путешествие в русской электричке было для них авантюрой, сродни приключениям в пампасах. На подходе к Москве, когда вагон заметно опустел, парочка перебралась на теневую сторону. И мы тут же обнаружили на сиденье кошелек, выпавший из заднего кармана мужчины. Не мешкая, дабы не быть заподозренным в двусмысленной нерасторопности, я взял предмет и отнес его владельцу. Мое появление было встречено едва ли не испуганным взглядом обоих чужеземцев, но, увидев кошелек, они тут же засветились радостными улыбками. Я учтиво ответил полупоклоном и вернулся на место. Когда сел, увидел, что мои случайные попутчики оба стоят и смотрят на меня все с теми же сияющими лицами. Привстав, я поклонился. Они помахали мне руками и еще какое-то время ловили наши с женой взгляды, дабы одарить благодарными улыбками. Столь преувеличенную реакцию на достаточно простое действо я объяснил Чаре тем, что по каким-то причинам от нас ждали другого — я должен был кошелек прикарманить, а Чара интуристов — покусать. Как славно, сказал я собаке, когда это в твоих силах — не оправдать недобрые ожидания.

***

Идем с Чарой пустынной аллеей парка «Радуга». Мечтаем (мы любим мечтать). Вдруг откуда-то вылетает пацан на скейтборде. Несется прямо на нас. За ним вываливается некто в униформе. Кричит: «Держи его! Держи, уйдет!». Парень, лет тринадцати, пролетает мимо нас с вытаращенными от ужаса глазами. Секунда — и он за горизонтом. «Ну, что же вы! — унимая одышку, начинает укорять меня охранник (а это охранник, судя по надписи на кармане). — Почему не задержали? Вам же кричали!» К нам не спеша подходит прилично одетый господин и говорит: «А он в сговоре. Возьми-ка у него документы». Через минуту выясняется, что строгий господин — пострадавший. В его машину, припаркованную где-то тут, за кустами, въехал «вот этот гаденыш». «А ты, — тычет в меня пальцем господин, — его не задержал. Значит, отвечать будешь ты». Тут тихо подкатывает полицейская машина. Чара замирает в ногах. Она почему-то трепетно относится к служебным авто и людям в погонах. К нам подходит капитан, козыряет, представляется. «Вот, — говорит капитану пострадавший, — этот даже пальцем не пошевелил…». — «Я все видел», — лениво отвечает капитан. И ко мне: «Ваши документы». Посмотрел паспорт, спрашивает: «Ну, что же вы не задержали парня?» — «Знаете, — говорю я полисмену, — у меня с детства такая привычка, не ставить подножку пацану, когда он убегает от милиционера». — «А милиционеру?» — улыбается капитан. Ну, тогда уж и мы с Чарой улыбнулись. Нам вернули документ, и пошли мы себе дальше. За спиной раздался раздраженный голос господина в дорогом пальто. Его перебил ленивый голос капитана: «А почему ваша машина припаркована в неположенном месте? Ваши документы». Чара все время оглядывалась, пока мы покидали место события. «Шею свернешь», — говорю. Капитан ей очень понравился. Влюбчивая она у меня.

***

Он появляется на скамейке в сквере ранним утром. Разворачивает газету «Правда» и читает. В этот час здесь тихо. Никто ему не мешает. Однажды мы с Чарой сели рядом. Зная манеры пуделихи, я хотел было перехватить ее, но не успел, она плюхнулась между нами. Я извинился и стал ее прогонять, но старик проявил дружелюбие и потрепал Чару за холку. Так мы познакомились с Александром Савельичем. Впрочем, что значит познакомились, я и поныне почти ничего не знаю о нем, кроме имени отчества. А еще то, что каждое погожее утро он читает один и тот же номер газеты «Правда» за 9 июня 1971 года. «Вот, — говорит он, стуча пальцем по газете, — в Чили убили министра внутренних дел. Так и до Альенде доберутся». Или: «Второй день летают коммунисты Добровольский, Волков и Пацаев. Сегодня приступили к экспериментам на первой в мире пилотируемой станции „Салют“. Ни хухры-мухры». И смотрит на меня. Я киваю, в смысле, не хухры. Это тяжело больной человек. Его сознание застряло в прошлом, ни шагу за меловую черту 9 июня 1971 года. Он внешне совсем не страшный, тихий, вежливый. Мне сказали, что умом он тронулся лет 20 назад, когда потерял в автокатастрофе жену и взрослого сына. И вот доживает под приглядом сестры, такой же ветхой старушки. Так и не вернутся из этого полета космонавты Добровольский, Волков и Пацаев, погибнув через 22 дня при посадке. Через два года будет убит Сальвадор Альенде. Но для старика они живы. Летают, строят социализм. И нескончаемо звучит речь тов. Кириленко на съезде Монгольской народно-революционной партии. А сегодня случилось маленькое чудо. Когда уже снимались со скамейки, Александр Савельевич положил руку на голову моей пуделихи и тихо сказал: «Чара — человек». Почему чудо? Потому что он никогда ничего не запоминал из нового мира, того, что после 9 июня 1971 года — ни-че-го. И за год нашего знакомства никогда не называл ни меня, ни собаку по имени. Когда мы шли домой, я сказал морде с сияющими глазами: «Чара, ты — человек».

***

Мы с Чарой нередко по утрам встречали на парковой аллее сухопарого бегуна с бородкой и длинными волосами, схваченными на затылке в пучок. Лет шестидесяти, ни больше.

А тут видим его на подходе к нашей новой церкви, в рясе, c рюкзачком на спине и на велосипеде. И он нас узнал. Улыбнулся и даже кивнул. Я шел и думал, что объявись сейчас Иисус Христос, то в Иерусалим он въехал бы не на осле, а на велосипеде. В футболке, трениках и адидасе. И лик имел бы вот этого веселого и добродушного пастыря. Во всяком случае, почему-то нам с Чарой именно этого хотелось.

***

После известной сценки в ООН, когда российский дипломат требовал от английского коллеги смотреть ему в глаза, наверное, неделю собачники в нашем дворе шутили, призывая друг друга смотреть прямо в глаза. В моей жизни были моменты, когда, с разной степенью настойчивости, меня призывали смотреть в глаза. Помнится, того же добивался от меня лейтенант Петров-второй, назначенный дознавателем по случаю пропажи литра шила (спирта) из каюты старпома. «В глаза смотреть, матрос, — кричал он, — в глаза, я сказал! Куда взял, отвечай! В глаза!» Уловив паузу, я сообщил лейтенанту новость из мира науки — нельзя человеку смотреть другому человеку в глаза, физически не получается, можно смотреть только в один глаз, по выбору, в правый или левый. Лейтенант осекся, по всему было видно, что эта информация его несколько смутила. Как так, его, лейтенанта, поправляет нижний чин. Его, отличника курса, и вот уже как два месяца — корабельного офицера. «Товарищ лейтенант, — сказал я. — Ну, попробуйте сами. Посмотрите мне сразу в оба глаза». И я вперил свой наглый взгляд в переносицу Петрова-второго. Тот, немного помявшись, уставился на меня. И тут же опустил глаза. «Да, действительно, — сказал он тихо. — Вы правы». После чего я был отпущен с миром. А через два часа, проходя мимо каюты лейтенанта, услышал грозный мальчишеский крик: «В глаз! В глаз смотри мне, матрос!» Кажется, литр казенного спирта в тот раз так и не удалось отыскать.

***

Сидим с Чарой на скамеечке под елью. Внимаем дачному покою. Вдруг прямо перед носом мелькнула какая-то птица, за ней другая. Взмыли. Мы присмотрелись — ястреб сороку атакует. Она резко берет вниз и прямо на нас. Я аж инстинктивно руки вперед выкинул. Сорока брякнулась метрах в трех. Ястреб просвистал над нами и ушел за горизонт. Сорока сразу выпрямилась, встряхнулась и тоже сиганула, в другую сторону. «Вот, — сказал я Чаре, переведя дух, — умному и когти не нужны».

***

«Мальчик, — сколько тебе лет?» «Двенадцать, — ответила за него мама. — Что вы хотите от моего сына?» Они сидели на скамейке в скверике и напряженно смотрели на меня. Мальчик только что, ничуть не скрываясь, выстрелил из духового пистолета в Чару. «Духовка» игрушечная, пульки — пластмассовые шарики. Если только угодить метров с трех, то ощутимо. Мне знаком этот тип оружия. Ситуация никак не драматичная, хотя для меня и не комичная. Это неприятно, когда в твою собаку не то что стреляют, но даже целятся. А она стоит и простодушно смотрит в ствол, виляя хвостиком. Короче, я вспылил. Кто меня знает, уже замер в ужасе. «Мальчик, — сказал я. — Ты свой выстрел сделал. Теперь очередь за Чарой — так зовут мою собаку». Они молчали, ожидая дальнейшего развития моей мысли. Я повернулся к Чаре. Она все поняла. Опустив голову, тихо зарычала. «Пли», — крикнул я так, что у проходившей мимо старушки выпал из рук зонтик. Чара вскинула морду и гавкнула. «В воздух!» — сказал я. Мать и сын смотрели на нас ошарашенно, даже не улыбаясь. Не стали улыбаться и мы. Повернулись и пошли дальше. Много погодя, я все-таки счел нужным сказать Чаре: «Ты опять стреляла в воздух. Учти, великодушие становится трусостью, если никогда не наказывать порок». Она вздохнула, но ничего не ответила. Ну, не любит моя собака дуэли. Что тут поделаешь.

***

День выборов. Идем с Чарой, а нам навстречу знакомый по собачьей площадке. На груди типа жетона «Я проголосовал первым!» Как первым, спрашиваю, голосование идет уже четвертый час. «Не знаю, — говорит, — выдали. Да вы не спешите, у них там целое ведро».

***

Взяли моду гулять в дождь. Мы придерживаемся с Чарой того мнения, что погода — не капельки да снежинки, а наше настроение. Оно хорошее и любая погода в радость. Нынче забрели под вековые дубы Кусковского парка. Сверху накрапывает, снизу парит и — ни души кругом. Нега позднего мая. Вдруг из кустов выскакивает мужчина лет сорока, по виду бегун за здоровьем. И сразу к нам: «У вас есть с собой смартфон… или что-нибудь… ну, телефон…». Возбужден до крайности. Мама дорогая, не кончается ли кто в кустах от инфаркта. Телефона у нас нет. Спрашиваю: «Что? Где? Ведите…». Хоть и не спец, но кое-что первичное знаю. Он как-то странно заозирался, потом кинулся обратно в кусты. Мы за ним, и Чара сразу залаяла. В голосе ее читались тревога и сострадание. Выскочил на полянку и там на дереве, на уровне плеч увидел белку. Она, словно прилипнув к стволу, как-то нелепо трепыхалась одной лапой. Когда подошел поближе, увидел, что вторая попала в зажим между двумя тонкими стволами, то ли случайный, то ли кем-то раскинутый под силок. Глаза полные ужаса и боли. Сразу стал помогать зверушке, осторожно пробуя лапу на себя. И тут на меня вдруг накинулся этот физкультурник: «Не трогайте! Нельзя! Отойдите! Дайте телефон!» — «Да без «скорой», сами освободим», — пытаюсь я вразумить несчастного (так переживает). «Не надо освобождать, — не унимается тот, — сначала я сделаю селфи. Это же редкий снимок! Себе перекину…». Ну что ж, послали мы с Чарой доброго человека подальше. А Чара мои слова еще и веско закрепила клацанием своей страшной челюсти. Потом белку отнесли в домик зоотехников парка. У них там свой ветеринар дежурит. Приличный этот парк, Кусковский. Нравится он нам.

***

На даче Чара носилась по периметру как пограничная миноносица с вьющимися на ветру ушами-вымпелами. И горе нарушителю госграницы — лая не оберешься. Возвращалась к нам на веранду, сияя победительным взглядом. А тут облом — нечто на двух тонких ножках, но с огромным клювом, вдруг не сигануло в сторону, а уперлось, изготовилось тюкнуть Чару в лоб. И тюкнуло бы, не выручи пуделиху природная прыть. Через мгновение она уже сидела у меня на коленях, часто дышала и тряслась от пережитого ужаса. Ворона и не думала ретироваться, ходила деловой походкой по участку. Видимо, где-то рядом барахтался ее птенец. Чара, изнывая от затянувшегося возмездия, ждала от хозяина мужского поступка. «А что, малыш, — сказал я уклончиво, — не согреться ли нам стаканчиком-другим глинтвейна в этот промозглый майский вечерок?». И мы пошли к заждавшемуся нас камину. «В этом мире, — говорил я, стараясь как всегда быть предельно доходчивым, — есть тьма занятий, куда более достойных и интересных, чем преследование вороны и ее птенца». Чара ковыляла сзади, мелко потявкивала и, кажется, не во всем со мной соглашалась.

***

«Не, ну дела! Ни фига себе!». Это возмущается мой сосед Вася, здоровый детина лет тридцати. Чего это с утра-то пораньше? Оказывается… Выходит Вася спозаранку, чтобы сгонять на любимом «Мерсе» на рынок. Только было дверцу открывать, а его цап кто-то за рукав. Оглядывается, «старичок-задохлик с какой-то гусеницей на поводке». И говорит ему болезный: «Уберите машину с газона и не смейте большее ее сюда ставить». Вася свои драгоценные слова (их у него и так немного) попусту не тратит — молча берет старичка за талию и переносит в сторону. Только опустил его на землю, как перед своим носом увидел дуло пистолета. Вася в таких делах спец. «Макаров», — сразу определил, — боевой, не травмат». Медленно допятился до машины, открыл дверцу, сел за руль. При этом не отводил взгляд от ствола, дрожащего в старческой руке. Потом закрыл дверцу и включил зажигание. «Не, ну охренеть и не встать, — не столько возмущался, сколько восхищался Вася, — уже пенсионеру слово не скажи, сразу шпалер в нос! Что за времена пошли!» Кто-то спросил: «А машина, Вася, где?» — «Где-где, — Вася дал рифмованный ответ, потом добавил, — на стоянке, где и положено, где». А старичка мы с Чарой знаем. Он из соседнего корпуса. «Гусеницу» его, таксу, зовут Машка. А сам он из бывших военных. Видать, именной в кармане носит. Как тут не вспомнить песню Слепакова про ветерана, «одного оставшегося от своего полка».

***

Не перестаю удивляться коту Савве. Даешь ему что-нибудь вкусное, он берет и относит Чаре. Только убедившись, что собаку это не интересует, съедает сам. Она может подойти к нему, когда он что-то уплетает из чашки. Встанет совсем рядом и смотрит в упор. Тот сразу же чуть отступает и ложится на бок, вытягиваясь, типа, пренасытился, пожалуйте, если это вам интересно. Чара лениво повыбирает что-то и уходит. Только после этого кот продолжает трапезу. Раз в неделю жена кормит их свежей телятиной. И это единственный момент, когда видно, как тяжело дается Савве его галантность. Но и тут он терпеливо пережидает аппетит Чары и только потом, когда она сыта, скромно приступает к своей порции. На даче он пару раз преподносил к лапам красавицы свою добычу, чем вызывал у пуделихи едва ли не обморочное состояние. Быстро все понял и таскал мышей только нам с женой. Они живут вместе уже третий год и характер их отношений не меняется. Кот обожает собаку. Она же его как бы терпит. В дикой природе, думаю, такой Версаль невозможен. Там еда — жизнь. А эти живут с человеком не одну тысячу лет, поднабрались наших манер и демонстрируют свое понимание великодушия и благородства. Да так, что иному джентльмену есть чему поучиться у таких как Савва.

***

Чара не побежала за мячиком. Проводила его полет равнодушным взглядом и не побежала. С ней такое бывает. Понятно, когда набегается, устанет. А то вот так, как сейчас — не хочу и все. А спортивный снаряд, как говорят комментаторы, между тем улетел в самые заросли, пойди его доставай. А были мы в тот вечер немного не в настроении. Без особых причин. По Верлену — от того и хандра, что ни худа, ни добра. Ладно, сказал я, и мы пошли, оставив мячик в дубовой роще. Километра через два я сказал: «Он был хорошим другом, этот маленький, похожий на мандаринку, мячик-пузан, о, как он был предан тебе, как любил тебя, и вот лежит сейчас один в черных зарослях, темно и холодно вокруг, уже чьи-то злые глаза светятся из-под коряги. Милая моя Чара, за что же ты так со мной, почему ты бросила меня?!» — проговорил последние слова и понял, что собаки рядом нет. Она бежала обратно. Я крикнул — назад, стоять! Мне совсем не светило пёхать по пустынному, схваченному сумерками парку туда-сюда. Но пришлось. Чара быстро удалялась по темной аллее. Пока я ковылял, все больше беспокоясь — в этом древнем парке какие только упыри не выползали с наступлением темноты, пуделиха появилась впереди с мячиком в зубах. И что интересно, не поступила обыкновенно — не дала мне его в руки, а всю дорогу до дома несла сама. И дома разжала челюсть неохотно. А после того, как я помыл мячик щеткой с мылом, легла в свой угол и положила морду на спасенного дружка. Она переживала, что чуть было не предала его. Я такие переживания приветствую. Но жена сделала мне выволочку. Ты же знаешь, какая Чара впечатлительная? Чтоб больше не смел портить собаке нервы. И она, как всегда, права.

***

Одна моя знакомая по дачным окрестностям, стиснутая нуждой, завела весной поросенка. Назвала его Шуриком и оборудовала для него сарайчик, потеснив дамский велосипед. Она человек городской, поэтому выращивание поросенка для нее стало истинным испытанием. Опустим эти мучения. Сразу к нынешнему финалу. На прошлой неделе ей выпало счастье — приезжает погостить из Америки сын Александр с семьей. Пять лет как не виделись. Одними материнскими слезами радости встречать не будешь, надо несовершеннолетнего Шурку резать. Всю последнюю ночь, перед тем как порешить поросенка, просидела с ним, проговорив больше с собой, чем с ним. Утром, встретив мужиков с ножами и веревками, пошла прямо из сарая в поле и дальше к лесу. Шла и все читала стихи, она их много знала. Потом обернулась и увидела, что сзади стоит поросенок с оборванной веревкой на шее. «Вот, — говорит она нам с Чарой, глядя на розово-грязного Шурика, который неподалеку подкапывается под изгородь. — Не знаю теперь, как и быть». И мы не знаем. Разве что, никогда не заводите дружбу с теми, кого собираетесь съесть. И уж, во всяком случае, не называйте их именами своих близких.

***

Дача. Июньская лужайка. Чара прижалась брюхом к траве, растопырила лапы, бешено крутит хвостиком. Поза полного подчинения. Подхожу ближе — напротив сидит лягушка, вращая глазами. Проходит минута, вдруг откуда-то между ними сваливается кузнечик. Лягуха в одну сторону, щенок — в другую. Да, Чара мастер запутывать пищевую цепочку.

***

Мой щенок растет и скоро перестанет быть щенком. На даче, ночью, посреди лужайки я лежал и смотрел на персеиды, мелькающие над головой. Чара забралась ко мне на грудь. Молчала и о чем-то вздыхала протяжно. Думаю, она впервые задумалась о своем месте во Вселенной.

***

Чара научилась лаять. Дело было на даче. Она толкала носом теннисный шарик и дотолкала до носа ежика. А, надо сказать, живность моего дачного пространства рассматривает Чару как всем доступное звено пищевой цепочки. Ежик не исключение. Он даже не шевельнул иголками. Пес издал крик ужаса и это оказалось лаем. Колючий драпанул.
И Чара поняла, что своим голосом может двигать предметы. Весь день она облаивала окружающий мир. А ночью прогоняла подушку из-под моей щеки, Луну в окошке, цветы с подоконника… «Гав! -Гав! -Гав!». Ну, ежик! Блин! Встречу, закину на околоземную орбиту!

***

Щенок закрутился юлой, повизгивая. Я видел, как на него спикировала пчела — это был первый опыт нападения с воздуха. «Ничего, — сказал я Чаре, — это был страшный кондор и ты, малышка, вышла победителем». И вдруг вспомнил. Когда мне было пять лет, меня укусил муравьед. О чем мне тогда сообщил мой папа. Каково же было мое удивление, когда, достигнув зрелого возраста, я узнал, что муравьеды на Урале не водятся. Потом меня кусали только собаки. Мой папа давно умер. И меня уже никогда не укусит муравьед.

***

Чара из всего многообразия живности на даче в друзья облюбовала ящерку. Та обычно ловит солнце на ступеньках сарая. Пуделиха ложится рядом, распластав задние лапы, кладет морду на передние и замирает. Наблюдаю их перегляд издалека. Он долгий. Иногда кажется, уснули обе. Вокруг Чары каждый день веселый мир стрекоз, бабочек, лягушек, воробьев, трясогузок и она отвлекается на него, но, завидев тонкую полоску на жаркой деревяшке, все бросает и мягкой походкой идет к сараю. Подходит и очень осторожно касается носом спинки изящной подружки — та недвижна. Чара счастлива. Ее одарила доверием такая незаурядная личность. Умеющая так молчать и не двигаться. Чаре так надоел этот мир укусов, шипений, кваканий, трескотни, прыжков и мельканий. Лежит рядом с ящеркой и хвостиком секундным просит не беспокоить.

***

Сидим в парке. Напротив, на скамейке, пятеро молодых людей, лет двадцати. Каждый тискает свой смартфон. Думал, случайно подобрались. Ан нет, кому-то звонят, и он отвечает: «Слушай, я с ребятами в парке… Давно не виделись». Вон оно что. Значит, старые приятели — «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались». Дальше приглядываемся. Один, не отрываясь, говорит: «А ты что?» И опять тишина. Потом другой: «Не понял, так это она тебе говорит?». Четверо оторвались от аппаратов и смотрят на пятого. «Да е-мое, что тут непонятного!» — и он начинает выстукивать разъяснение. Все тут же утыкаются в свои «машинки». И чуть позже хором: «А…». Видать, дошло. И даже немного хохотнули. Далее — долгая тишина. На выходе из парка Чара столкнулась с дружком Чарликом, задиристым шпицем. Они бросились скакать, прыгать и вертеться друг возле друга. Мне показалось, что Чара резвилась несколько нарочито. Когда мы остались одни, я сказал ей: «Зря старалась, милая. Я и так знаю, что собаки умеют встречаться с друзьями, а люди — разучились».

***

Моя собака наткнулась в нашем дворе на лошадь. Ее это явление так поразило, что она встала на задние лапы и замерла. Только потом, дома, я понял — это был привет родной душе из прошлого. Пуделек приветствовал собрата по цирковому манежу. Но и лошадь смотрела на собаку неотрывно. Они обе в тот момент слышали звуки бравурного марша и вдыхали запах мокрых опилок. Прошлые жизни в животных проявляются всегда откровеннее и ярче. Человек стесняется, сочтут за чудака. А они нет. Моя Чара знает больше меня. Она знает, что жила, живет и будет жить всегда. А я сомневаюсь и в том, и в этом, и в другом.

***

Это случилось на даче. Чара выскочила в ночь и исчезла. Всего-то пошел за дровами в сарай. Уже на крыльце, удерживая подбородком охапку, обернулся и окликнул шуструю. Ответом мне были — непроглядная тьма да дрожь звездного неба. «Чара! Чара!! Чара!!! Мать твою!» Тишина. Припомнилось тут же, как у местных исчезают собаки — то ли волки, то ли мыловары орудуют. От этой мысли похолодел и совсем страшным голосом крикнул «Чаррра!!!!» На мои крики выскочил сосед. В одних трусах, но с двустволкой. Он заорал «ура!» и бабахнул с обоих стволов в небо. Я взял фонарик и пошел вглубь сада, впадая в панику быстрее, чем подобает бывшему офицеру. И, о счастье, из-под лавки в беседке мелькнули две бусинки. Они были преисполнены ужаса. Когда я нес ее на свет крыльца, где заламывала руки жена, Чара лизнула мне ухо. Это означало: если бы вы так не орали и не стреляли, я бы давно пришла домой. Никогда не ори, Вова, если хочешь, чтобы тебя услышали.

***

В нашем обширном дворе стоял могучий тополь. Вчера идем гулять, а на месте великана пень. Оказывается, стар стал, грозил завалиться на бок. Чара долго обнюхивала годовые кольца покойного. Потом мы пошли дальше. Но собака как-то потеряла интерес и к мячику, и к прогулке. И при первом же повороте потрусила к подъезду. Мое настроение понятно. Я люблю деревья, как живые существа. Но что могла почувствовать моя юная подружка? Может, впервые ей открылась конечность всего сущего? Провели вечер вместе. Я вслух читал «Старосветских помещиков». Она слушала.

***

Какой-то богатый на встречи с интересными людьми выдался вечерок. Возвращаюсь из магазина домой и по ходу вижу тело на четвереньках, встать пытается. Взял под локоть, спрашиваю — куда? Опалил мое лицо спиртом: «Туда». Дошли «туда». У подъезда он встрепенулся, достал «кнопку-ключ», сунул к двери и исчез внутри. Что я заметил — поводок для мелкой собаки в кулаке. Ладно, пошел обратно. Метров через триста узрел нервного йорка. Мечется по кругу, ищет кого-то. Ухватил его, понес к подъезду. Как, думаю, узнать код и номер квартиры. Только подхожу, распахивается дверь подъезда и вылетает на меня мощная женщина: «Ой, Рудик, Рудик мой!» Со словами «козел!» хватает найденыша и тут же обратно. А что мне надо? Больше ничего и не надо. Утром найти собаку было бы куда сложней. Когда-то у меня погиб дог, убежавший в ночь. Не встретился тебе, Юта, такой козел, как я. Впрочем, слово «козел» могло быть отнесено и к непутевому Рудольфу. А еще вернее, к его хозяину. Вот с этим не могу не согласиться.

***

«Я, — говорит бабушка, не отпуская мою руку, — люблю вас, которые ночью собачек выгуливают. Раньше-то здесь дружинники ходили, милиционеры. А теперь поставили фонари и думают порядок. Так вот идешь одна-то — страшно. А увижу вас, которые с собаками, успокаиваюсь, даже как-то веселО». Это мы с Чарой переводим через темноту бабушку Арину. Сходила в магазин за хлебом, днем-то позабыла, вот и мы подвернулись. Чара идет рядом. Прислушивается. Вдруг метнулась в сторону и залаяла в темноту. Вернулась, смотрит на меня. Я ей подмигнул. Мол, правильно, надо старушку успокоить. Чарка довольна. А ведь она, бабушка-то, права — благодаря нам, которые ночью собачек выгуливают, планета смотрится как-то уютнее и безопаснее.

***

Вчера с вечерней прогулки вернулся домой грустный-прегрустный. Утратил дорогие для меня часы. Как, где — ничего неизвестно. Долго не мог заснуть, все думал о смысле жизни, о кознях судьбы, о превратностях жития, о человечестве вообще. О последнем думал почему-то дурно. Утром пошли с собакой гулять. Углубились в сквер. Вдруг, вижу, что-то сверкает на солнце, на ветке, рядом с тропинкой. Подхожу на ослабших ногах — точно, они родимые. Кто-то шел утром на работу, увидел в траве часы и подвесил так, чтобы всем было видно. И ведь до 9 утра сколько народу тут прошло, а никто чужую вещь не взял. Вот вам и «козни судьбы», вот вам и человечество в отдельно взятом микрорайоне. «Так-то, — сказал я Чаре, разделявшей радость с хозяином метанием по поляне, — в людей, собака, надо верить».

***

В вагон вошла симпатичная, улыбчивая девушка. «Я автор детских рассказов, вот, пожалуйста…», — и стала показывать две прекрасно изданные книги. «Если хотите, — добавила она, чуть запнувшись, — могу дать автограф». Вагон электрички, доставлявший воскресным вечером от шашлычных костров и пивных бочонков вялых москвичей, угрюмо молчал. Молчали и мы с Чарой. Девушка постояла еще минуту, потом быстро убрала в сумку книги, повернулась и чуть ли не выбежала вон. Я посмотрел в окно, нечто сумеречное наползало из-за лесопосадок, и вдруг хлестанул дождь и со всей злостью забарабанил по стеклам. Какое-то время я таращился на эти буйные осадки, потом передал Чарин поводок жене и выбрался через дремавших соседей. Пошел искать девушку. На пару книг моих капиталов хватило бы. Однако мистика или еще что, но так нигде я и не нашел эту чудесную писательницу. Хотя остановок еще не было. Приехал в Москву с ощущением потери. А что, кого потерял, и так ли это важно, пожалуй, и не скажу.

***

Деревня. Сидим с мужиками на скамейке под рябиной. Вдруг Чара, лежавшая в ногах, глухо зарычала. Ага, идет старуха Сарафанова. Ее тут не любят, а пуделиха завсегда с «обчеством». Вечно у этой дамы канун да ладан, ни одной доброй новости. И нынче сходу: «Слыхали, птицы уж седьмой день не поют. А как девятый настанет, быть войне». Мужички поднапряглись. Но я для Сарафановой слушатель неблагодарный. «Не поют, — объясняю, — потому что об эту пору линька у них. Они замолкают еще с Тихона Утешителя, с 29 июня. Теперь, после Петрова дня первым соловей очнется. На макушку лета оно всегда так». Бабка аж окаменела. Мужики смотрят на меня с уважением — чувствую, мой рейтинг в деревне пошел ввысь. «Вот, — говорю я Чаре, когда идем домой, — сколько все-таки полезного можно извлечь из простого отрывного календаря. Запомни».

***

Нет более печального зрелища, чем городской детский оздоровительный лагерь. Только-только дети веселой гурьбой выбегали из школы навстречу лету. И вот уже они возвращаются сюда колонной по два. В спортзале их ждут раскладушки. В опостылевшем за год буфете все те же размороженные, недоеденные зимние котлеты. А главное (о кошмар!) до боли знакомые лица учителей. «У солдата выходной…» — поют детишки, маршируя под взмахи кулака энергичного физрука. Да, у солдата выходной, а вот у вас, горемычные, и того нет. Мы стоим с Чарой возле железной ограды и нам очень грустно. «Пойдем отсюда», — говорю я Чаре. «Не пойдем, — говорит она, — а побежим». И побежала.

***

Зарядил мелкий дождь. Бежим с Чарой домой. Натыкаемся на одинокую фигуру посреди двора. Хозяин престарелой колли Виты, сам ветхий старичок, бывший профессор МИСИ, Сергей Платоныч, стоит, запрокинув лицо к дождю. «Сергей Платоныч, простынете». Он, не опуская головы: «Какая прелесть, какая прелесть!» Я вспомнил, что и раньше замечал его, стоящим посреди непогоды. И всегда со счастливым лицом. Наверное, когда тебе под 90, плохой погоды уже не бывает. Все в радость. Поскольку все — жизнь. Мы забежали с Чарой под козырек подъезда, оглянулись. Посреди двора, приглушенного сумерками, заштрихованного мелким дождиком, стояла фигура человека и рядом такая же неподвижная фигура собаки. И вот что я скажу вам, друзья, не грустью веяло от этой картины. Нет, совсем не грустью.

***

Чуть на отдавив Чаре лапу, бесшумно промчалась кавалькада мальчишек и девчонок на самодвижущих дощечках. А знаете ли вы, юные лихачи, виртуозы гироскутеров и сегвеев, что такое самокат на подшипниках? Какое это счастье раздобыть хотя бы два играющих на солнце стальных колесика? Держать на ладони это весомое, горячее, пахнущее солидолом богатство? А потом идти в «гаражи» к Сашке-механику и там, за пустяковую плату — рубль всего-то (неделя экономии на школьных завтраках) — и твои колесики обрастают деревом и ты — полноправный владелец Самоката! Дрожь земли, отныне и я твой создатель. По асфальту, да под горку, да в компании таких же счастливчиков. Из далеких глубин детства доносится до меня этот железный грохот, сводивший с ума всю округу. Эх, как мельчают нравы ребятни, думаю я, сидя с Чарой на скамейке и наблюдая неслышный лет самокатов на мягкой резине. Да и хорошо ли это — неслышное детство?

***

Его тещу зовут Фреза Николаевна. Мы еще переспрашивали: «Может, Фруза, Фриза?». «Нет, — говорит без улыбки, — Фреза». С ударением на последнем слоге. Ее никто из нас, владельцев собак, не знает и не видел. Но знаем и видим его, хозяина тишайшего Валениума, рыжей таксы. Высокий, худой, пятидесятилетний мужчина. Знаменит в нашем кругу тем, что имеет обыкновение гулять с собакой долго-долго, часами. И тогда откуда-то сверху можно услышать ее голос с отчетливым металлическим отливом: «Валерий Петрович, не пора ли домой?». Мы все замираем, прекращаем разговоры. Смотрим на него. А он берет на руки Валю, что-то шепчет ему и направляется к подъезду. И ничего-то больше мы не знаем об этом человеке, о его семье, о его теще, а вот, поди ж ты, смотрим ему во след и жуть берет.

***

Замечали, каким неуютом веет от окон без штор и занавесок? А в этом окне на третьем этаже еще и лампочка под потолком без абажура. Давно хожу мимо. До Чары — с терьером Роной и догиней Ютой. И уж совсем в далеком прошлом — с беспородной Умкой. И всегда, во все эти годы — окно без штор и лампочка без абажура. Иной раз глянешь и начнешь придумывать историю комнаты, судьбу ее хозяина. И всегда-то это печальные фантазии. А тут узнаю, совершенно случайно, что живет в этой комнате известный мне человек. Такое бывает в окружении без малого тысячи окон. Наташа, некогда молодая женщина, а нынче шестидесяти лет, хозяйка неизменно овчарок, последнюю из которых зовут Лайма. Наташа была замужем когда-то. Лет тридцать назад. Я помню рядом с ней, тонкой, стройной, высокого, красивого мужчину. И овчарку между ними. А потом он исчез. Мне рассказывали, что уехал в Воркуту, на заработки. Звал ее с собой. Не поехала — куда я из Москвы, на кого собаку оставлю, зарабатывай на шторы, я буду ждать. И стала ждать. Через несколько лет оформили развод, не встречаясь. Он осел в Воркуте, завел там семью. А она и после этого продолжала ждать. А когда ждешь, все кажется временным и занавески вешать не хочется. Так и проходила эти тридцать лет с овчаркой у ноги, с сигаретой в зубах. Так и сегодняшним вечером горит ее окно без штор и лампочка без абажура.

***

Хозяин эрделя ни с кем не здоровается и собаку при расхождении держит чуть ли не в подвешенном состоянии. Взгляд мрачный, лицо неулыбчивое. Это я про хозяина. А песик ничего, излучает общительность. Нынче сорвался с поводка и ну носиться по двору, напрыгивая на всех гулявших сородичей, предлагая всем людям потрепать его за холку. Такой восторг! Хозяин стоял в стороне, монументальный, как башня, издавая какие-то звуки. Видимо, пес все-таки уловил их, нехотя развернулся и поплелся к поводку.

Говорят, собака перенимает черты хозяина — и характер, и манеру поведения, а с годами они внешне начинают чем-то смахивать друг на друга. Но этих мы наблюдаем уже третий год. Трудно встретить в одной связке столь же противоположные характеры. И все жалеют собаку, другого бы ей хозяина. А, может, все это обман зрения, только внешнее? А дома «башня», повесив ошейник на гвоздь, начинает прыгать и скакать по комнате, веселиться без удержу, теребить кудрявого друга. И нет на свете более счастливой пары, чем эта.

***

Нам с Чарой перебежал дорогу черный кот. Я не суеверный, но мы поступили так, как всегда поступают не суеверные люди — сошли с этой дороги и, продираясь сквозь зеленую изгородь, выбрались на другую. Шагов через сто опять — кот, наверное, тот же. Но не перебегает, а сидит, поджидает нас. «Это вызов, — говорю я Чаре, — и не принять его мы не можем». После чего вообще двинулись по неудобью, делая кругаля. Залезли в какие-то колючки, промочили ноги в болотце, но, оказавшись на асфальтовой дорожке, почувствовали себя победителями. Топаем. Впереди что-то чернеет. Пригляделись — ну, блин же кудрявый, котяра! Сидит, грудку вылизывает. На нас не смотрит. Ясен пень, как только подойдем, перебежит дорогу. Ситуацию надо было обдумать. Я остановился и начал думать. Вдруг Чара, уже давно въехавшая в происходящее (она всегда и во все быстро въезжает — пудель же), начала медленно приближаться к этой черной занозе. При том, что обычно держится на дистанции от кошачьего племени. Ей своего дома хватает. Подошла совсем близко, шага на три. Кот ни с места. Сидит, заинтересованно смотрит на пуделиху. Даже хвостом не поведет. Кажется, он улыбается в шикарные белые усы. О чем уж у них был разговор, врать не буду, не слыхал. Но котейка встал, потянулся и лениво пошел прочь, в кусты. Во дворе, вычесывая от репья Чару, я втолковывал ей: «Ты, конечно, на котов впечатление производишь. Но запомни, человек — венец природы. Это он всегда одерживает над природой верх». После чего стал выдирать репейник из своих штанов.

***

Сижу на скамейке в Кусковском парке. Смотрю на свой любимый дуб (ему сильно за тысячу, второй по возрасту в столичных парках). Рядом с ним всегда думается о чем-то хорошем. Думаю в одиночестве. Чара где-то носится от полноты жизни. В начале аллеи показалась пара. Он и она. Идут, взявшись за руки. Утреннее солнце падает так, что ко мне приближаются два видения в золотой, сияющей оправе. Приглядевшись, я узнаю их. Это Зина и Николай. Лет пять назад продавщица нашего магазина взяла с улицы бомжа, и они стали жить как муж и жена. Оборванный, дурно пахнущий бродяга просидел у нас во дворе всю весну и лето. Перебивался подачками сердобольных домохозяек и местных алкашей. У него во весь лоб была татуировка — буква «Х». Говорил, в азиатских степях, где вкалывал семь лет на маковых плантациях, так метили своих рабов хозяева. «Х» в данном случае означала — собственность Хасана. В колонии, где он отбывал за воровство, эта литера сразу бросила его на самое дно уголовного общежития. Били нещадно. Там в тридцать лет он потерял все зубы и оглох на одно ухо. После всех своих мытарств вернулся в родной двор. Здесь он родился, здесь росли с братом. Родители давно померли. А брат продал квартиру и уехал неизвестно куда. В сущности, это было самое родное место для него во всей земле. А скамейка в скверике (днем) и горячая труба в коллекторе (ночью) — домом. Так и сидел он с грязной тряпкой на лбу, а чаще и без тряпки, равнодушный ко всему, необидчивый бедолага. А тут, ближе к декабрю, встречаю Колю рядышком с Зиной. Она тоже здешняя, да к тому же популярнейшая фигура — продавщица винного отдела. Сошлись, значит. Двор сначала однозначно порадовался и за того, и за другого. Потом, видя, что люди живут тихо и прилично, двор заухмылялся, заерзал — ну, краля, нашла по себе урода. В спину алкаши, оставшиеся при своем деле, могли кинуть: «Во, Хе и Бе пошли!». И так далее. Короче, съехали они с нашего двора, обменялись с кем-то. И магазин Зина оставила. И вот прошли они мимо меня. Глядя куда-то вдаль. Тихие, умиротворенные, как после праздничной заутрени. Два счастливых человека, нашедшие покой в этом жестоком мире. Хотел было окликнуть, поздороваться. Да подумал, нужно ли им это напоминание. А, между прочим, на лбу у Коли ничего не было. Чист был его лоб. Никаких следов прошлого. Вывел, наверное. Сейчас это не проблема.

***

Идем с вечерней прогулки. У подъезда, у самых дверей грузовичок разгружается. Кто-то переезжает к нам. Шофер из кузова кричит: «Ну, что стоишь. Лови!» И мне в руки падает огромный узел. Ладно, не так уж и тяжело. И по пути вроде. Пошел к лифту, Чара, несколько удивленно, за мной. Спрашиваю выходящего из лифта мужичка: «Куда?» — «На девятый», — говорит. Ну, поднялись. Вселяются в 79-ю. Здесь когда-то жили старики Юрловы. Еще весной ушли друг за другом. А теперь на пороге стояла молодая женщина, сдувая длинную прядь с потного лица. В майке и обтягивающем трико, она выглядела физкультурницей без весла. Улыбнулась мне, перехватила узел и кинула куда-то вглубь комнаты. Там кто-то засмеялся: «Убьешь, Иришка». Мы с Чарой тихо ретировались, не дожидаясь лифта. Как это славно, вступить хоть одной ногой, хоть на минутку, хоть по недоразумению в счастливую суматоху новоселья. В беспечальную, еще пахнущую побелкой и сырыми обоями, молодую жизнь. Туда, куда тебе уже никогда не будет дороги. По привычке подводить мораль под всякий случай, дабы приобщать собаку к человеческой мудрости, я сказал Чаре, глядя в ее смышленые глаза: «Вот». А больше слов не нашлось. Очень уж многое нахлынуло на меня на лестничной площадке. Так, вместе, улыбаясь каждый своему, мы спустились с Чарой на шестой этаж и пошли домой.

***

Пес и кот на даче. Тридцать соток в их распоряжении. А дальше вся деревня, лес, поля… Но вот уже третий день мотаются друг за другом, не выпуская из поля зрения крыльцо, на котором сидит хозяин, попыхивая голландским табачком. Чара и Савва выпали в один миг, как цыплята из лукошка, из московской квартиры в огромный мир звуков, запахов и солнца. Бабочки, ящерки, кротики, шмели, трава, облака дико оживляют этот мир, как сошедшие с ума обои в городской квартире. И только хозяин примиряет это сумасшествие с их недавним опытом существования. Он на месте и мы — живы. Еще день-два и свобода унесет Савку за пределы ограды, а Чару обучит одинокому созерцанию в дальней беседке. А пока они держатся за меня, как за самый спасительный маяк в неожиданно открывшемся океане свободы.

***

Чара вчера впервые увидела быка. При виде собаки бык наклонил рога и страшно засопел. Кажется, моя подружка до сих пор переживает это событие. Лежит на коврике под елкой и даже не откликается на мячик. Я ее понимаю. Оказывается, мир вокруг населен не только любящими хозяевами и ласковым котом, но и злобными существами исполинских размеров с копытами и рогами. Это открытие ее впечатлило. «Ничего, — сказал я пудельку, — так устроен мир. Рядом с нами живут и такие, которые с рогами и копытами. Никуда не денешься». И мы с Чарой одновременно тяжело вздохнули.

***

Сидеть у костра и смотреть на угасание дня, теперь это занятие для троих. К нам с Чарой присоединился кот Савва. Первые дни где-то шлялся на просторах. Приходил к ночи. А тут уже третий вечер выныривает из-под елки и — к нам на скамейку. Проникается торжеством момента. Замирает. И все три наши морды обращаются к позолоте заката и выглядывают там каждая свое. Нет, что ни говори, идеальной компанией тебя награждает только возраст.

***

Отправились с Чарой купаться на озеро. Уже вышли на проселочную дорогу, как собака забеспокоилась — встала, оглядывается, активно работает хвостиком. Понятно. Это мы уже проходили. Сажусь под куст, Чарку притягиваю на колени. Ждем. Минут через пять из-за поворота, из луговой травы появляется рыжий Савва. Походочка матросская, вразвалочку — иду сам по себе, никого не трогаю. Нас миновал, не повернув головы. Ну, ладно. Пошли и мы с Чарой. Метрах в десяти позади котяры. Километр преодолели под палящим солнцем. Вот уже между сосен блеснула вода. Было возликовали, но рано. Из травы, на самом подступе к сосновой рощице, обозначились собачьи головы — стая рыжего пса, прозванного деревенскими Чубайсом. Нам с Чарой хорошо знакомая. А вот Савве через какую-то минутку предстояло с ней познакомиться. Однако он дожидаться роковой минутки не стал, резко развернулся и в три прыжка оказался рядом с нами. Чара привычно взмыла на правое плечо, Савва тут же сиганул на левое. Двинули дальше. Засадная дружина тем временем совсем себя обнаружила. Стояли семь хорошо упитанных «джентльменов удачи» во весь свой пиратский рост, ничуть не смущаясь человека. И, как назло, ни палки, ни камушка в поле зрения. Самое правильное в таких случаях, а их у меня было немало, когда ничего уже не можешь сделать — ничего и не делай. Иди как шел, ничем не выдавая своего страха. А страх, конечно, имел место. За животинок прежде всего. Репутация у стаи Чубайса была нехорошая. Вожак стоял в центре композиции. Смотрел мне прямо в глаза, подняв могучую лобастую голову. Я чуть скосил глаза, как бы и не наглея, но и не поджимая хвост. Когда сблизились до расстояния броска, пес опустил голову, а потом нехотя уступил тропинку. Мы прошли через эту компанию, ни проронив ни звука. Собаки были уже за спиной, когда Чара не выдержала и тявкнула. Я оглянулся — стая опять улеглась в тени. И только Чубайс стоял и смотрел нам в след. Купались с Чарой самозабвенно. Из воздушного кипятка да в студеную воду! Озеро глубокое. Где-то здесь на дне упокоилась пятая жена Ивана Грозного Мария Долгорукая вместе с санями из свадебного поезда. Савва, чуждый купанию и отечественной истории, дожидался нас на бережку. Потом мы пошли домой. Правда, уже другой дорогой. Хотя, может быть, и зря. Все-таки этот лохматый пират был добрый малый и, похоже, отдавал должное неземной красоте моей пуделихи Чары. А кто ценит красоту, тому и благородство не чуждо.

***

Наблюдаем с Чарой из окна второго этажа как по улице трусцой бежит бык. Здоровый, черный и очень целеустремленный. На шее болтается обрывок веревки. Не знаю, откуда он бежит, не знаю — куда. Улица безлюдна. Деревня попряталась не от быка — от солнца. Но тоже правильно. Сверху нам хорошо видно, что тяжеловес держит курс за околицу. А там луга, лес, простор. Покой, короче, и воля. Минут через двадцать, как он скрылся, на дороге показались три мужика, бежавшие кто с веревкой, кто с дубиной. За ними медленно тянулся фургон для перевозки крупного рогатого скота. Понятно. Хотели спровадить бычка на бойню, да он не согласился. И вот ведь, понимаю всю неизбежность печального исхода, а какая-то надежда, глупая, нерациональная, городская, овладела мной. И когда погоня остановилась на развилке двух деревень и обратилась ко мне, торчавшему в окне — куда, так-растак, туды-растуды, этот побежал? — я махнул рукой в противоположном направлении. Чара смотрит на меня, требуя объяснений моего нечестного проступка. Пытаюсь объясниться: вот почему мы иногда принимает чью-то сторону вопреки логике и здравому смыслу? Почему? А потому. На том и закончил объяснение. Чара тявкнула в сторону простывшего следа. Я ее поддержал: «Беги, приятель, беги!» Может, и по сей день улучшает породу оленей в Мещерских лесках.

***

Чара не разделяет зверских увлечений Саввы. Она любит мячик и тихое созерцание. Вечереет. Сидим у костра. Из тьмы возникает рыжий с мышкой в зубах. За лето мы привыкли к этой его манере — «угощать». Я сказал: «Савва, спасибо, сыты». Чара быстро удалилась куда-то за елку. Савва постоял немного и, не выпуская из пасти свой подарок, ушел в ночь — была бы честь предложена. Он обожает Чару. И очередная мышка — ей. Я заметил, дичь он приносит всегда в присутствии Чары. И всегда Чара удаляется. Ей любое смертоубийство отвратно. Так иногда юноша ищет внимания барышни, не понимая, что он — кот, а она — пудель. С врожденным вкусом и манерами. И не быть им вместе. Никогда природа их не повенчает. Нет повести печальнее на свете. «Чара, возвращайся. Ухажер ушел».

***

После часовой беготни по деревне и ее окрестностям за рыжим котярой поймал-таки зверюгу и понес к ногам жены. Она весь день переживала за своего Савву, спасаясь валерьянкой. Тот ушел на заре и с концами. А я ходил в лавку и обнаружил кота на крылечке, мирно дремлющим. «На», — сказал небрежно, бросая беглеца на колени жене. Она отшатнулась и в ужасе крикнула: «Кто это?!!» В тот же миг рыжий был таков. Обрабатывая исцарапанные руки йодом, я предавался вслух размышлениям, почему Она сразу поняла, что это не ее кот, а Я час гонялся за чужим животным? Меня внимательно слушали, угревшись на закатном солнце, Чара и Савва. Тот Савва, какой надо Савва. На морде кота явственно читалось презрение — ну, чего взять с существа, который путает кошачий сухой корм с собачьим.

***

Утром выпустил Чару на двор. Не успел притворить дверь, как пуделиха пулей просвистела обратно. Рванула на второй этаж и оттуда залилась грозным лаем. Выглядываю. Перед крыльцом стоит огромный черный пес. Морда добродушная и, я бы сказал, радостная. Привет, приятель, говорю. И медленно спускаюсь к неожиданному гостю. И абсолютно чужой пес вдруг кидается ко мне как к родному и трется огромной лобастой головой о мои колени. Только тут я вижу проступающий сквозь шерсть ошейник. Это ошейник моей давно умершей догини Юты. Пять лет назад я надел его приблудному годовалому псу, заглянувшему к нам ранним маем. И потом редкий день мы не видели у себя Черныша (так назвали собаку). У него все лето была своя чашка — голодным он от нас не уходил. Хотя и ласков был, но держался независимо. Ко двору так и не привязался. К осени, когда я уже подумывал, как устроить дальнейшую судьбу Черныша, он вдруг исчез. Мне сказали, видели его тело на дороге — сбила машина. Ходил, искал, чтобы предать земле, но так и не нашел. Пять лет прошло и надо же — жив-здоров, ухожен, упитан, только ошейник дослуживает последние дни. Покормил, конечно, пса. Он поел, но как бы из вежливости, без жадности. Все норовил со мной бодаться, поиграть. Как раньше. Признаюсь, это меня растрогало. Такая память, такая благодарность. Шел по своим делам, наверняка издалека, и заглянул к старому товарищу. Чара и Савва сидели на крыльце, но держались ближе к порогу. Очень уж страшноват был гигант, который прыгая «папе» на плечи, носом тыкался ему в лоб. Вот, сказал я им, старого приятеля встретил. Вас еще не было, когда мы подружились. Черныш на какое-то время оставил меня и повернулся к парочке. Парочка не двигалась с места. Посмотрел на них, потом потянулся мордой вверх и тихо протяжно гавкнул. Он был рад за эту мелюзгу. Они попали в хорошие руки. Так я, из педагогических соображений, перевел его «гав» коту и пуделихе. И, думаю, не ошибся. Потом бывший беспризорник вновь подошел ко мне, потерся, постоял и двинул к дальнему кустарнику, там был лаз в заборе. Тот еще, с ветхих времен. Он все помнил.

***

Великолепная гроза сейчас отгуляла в наших пределах. Как же я люблю эту небесную гостью. Особенно в деревне. Сначала она играла бликами где-то на горизонте. Звук достигал моих ушей через минуту-полторы. Я не спешил закрывать окно. Савва возлежал на подоконнике и вдыхал предгрозовой озон. Потом магниевая вспышка прямо над головой. И треск, и грохот, и — откуда? — утробный вой. Чара юркнула под кровать. Я же пригнулся, словно веря, что небесная кара может пролететь мимо, как пуля-дура незадачливого стрелка. Когда все стихло и в ослепленных глазах начали проступать контуры предметов, первое, кого я увидел, был Савва. Он по-прежнему возлежал на подоконнике. Лишь немного повернул голову вглубь комнаты, чтобы убедиться, все ли целы. Убедился и снова повернулся к черному небу, готовый к новой иллюминации. Я, не говоря уже про пуделиху, был посрамлен. Впрочем, кот деликатно этого не заметил.

***

Поздно уже. Пошел звать Чарку. Она сидит под звездным куполом посреди поляны и тянет мордаху в ту сторону, откуда несется тоскливое завывание. Я сел на скамейку, подозвал собаку. Подошла, прилегла. Слушаем плач Крохи вместе. Сегодня умер его хозяин. Потом я встал и пошел в дом. Чара осталась. Эмпатия. Думаю, по-настоящему — это про них, а не про нас.

***

Манера кота Саввы бесцеремонно запрыгивать мне на грудь, когда я возлежу в беседке с книгой, Чару бесит. Она-то всегда соблюдает дистанцию. Лежит у входа в беседку и бдит, чтоб никто не посягнул на покой хозяина. Савву этот заслон не смущает. Он легко перепрыгивает через собаку, это если в игривом настроении, а когда не в духе, ломит буром, отпихивая Чару в сторону. При этом, даже грубя, он мурлыкает, оказавшись рядом с обожаемой пуделихой. А нынче случилось небывалое. Из кустарника появился Савва и прямиком ко мне в беседку. Чара на этот раз не поддалась и стала наскакивать на рыжего, пытаясь боднуть его как барашек. Савва развернулся и скрылся в кустах. Через минуту он вышел с мышкой в пасти. Чара терпеть не может этих зверств. Она тут же отпрянула в сторону. Савва на нее. Она бежать. Савва за ней, не выпуская свою жертву. Оба скрылись в другом конце двора. Судя по крику жены, кот увлекся и попытался ворваться в дом вслед за Чарой. Я продолжил чтение. Солнечные лучи играли в зарослях виноградника, летали бабочки. Было тихо и благостно. Вдруг на грудь мне прыгнул рыжий. Из его пасти свисала мышка. При этом он весь светился добротой и громко мурлыкал. Я осторожно спихнул его на земь. И тут же откуда-то сбоку на него налетела Чара. Она была вне себя, фурия какая-то, а не собачка. Кошак, со своими дикими шутками, был изгнан из пределов беседки и скрылся в кустарнике. Чара вернулась и, тяжело дыша, села у моих ног. «Вот видишь, — сказал я собаке, — как можно одичать на даче за какие-то четыре месяца, если не сдерживать свои инстинкты». Чара смежила свои бусинки, типа, вижу. И я продолжил предаваться изящной словесности.

***

Дача. Полдень. Все такое ленивое кругом. Узкий круг общения и, соответственно, бедность поводов для повествования. Тем радостнее, когда выпадает случай упомянуть мою пуделиху. Выхожу на крыльцо. Чара стоит посередине лужайки и надрывается лаем. Напротив, шагах в десяти, кот Савва, припав к траве, крутит хвостом. Ну, я пошел разбираться. Они редко конфликтуют. И уж точно обходятся без моего посредничества. Чаре, главным образом, не нравится, когда Савва, явившись с улицы, сразу же прыгает на диван и шагает мне на колени. Этот моветон для Чары невыносим. Она лает и напрыгивает на диван. Савва, не столько из испуга, сколько из немеркнущей любви к Чаре, разворачивается и утыкается мордой в противоположный угол. Вот и все конфликты. А тут прямо-таки без пяти минут схватка. Подхожу, вижу — в лапах кота щегол. Вернее, одна лапа на крыле, второе крыло бьется. Понятно, Савва словил неумелого. Я подошел, взял птичку на руки. Осмотрел. Вроде цел. Крыло чуть потрепано. Разжал ладонь — птица метнулась прочь. Лети, бродяга, лети. И не забудь своего очередного птенца назвать Чарой (ежели, конечно, девочка родится). А Савва начал прихорашиваться — он всегда так делает, когда ему выговаривают. В данном случае, выговаривала Чара. Она облаивала его, пока я не взял ее на руки. Умница, говорю, а с Савки что взять — хищник. Давай уж любить его таким, какой есть. Он же тебя тоже любит такую, какая ты есть — очень уж добрую, жалостливую. Так и у нас, людей, принято — любить на себя не похожих.

***

Уже вечерело, когда на нас с Чарой на проселочной дороге из-за поворота наскочила коза. Мы привыкли видеть это животное в состоянии жевательной задумчивости, а тут оно явно куда-то поспешало. Чара даже сиганула в траву, чтобы уступить козе дорогу. Но та, увидев нас, вдруг развернулась и тем же аллюром двинула обратно. Потом остановилась и повернула голову в нашу сторону. Что-то проблеяла и вновь побежала. Это был тяжелый бег, полное вымя колыхалось из стороны в сторону. По всему было видно, с каким трудом козе дается ускорение. Первой догадалась прибавить шагу Чара. А там уж я поспешил. Сразу же за поворотом, за расступившимися травами мы увидели сидевшую на земле старушку. Возле нее стояли две козочки. Хотел было вызвать «скорую», благо телефон всегда в кармане, но старушка запротестовала. Попросила только помочь подняться. Еще какие-то метры шла, опираясь на мою руку, потом сказала: «Сама». И худо-бедно потопала самостоятельно. Коза и козочки семенили сзади. Мы с Чарой замыкали шествие. Не первый раз здешние козы привлекают мое внимание. Нет, ребята, это непростые существа. Не думаю, что всякая домашняя животинка догадается чесать за «скорой помощью» хозяйке (за ее сестрой, как выяснилось потом, бежала), да еще аллюром, кой вид передвижения не присвоен от природы рогатому сословию. Когда мы распрощались с бабушкой и ее компанией, я, никогда не упуская случая сказать Чаре нечто нравоучительное, заметил: «Вот тебе и коза-дереза, а ты на них лаешь как подорванная, не хорошо». Чара включила свой хвостик-пропеллер, что на ее языке означало — больше не буду.

***

Во двор пришла отчетливо беременная кошка. Чудесного дымчатого окраса. Шея длинная. Головка небольшая, аккуратная. Глаза дерзкие. Есть такие, которых беременность не портит, а наоборот. Так это была она. Мы все трое, сидевшие на крыльце, Чара, Савва и я, уставились на гостью как зачарованные. Чара против обыкновения не метнулась на пришлое животное, не зашлась в лае. А только вскинула лохматую голову. Савва, меланхолик и пофигист, игнорирующий из лени чужаков в своем дворе, после некоторой паузы встал, догадавшись, что этот тот случай, когда надо быть джентльменом. Кошка, не глядя на нас, медленно прошествовала через лужайку и скрылась в кустарнике. Мы смотрели туда, где только что растворилось нечто грациозное и прекрасное. «Да», — сказал я наконец. В нашей компании я один мог облечь в слова сильное впечатление от мимолетного явления. И хоть высказался я предельно лаконично, Савва и Чара посмотрели на меня с досадой. И были правы. Здесь любые слова были лишними.

***

Идем с Чарой по деревне. Вижу, знакомый мужик пытается сесть в машину. Пьян до изумления. Не хватило, решил добрать в городке. Жена от такой перспективы в прострации. Подхожу к нему, уже сидящему за рулем, и говорю: «Значит так, Гена, через пару кэмэ, сразу за поворотом на озерко, патруль гайцов, в кустах, ждут дачников после 20.00, поэтому, не доезжая до столба «Окутово», резко сворачивай влево, там пять кэмэ по грунтовке до «Бирябино». Знаешь? Нет. Ну, не важно. Доберешься до реки Лысьвы, спросишь паромщика Михеича, скажешь, от Володи…». Все это время Гена смотрел на меня напряженным, немигающим взглядом. Потом вдруг вылез из машины. И, шатаясь, пошел домой, подхваченный женой. У калитки обернулся и внятно сказал: «Да пошли они все на… козлы». Что интересно, в радиусе тысячи километров в наших краях нет ни реки Лысьвы, ни любой другой реки, которую можно было бы преодолевать с помощью парома. Не говоря уже про паромщика Михеича.

***

«Ваша собачка очень умна», — сказал мне сосед по деревенскому житью, правда, неблизкий. Окраинный. Профессор какого-то гуманитарного университета. Добрый старикан, всегда найдет что-то позитивное для собеседника. Хоть и случайного, мимолетного. У Чары, честно сказать, не было повода и времени зарекомендовать себя в глазах старика хотя бы смышленой. Но вот — «умная». На этот раз я шел домой в скверном настроении — гуляли с Чарой в лесу, и я утратил часы. Не простые, много лет назад подаренные мне сестрой. Я ими очень дорожил. И потому подумал о комплименте собаке, как о мелкой лести. К тому же не пойми зачем нужной этому малознакомому человеку. Всегда симпатичный мне старик сразу стал неприятен. Враль. Подходим к калитке. Я уже было, как всегда, хочу растолковать Чаре эту жизненную коллизию, как вдруг замечаю, что она что-то держит в пасти. Нагибаюсь — мой часы!!! Нет, ну, в этом непростом мире — самое последнее дело менять о человеке свое мнение. Во всяком случае, сиюминутно, под влиянием момента. А уж, имея такую подружку как Чара…

***

Мотался по не очень приятным делам в Москве, продирался сквозь людские потоки на улицах, в метро, в присутственных местах. Вляпывался в лужи. Маялся в электричке. Подошел к родному дому в деревне промокший, продрогший, почему-то обиженный. Толкнул калитку и в глаза брызнуло солнце. Кругом кусты сирени, черемухи, шиповника… И в дымке этого благоухания дорожка вглубь двора. А в начале дорожки, возле самой калитки сидят рядышком рыжий Савва и серебряная Чара. Чемные, как сказала бы моя украинская теща. Ждут. Жена уверяет, что весь день. Реакция разная. Собака начинает неистово прыгать и носиться вокруг, повизгивая и взлаивая. Кот медленно встает, выгибает спину, как бы потягиваясь, а потом ловко запрыгивает на кирпичную башню калитки. Садится там и что-то высматривает на улице. Весь его вид говорит: «Ну, подождал маненько, и что? Вот захочу и еще кого-нибудь подожду». Согласитесь, ради такой встречи можно было и помаяться.

***

Савва изменил своему правилу и оказался по ту сторону ограды. По эту ему уже все не внове. В последний момент его увидела жена и подняла тревогу. По тревоге, кроме меня, подниматься некому. Не спеша и не блукая, прямиком отправился к дальнему двору. Там, возле работающего генератора, и нашел кота. Он сидел почти рядом с гудящей железякой и не сводил с нее глаз. Я знал, что он непременно окажется здесь. Его как магнитом влечет любая работающая техника — от фена для волос до любой машины. Работу пылесоса наблюдать готов бесконечно. Телевизор смотрит и спереди, и сзади. Когда бреюсь, всегда тут же — следит, не моргнет. Сидевший неподалеку сосед, бывший сотрудник Центра подготовки в Королеве, ныне моложавый пенсионер, сказал: «Технарь, котишко-то ваш. Не боится инженерию. Нам такие нужны». — «Кому, — спрашиваю, — вам?» — «В лабораторию, — говорит, — где изучают рефлексы, применительно к космосу. У меня сын там работает. От таких рыжиков никогда не откажется. И вам слава — хозяева космонавта. Ну и деньги, опять же». Вот всегда я недолюбливал этого дядьку, но не очень понимал, почему. Теперь хотя бы знаю.

***

Идем с Чарой домой лесной тропинкой, потом вдоль озера. А за ним пылает закат. Закаты здесь знатные. Встанешь, прикрыв глаза, и будешь так столбом стоять, держать на щеках уходящий жар звезды по имени Солнце. И Чара присела. Тоже тянет морду туда, за озерную гладь. Она у меня романтичная натура. Любит так-то замереть, задуматься. И вдруг шум, гвалт, крякание. Заваруха в небольшом закутке возле камышей, где обосновались утки. Вокруг них вертится какая-то черная птица, большая, мне не рассмотреть, кто. То ли ворон, то ли коршун. Словом, охотник пришел по жертву. Не успел я осмыслить происходящее, как Чара уже летела, расплескивая уши по сторонам, к месту разбоя. К общему гвалту прибавился и ее лай. Уж не знаю, чем могла смутить крылатого хищника эта пигалица, но он как-то отвалил на крыло чуть в сторону, а потом ушел на дугу и взмыл. Все сразу смолкло. Чара попила из озера водички, как бы показывая, что того и будет, если благодарить собрались, и потрусила ко мне. Как всегда в таких случаях, когда она одерживает победы, на меня и не посмотрела. Побежала чуть вперед, виляя хвостиком. Чувствую, надо разориться и отчеканить медали «За спасение…», «За победу…». Это вам не погремушки с собачьих выставок.

***

О! С каким козлом мы с Чарой сегодня познакомились. Высокий, статный, рога строго вверх, борода строго вниз. Огромные уши, вровень с рогами. Джентльмен на выпасе. Одеяние — длинная пушистая белая шерсть, ни одного пятнышка, а на изящных ножках черные носочки. Я обожаю козлиное племя. Для меня, городского человека, как я уже говорил, это неразгаданные существа. Он отстоял от колышка, к которому был привязан бельевой веревкой, на максимуме. Тянулся мордой к тропинке, по которой мы с Чарой возвращались с дневной прогулки. Чара стала огибать малонеизвестное ей существо. Я подошел к козлику, присел перед ним на корточки. Как и многие здешние деревенские животные, он ничего не принял из чужих рук. Но мы встретились взглядами. Это были умные, добрые и очень спокойные глаза. С белесо-изумрудным отливом. Однако я очень быстро заметил, что смотрел он уже не на меня, а за меня. Туда, где присела Чара. Иди-ка сюда, малыш, позвал я пуделиху. Познакомься. Ведь, правда, красавец. Чара, привыкшая проверять агрессивность неизвестных ей животных на мне, немного помешкала и стала неспеша пришагивать к рогатому красавцу. И они сблизились. И ткнулись друг в друга мордами… Возвращались затейливо. Я впереди, Чара, завернув голову, позади и еле-еле. Уставший чаркать, сграбастал собаку и понес подмышкой. На подходе отпустил и решил разбавить ситуацию народным юморком. «Любовь зла, полюбишь и козла», — и заколыхался. Чара посмотрела на меня строго и первой вошла в калитку, всем видом показывая, что на пошлые шутки она не откликается.

***

Пошли с котом Саввой на рыбалку. Чару не взяли. Она для такого мужеского занятия слишком нетерпелива и эмоциональна. Пришли к небольшому озерцу на окраине деревни. Сели за плетнем. Я впереди. Савва сзади. Пока налаживал снасти, нудный, знакомый мне вой за спиной. Оглянулся. Из-за огородных заборов, невесть из каких дыр вылазят коты и кошки. И берут нас с Саввой в полукольцо. Я спокоен. Тут всегда так — на одного рыбака дюжина котяр. На этот раз я насчитал всего шесть. Савва вздыбился, они тоже.

Картина не для слабонервных. Я не из таких. Насадил наживку, закинул поплавок и… тут же воцарилась тишина. Оглянулся, Савва, ко мне спиной, как дирижер — котейки, ко мне мордами, как оркестр. Все молчаливы и недвижимы. Народ тертый, знают, рыбалка тишину любит. Минут через пять — поехало. Окунек-маломерок, ротан с палец, ершики один за другим… Через два часа сказал себе «баста». Три окунька, караси с ладонь, ершики — это с собой. Ротаны и еще всякая мелочь — терпеливой публике. Покидал каждому по рыбке.

Характерно, что Савва на кормление чужаков не реагировал. Сидел и смотрел на меня. Пошли домой. Савва чуть впереди, заворачивая свою рыжую морду на меня. Потом, во дворе, когда котяра лакомился рыбкой, а я покуривал трубку с капитанским табачком на крыльце, Чара подошла ко мне и прыгнула на колени. Шепнула: «Тебе бы, Вова, в ООН работать, умеешь ты принуждать всех к миру». Савва ей рассказал.

***

Слетал в детство. Всего-то на минутку. И не вообще, а в предвечерний час 24 июля 1971 года. В доме гуляли — день рождения дяди Левы. А в углу двора бился, запутавшийся в цепи пес Бобка. Еще мгновение и он соскользнет с высокого крыльца амбара и повиснет на ошейнике, не доставая короткими лапами до земли. Его спасет дядя, вышедший покурить. Но до этого Бобке придется изрядно помучиться. После чего шея у него станет кривоватой. Словом, решил я это дело поправить, раз уж научился путешествовать во времени. Подскакиваю к собачонке, распутываю цепь, ослабляю ошейник, вроде все. Нет, еще успеваю ногой пододвинуть миску с водой, которую он всегда носом выталкивает в зону недосягаемости, чтобы привлечь к себе внимание хозяев. Теперь все. Мгновение и я снова в нашем времени, 65-летний, сижу под дачной елью. Вроде, слетал корректно. Ничего не нарушил в цепочке времен. Как всегда. Из окна высовывается незнакомая женщина с внешностью китаянки и на китайском-же зовет меня обедать. И, главное, я все понимаю! Блин, не надо было миску трогать!

***

Сижу на скамеечке и бросаю Чаре мячик. Она несется через всю поляну, хватает его и обратно. Подбежав, привстает на задние лапы и аккуратно вкладывает мячик мне в руку. Я кидаю. И так целый час. Соседка, стоя за оградой, умиляется: «Как Чара выполняет ваши команды! Просто загляденье». «Это я выполняю ее команды», — отвечаю соседке. Она засмеялась. Думает, я пошутил.

***

Пошел в местный магазинчик. И не сразу заметил, что за мной увязались Чара и Савва. Видимо, калитку одолела пуделиха, накатив на нее передними лапами. Метров через двести что-то заставило обернуться — а тут они, Чара и рядом, на полкорпуса отставая, рыжий кот Савва. Остановились и смотрят на меня. Ну, куда деваться, топаем по деревне дальше. Я — в лавку, они — у порога. Купил что надо, они сидят, ждут. Пошел, оба за мной. Возле Ключаревых рванулся из подворотни пес Репей. Здоровый и глупый. Мы, все трое, повернулись в его сторону. Но никто не дал деру. Репей затормозил. Что-то там тявкнул. Но позорно, не грозно. Я посмотрел на группу сопровождения, они на меня. И пошли дальше. Уже дома, затворив калитку, я им сказал; «Да, ребята, я бы в разведку с вами пошел». Они мне что-то ответили — Чара коротко тявкнула, Савва мяукнул. Надеюсь, это было: «И мы — тоже». Мне важно, чтобы и они тоже.

***

Поднимаемся с Чарой излогом, ведущим к березовой рощице на самом верху. Впереди одинокая фигура. Догоняем — старушка с огромным, чуть ли ни в рост с нее, берестяным коробом. Поздоровались. «Давайте, — говорю, — помогу». «Спасибо, сынок. Я уж сама». Пошли вместе. Бабушка роста маленького, волосы из-под платка белее белого, идет хоть и с батогом, а как-то мерно, не одышливо. И только добравшись до перевала, присела тут же, где стояла. Все-таки умаялась. Тихонько разговорились. Сначала ни о чем, а как сказала бабушка, что держит путь из Переславль-Залесского в Мещеру, тут и я присел. Пешком, лесами-полями. Это ж, блин, под сотню верст. Как бы ни больше. И с ношей за плечами, которая — помог снимать — на пуд тянет. Что там, спрашивать неудобно. А вот что за подвиг она совершает, спросил. А никакого подвига. Просто идет к сестре. Той нынче 102 года, «попраздновать надо». «Младшая сестра-то?», — шучу я. «Пошто младшая, на пять годов меня старше». Хотел бы еще старушку поспрашивать, да она юркнула под свой короб, встала, поклонилась и все тем же мерным, но уже поживее, под горку, шагом пошла своей дорогой. Как завороженный смотрел ей вслед, пока не растворилась в лесу. «Вот, — сказал я Чаре, — гляди, — собака, как по-разному живут люди. И ведь рядом с нами живут, а как из другого мира, другого времени». Чара ничего не ответила, она ловила слепня.

***

Здрасьте. Дождались. Нелегкой походкой летчика, вернувшегося из ночного боя, на веранду заявился Савва. Котяра где-то почти сутки преследовал все живое, что укладывалось в его когтистую лапу. Зная расклад темпераментов, обогнул меня и прыгнул на колени жене. Жена тут же простила бродягу. Сидевшая рядом благовоспитанная Чара аж задохнулась от такого поведения рыжего и попустительства хозяйки. Но кто же примет во внимание возмущение Чары. И вдруг крик. Жена, словно попавшая под электрический разряд, отшатывается и чуть не выпадает с веранды. Еле успеваю перехватить. С ее коленей падает тушка кротика. Савва сидит в сторонке и облизывает свою белоснежную манишку. Чара топчется вокруг него, изнывая от возмущения — испугать хозяйку, родную маму!!! Так бы и сожрала этого котяру. А тому все лихо не беда. Умылся и пошел спать на подоконник в дальнюю комнату.

***

Какая это прелесть — непогода на даче! Нас накрыл сырым и холодным пологом циклон. Зарядил дождик. Все, «нельзя в поле работАть, ни боронить, ни копать». А что можно? А можно затопить печку, утвердиться на мягком диване с бокалом горячего красного вина и смотреть на огонь, слушая, как по правую руку мурлыкает Савва, а по левую похрапывает Чара. Да, забыл — и чтобы в доме вырубилось электричество после ночной грозы. А электрики александровских энергосетей пошевеливались бы вяло по причине субботы. Ну, что еще надо человеку для счастья!

***

Сидим на завалинке. Мужики ждут вечернее стадо. Заговорили о птицах. Я вспомнил прошлогоднего скворца. Отбил его у Савки. Видимо, не очень-то птица пострадала. Раскрыл ладони, она и улетела. А дня через три скворец прилетел и ну вертеться — возле скамейки, где я сидел. Потом в беседку за мной переместился. Понес я в баню дрова, он опять за мной. Видать, с благодарностью прилетал. Мужики выслушали меня со вниманием. Но, чувствуется, скептически. «Скворешки, они такие», — вдруг вступил в разговор пенсионер Бабыкин. Я насторожился, вот уж откуда поддержки не ждал. Въедливый мужичок, с вечной усмешкой в глазах. «Вот у меня прошлым тоже годом, — продолжил он, — тоже скворец, тоже Ханурику в лапы, ну, я отбил, жалко птаху, ну, улетел. А следующим днем сижу на крылечке, ёпт, подлетает, а в клюве бумажка какая-то в трубочку свернутая. Кинул мне ее под ноги и пырх. Развернул, а это красненькая — пять тыш!» Бабыкин замолчал и посмотрел на меня. Так же и остальные уставились. Ни смешков, ни реплик. «Сдаюсь, ребята», — сказал я и поднял руки. Только тут все и рассмеялись. Н-да, «фейсбук на завалинке» имеет такую особенность — не то что байке не поверят, но и правду, хоть вывернись, а сразу не примут. Проще не выворачиваться.

***

Два дня назад кот пришел домой подраненный. Три когтя прошлись под правым глазом Саввы — явный след кошачьей лапы. Что ж, деревенские коты умеют брать в оборот чужаков. Савва после этого за пределы усадьбы не убегал. Старался не выпадать из поля зрения хозяина. Причем держался вальяжно, растягивался то тут, то там, всем видом показывая, что ни очень-то и надо. И вот сегодня в лучах заката, когда я сидел на веранде, а Савва дремал на скамейке под елью, на кромке нашей лужайки появился здоровенный котяра, которого я поначалу принял за небольшую собаку. Лохматый, невнятного окраса, очень уверенный в себе. Я сразу понял — пришел по Савкину душу. Тот самый, левша с хлестким ударом. Глянул я на своего рыжего, а тот уже стоит и смотрит на непрошенного гостя. Положив себе не вмешиваться, стал наблюдать, что будет дальше. Коты медленно, по дуге, и тот и другой, начали сближаться. Хвосты трубой, тела напряжены, морды низко опущены. И вот, метрах в трех остановились. Савка стал бить хвостом по земле и издавать какой-то урчащий звук, перебирая передними лапами. Пришлый кот держал хвост трубой, был молчалив, но весь подался вперед и как бы завис, ну чисто тигр перед прыжком. О, мой рыжий друг, субтильный и грациозный! Ну чему могла теперь послужить тебе твоя грациозность? Савка очевидно нервничал, когда чужак — ничуть. Он уже мысленно отрывал противнику ухо и подбивал второй глаз. И вдруг за моей спиной что-то загремело в доме. Это со второго этажа катилась кубарем Чара. Вылетела на веранду, перемахнула одним прыжком все ступеньки крыльца и серебристой торпедой понеслась к месту дуэли. Савва успел только оглянуться, а Чара пронеслась уже мимо него и кинулась с лаем на лохматого. Тот на какое-то мгновение задержался, как бы решая, принимать или нет бой с этой шавкой, что едва ли превосходила его в холке, но в последнюю секунду дрогнул и опрометью бросился к столбу ограды. И только взлетев туда, превозмогая желание драпать дальше, задержался и выдал звучное «Маауууу», в котором была и обида, и удивление, и возмущение вмешательством бойца из другой весовой категории. Потом исчез. Оказывается, жена увидела грозную картинку из окна второго этажа и крикнула дремавшей в глубине дома пуделихе: «Чара! Савву бьют!». А той повторять два раза не надо. И вот опять кругом мир и покой. Солнышко закатное раскинуло тени по зеленой лужайке. Чара лежит на крылечке. Савва прихорашивается на скамейке. Потом соскочил, лениво подошел к собаке, постоял, зевнул и пошел дальше. Наверное, бросил защитнице: «Ну и зачем было вмешиваться? Я и сам бы ему усы-то повыдергивал».

***

Слышу лай — Чара кого-то нашла на лужайке. Пошел поглядеть. Ба, в метре от собаки кротик, причем живой, дрыгает лапками. Как оказался вне норы, не знаю. Родители не доглядели. И рядом-то нет никакой дырки. Взял недотыку в ладонь, пошел искать, куда бы пристроить. Попутно внушаю заинтересованно скачущей рядом Чаре: не хорошо малышей обижать, лучше бы вырыла ему норку. Через минуту оглянулся, Чара с диким энтузиазмом работает, кажется, всеми четырьмя лапами. Вот, давно замечал, правы те, кто отводит пуделям первое место в рейтингах собачьего интеллекта. И уж заодно отвожу им первое место в номинации «Душевность». Устроив судьбу зверька — кротовьих лазов у нас нынче хоть отбавляй, заходим в дом. Чара вдруг с диким лаем бросилась к столику, где лежала приготовленная к завтрашнему применению отрава для борьбы с кротами на садовом участке. Прыгала и возмущалась, пока я не взял отраву и не выбросил ее в отхожее место. Пудели, скажу я вам теперь, еще и самые логичные собаки. В этом они далеко впереди человека.

***

Возвращаемся с прогулки. Подходим к нашему селу и сталкиваемся с коровьим стадом. Чара быстро на руки. За зиму отвыкла от крупного рогатого скота. Потявкивает, но так, чтобы не привлекать внимания чудовищ. Вдруг одна из коров оторвалась от коллектива и прямиком к нам. Я считаю себя знатоком повадок этих животных, поэтому стою спокойно, улыбаюсь. А Чара запаниковала, полезла ко мне на плечи и выше, лапой кепку сбила. «Чара, — говорю я ей, — это обыкновенная корова. Она добра и ласкова». И тут слышу за спиной: «Вообще-то это обыкновенный бык и нам лучше уносить ноги». Оглядываюсь, сосед. Причем уже спиной ко мне — набирает скорость в сторону березового колка. Тут и я, бросив взгляд на черную тушу, бодро надвигавшуюся на нас с Чарой, подхватил пуделиху подмышку и дал деру вслед за соседом. Сзади закричал пастух и что-то замычали коровы, защелкал кнут. Потом пастух, знакомый мне Коля, объяснял, что у Буяна нехороший характер, одна маята с ним, но что интересно, деревенских не трогает, кидается отгонять только чужих. Мы подходили с Чарой к дому, и я сказал ей с горечью: «Нигде мы не свои, собака, везде чужие». Чара посмотрела на меня. «Научись сначала отличать корову от быка, потом уже набивайся в свои», — сказал мне ее сердитый взгляд.

***

Раннее утро. Выхожу на крыльцо. Там сидит Савва. Перед ним сосиска. Кот смотрит на меня внимательно и строго. Я понял, это его последняя попытка угодить нам с трофеем. Мыши, кроты, ящерицы были отвергнуты. Ну, дорогие хозяева, что на это скажете? И я сказал: «Спасибо, Савва! Ты большой молодец. Лариса проснется, и я обязательно подам ей с утренним кофе твою сосиску. Она будет рада». Рыжий расслабился и важно прошел в дом. Интересно все-таки, где он скоммуниздил эту сосиску?

***

Деревня. Август. Жара… Мальчик держал в руках роскошную британку — дымчатую кошку с янтарными глазами, в золотистом ошейнике. «Дядя, — спросил он, едва я открыл калитку, — это не ваша кошка?». Мальчику было лет семь. Поставь он животное на задние лапы, и оно было бы с него ростом. Держать кошку ему было тяжело. «Да отпусти ты ее», — сказал я. Пацан сразу послушался, и дымчатая красота стекла нам под ноги. Бежать кошка никуда не собиралась. Она излучала спокойствие и легкое любопытство. Села и стала нас разглядывать. Ей было интересно — а что дальше? «Где ты ее взял?», — спрашиваю. «По деревне блудила», — отвечает мальчик. «Ну и пусть бы блудила, — говорю, — подумаешь, вон их сколько кругом». «Нет, — был ответ, — это все наши, деревенские, кому они нужны, а это ваша, городская». Спрашиваю, почему ко мне-то принес? Оказывается, мамка говорила, что у московских какая-то красивая кошка. «Вы ее очень любите, — говорит мальчик, — вот, подумал, потеряли, расстраиваетесь». Я был тронут. Дымчатая красавица тоже — встала, замурлыкала, начала тереться о штанину пацана. «Денег что ли хочет заработать?» — думаю, изнывая на солнце. Спросил прямо. Мальчишка даже испугался, руками замахал и бежать. «Стой, — кричу ему, — ну-ка, вернись!». Приказал никуда не уходить. Сходил в дом. Достал из холодильника мороженое и принес доброму самаритянину. Тот принял дар без паузы. Сказал «спасибо» и потопал прочь. Кошка осталась сидеть у моих ног. Я знал ее. Она иногда приходит в гости к рыжему Савке. Думаю, из соседнего коттеджного поселка. Грациозная, дружелюбная и одновременно надменная. Ее даже Чара остерегалась шугать. Похоже, она видит себя пантерой, у которой просто нет здесь достойных противников. Поэтому никогда и ни от кого не убегает. Ну-с, леди, сказал я, пойдемте в гости что ли, на чашечку чая? И мы пошли вглубь двора.

***

Утром нынче вышли с ней на залитую солнцем лужайку, мячик побросать-половить-побегать. Через пару бросков Чара застряла возле беседки, не бежит. Хвостиком показывает большую заинтересованность, а негромким лаем — сомнение. Ну, пошел разбираться. В тени беседки, увитой виноградом, лежал человек в сапогах и синей спецодежде. Лежал к нам спиной, на ней было написано «Кроем крыши» и номер телефона. Подошел, легко толкнула спящего и в тот же миг Морфей отлетел от него. «Извините, — сказал он, поспешно вставая. — Вашим соседям крышу крыли черепицей, вон, видите». Я посмотрел и увидел сквозь зелень тополей изумрудной красы черепицу. «Потом, — продолжал парень, — нас стали угощать, а я много пить не могу». Он как-то неопределенно указал на свою грудную клетку. Короче, перелез через забор и у нас переночевал. У парня было хорошее лицо. Я сказал, что возле бани есть раскладушка. Но тот был явно смущен и очень быстро, узнав, где калитка, удалился. Моя пуделиха удивила меня реакцией. Обычно присутствие чужого человека в пределах нашего участка вызывает у нее дикий прилив ярости, ее лай из пуделиного переходит в рык кавказского волкодава. Да она бы и ночью нас подняла. Как было однажды. А тут, смотри, такое сострадание, такая симпатия к нарушителю границы. Ее мордаха говорила мне при этом — пьяниц не терплю, трудового человека уважаю. И пойди докажи, что эта морда говорила что-то другое.

***

Ходил к соседке. У нее крыша поехала. В прямом смысле крыша, в прямом — поехала. Недавно она поставила изумительной красоты черепицу. Нынче смотрю — на четверть обнажился настил. То ли ночной дождь оттарабнил так, то ли еще чего. Соседка, немолодая одинокая женщина, медсестра, только что ушедшая на пенсию, в растерянности. Она так долго копила на эту крышу, так радовалась ей. Едва заставил ее шевелиться, искать бумажку с номером мастеров, которые кровлю укладывали. Позвонила, кому-то рассказала про свою беду и вяло отложила в сторону телефон. Ничего не знаем, бригадир сказал. Не наш брак. И махнула рукой. Она, конечно, не из тех энергичных людей, что с легкостью ввязываются в свару в таких случаях. «Не знаю, — говорит, — что делать». Ох, чувствую, придется, наверное, мне завтра с этим бригадиром разговаривать. А пока не отказал несчастной в компании — сели под яблонькой горе домашней наливочкой, настоянной на медицинском спирту, заливать. А к вечеру появляется парень лет двадцати пяти. Мы с Чарой его сразу узнали — ночевал у нас в беседке. Поздоровался и сразу взялся за работу. До полной темноты успел всю черепицу на место вернуть. Пригласили его за стол — не пьет. «Как же, — говорю, — такое могло случиться — новая крыша поехала?» Он угрюмо буркнул: «Не моя сторона, моя сторона стоит. Напарник напортачил». «Так и пришел бы твой напарник свою халтуру исправлять». Парень немного улыбнулся: «У него уже другая халтура». Встал, собрался уходить. Соседка, подобревшая, сунулась к нему с деньгами. Не взял, попрощался и ушел в темноту. Вот же, блин, ходит по земле среди нас грешных такой святой. Чужой брак, в личное время, после работы, пришел исправлять по собственной воле. И денег не взял. И от рюмки отказался. Кто бы рассказал, не поверил бы. А — ходит. Среди нас.

***

Пока спасали Савву, попавшего в капкан между стен старого дома, Чара лежала на втором этаже и ни разу не вышла на двор, не говоря уже о ее обычно навязчивом предложении побросать мячик. А это без малого девять часов кряду. Когда же кота выручили и он оказался на руках у «мамы», и тогда Чара не покинула своего места. Я крикнул ей: «Савва спасен!». Она и ухом не повела. Смотрела, как все эти часы, куда-то поверх окна. Когда кот через какое-то время очухался и был выпущен на лужайку, они встретились. Чара подошла к нему и толкнула носом в бок. Он тут же, как всегда, завалился и принял позу полного послушания. Чара протянула к нему морду и вдруг начала лаять. Рыжий лежал не шелохнувшись. Перевод мне дался легко: «Ты дурак, дурак, дурак!» — лаяла Чара. «Согласен, согласен, согласен», — всем видом говорил Савва.

***

Бабочка влетела из жаркого полдня в прохладу комнаты. Приземлилась на подоконник. Подобно птеродактилю, враскачку, пошла в угол и там замерла. Я помню эту бабочку. Она перезимовала на подоконнике, в этом самом углу, а теплым маем улетела. И вот вернулась. Вернулась посреди лета, в разгар тепла, когда еще летать да летать, нежиться на солнце, радоваться жизни, попадать в объятия трав и цветов. Вместо этого — деревянный угол. Правда, гарантированно теплый, безветренный, спокойный в осенний-то и зимний шурум-бурум за окном. Вот, сказал я Чаре, следившей за манипуляциями бабочки, учись занимать мягкое место в общем вагоне. Чара фыркнула и отвернула мордаху в сторону. Ей, как, впрочем, и мне, очень уж запасливые не нравятся. Мы любим тех, кто не боится пропеть лето красное. Непрактичным почему-то симпатизируем. А практичных просто сухо уважаем.

***

Мою собаку Чару в деревне взял под опеку местный авторитет бездомный пес по кличке Рваный. Дело было так. Отправился я днями в местную лавку за провизией. Мелкую запер. Возвращаясь, увидел в переулке собачью свару. Штук шесть собак крутились на одном месте, а по середке кто-то отбивался, знакомо взвизгивая. Похолодев от ужаса, рванулся в переулок. Да, это была моя маленькая серебристая Чара в окружении здоровых, лохматых, черных псов. Но еще подлетая к собакам, я увидел, что пробиться к моей Чаре им мешает некий могучий покусай, огрызаясь и выбрасывая на атакующих тяжелые лапы. …Я принес Чару домой, осмотрел — все в порядке. Потом вышел за ворота с миской костей, чтобы отблагодарить спасителя. Нашел его у околицы, но, завидев меня, пес быстро махнул в сумерки. Молочница сказала, что это Рваный. Кормится милостью поселян. Подрабатывает охраной коровьего и козьего стада. Видать, «твою Чару он принял за козочку». Сосед Игорь, бизнесмен из Москвы, сказал, что это «сантименты». На самом деле пес бился за добычу, сам хотел сожрать городскую «выдру». Но он, вообще, человек грубый и не верит в благородство деревенских жителей.

***

«Урмаша, бедокур, где тебя носило!» Старик Милешин поднялся с чурбака и пошел в темень, где из кустов просунулась огромная лобастая голова соседской лайки по кличке Урман. Только нагнулся, блеснули клыки. «Одурел что ли», — добродушно сказал старик и ухватил было собаку за огромные уши. Та резко отпрянула и мгновенно исчезла в ночи. Из-за туч выкатила луна, и дед отчетливо увидел, как по огороду и дальше через лужок к лесу несется черная тень. «Батюшки, — подумал Милешин, — с кем это я щас обнимался-то. Не волк ли?». А так и оказалось. Не поленился, сходил через дорогу к соседу — Урман, посаженный на цепь, метался в сторону леса, учуяв серого гостя. Никому эту историю, случившуюся на исходе июля, старик не рассказал. И только нынче, когда я уже готовился укатить в Москву, выложил мне, но как бы шутя, посмеиваясь над небывальщиной. «С вами что ли было?», — сразу догадался я. «Ну, — кивнул он. — Веришь?». Я верил. Милешин — мужик серьезный, не балагур. Интересно, что творилось в башке волчины, когда он унимал дыхание в своей норе? Шел рвать, резать, душить, а попал в объятия человека. Может, с той ночи он вообще забыл дорогу к людским овинам? Может, оно так и бывает на свете — доброта, случается, озадачивает зло. Ставит его в тупик. Мешает пустить в ход клыки. И теперь долгими ночами этот матерый разбойник с тоской ждет, чтобы из деревни вышла маленькая девочка и заблудилась в чаще. И чтоб он вышел ей навстречу, дал себя погладить, а потом отвел бы домой.

***

Разительно они не схожи характерами, эти Чара и Савва. Что особенно заметно на даче. Кот круглые сутки курсирует через двери, окна, форточки из дома на природу. Чара и в распахнутые двери ни лапой, если я дома. Савва с трудом переносит фамильярности, которые люди считают ласками. Может и цапнуть. Чара постоянно ищет внимания. Чтобы, не дай Бог, если хозяину пришла блажь понежить животинку, под рукой не оказалось бы ушка или брюшка. И что интересно, собака и кот пришли к человеку почти одновременно. Тысячи лет уже живем вместе. Собака — сама преданность, а кот все еще делает одолжение.

***

Бывший тракторист, а нынче заготовитель грибов Каляев, мой собеседник по деревенской лавочке, нашел в лесу собаку. Страшно исхудавшую, с обрывком веревки на шее. Когда оттирал ее от болотной грязи, обнаружил на брюхе татуировку. Оказалось, номер телефона. Позвонил. Ответил женский голос. Стал мужик рассказывать, мол, так и так, нашел вашу собачку. Вдруг из трубки раздался крик: «Дак ты, козел, не пристрелил эту сучку… Вон звонят, Нэнси нашли…» и, уже к Каляеву: «Никакого вознаграждения не получите, забирайте себе…». Забрал Каляев собаку себе. Вот она, сидит у его ног, посматривает по сторонам. Красивая, с умными глазами овчарка. «Все, — говорит, вставая Каляев, — побыла Нэнсей и будя. Теперь Найдой поживи». Глядя им вслед, я почему-то подумал о совсем незнакомом мне человеке. О муже той женщины. В каком аду, в каком мраке он живет… А за Найду теперь можно не волноваться. Она уже на светлой стороне.

***

В деревне у нас с Чарой появился человек, которого мы теперь обходим стороной. Это старик Лопатин. Подсел он к нам, когда мы предавались любимому занятию — наблюдали закат. Завел разговор о своей службе. Оказывается, в пятидесятых служил в лагерной охране. Только зачем-то начал он нам вдруг рассказывать о том, как они выбраковывали, а потом «пускали в расход» служебных овчарок. «Старый пес, — говорил он, — жить не должен. Только пайку на него переводи. Я сам троих своих полканов упокоил. С одним аж девять лет по периметру протопал. А ничего, пришел час — рука не дрогнула». Я разговор не поддерживал. А Чара вдруг и вовсе снялась с места и побежала к калитке. Он посмотрел ей вслед и спросил: «А вашей собачке-то сколько уже?». Я ничего не ответил и пошел вслед за Чарой. Знаю, в этом мире много миров. Но так и не привык философски переносить пересечения с враждебным миром.

***

Пошли с Чарой прогуляться перед отъездом в город. Обступили нас селяне. «Юрьич, — спрашивают тревожно, — не подорожает ли водка?». «История, — отвечаю, — учит, когда государство хочет обобрать народ до нитки, то оставляет ему водку». Успокоились. Разошлись довольные.

***

Хозяин болонки Воксы рассказал мне сегодня, как неделю назад на даче его спасла собака. Ночью проснулся от громкого лая. Причем понимал, лай этот ему снится. Открыл глаза и сразу закашлялся. Быстро сообразил — угар! Кинулся к печке и открыл заслонку. Потом двери, окна. Выскочил на крыльцо и долго там сидел. Сидел и думал, кто ж такой лаял-то? Нет, не Вокса. Она с женой сейчас в Москве. Но не в том дело — все равно ж не наяву, а во сне лаяли. И не пискляво, как болонка, а гулко так. Какой-то родной, знакомый голос. И вдруг понял — голос подавал дог Мартын. Его самая большая собачья любовь. Пес умер 12 лет назад. Это было его протяжное, басовитое «аууу…». Ну, конечно, он! Как же сразу-то не признал? «И вы знаете, Володя, он же меня и при жизни однажды спас. Поехали с друзьями на озеро, искупаться. Обратно уезжать — Мартынка скачет неподалеку, не подходит, лает. Звал — ни в какую. А время идет. Ну, до дому семь километров было. Езжайте, говорю приятелям, сами дойдем. Тронулись они, а Мартын наперерез машине — ходу не дает, под колеса лезет. С ума сошел. Ну, посмеялись сначала, потом злиться начали. Когда уж цепляя на поводок, как шваркну по загривку. Он аж взвизгнул. А как стерпеть — на упрямой псине час потеряли. Подъезжаем к мосту через провал — было такое место, старый разрез метров на тридцать вниз уходил — а там машины чего-то стоят. Смотрим, нет никакого моста, одна пропасть зияет. Говорят, час назад обломился. Так мы потом в лапы Мартынке-то упали. Мне ящик коньяка выкатили, а догу моему свежей телятины с рынка привезли. Так получается, что он и по сей день за мной присматривает, дружок мой». И вспомнил я свой любимый рассказ у Артура Кларка «Гончий пес». Собака спасла хозяина при жизни, а когда погибла, примкнула к его ангелу хранителю и однажды снова уберегла от верной смерти. Там была одна важная деталь — пес умер от тоски по хозяину, который бросил его, пусть и вынужденно, но, по сути, предал. Вот за что я люблю собак. Они не умеют предавать. Ни при жизни. Ни после смерти.

***

Хозяин боксера Лепса оставил жену и ушел к хозяйке спаниеля Липы. Бывает. Ему за пятьдесят. Ей за сорок. Приятная такая женщина. Про него еще знаю, что владеет шиномонтажом. А нынче вижу — с Лепсом гуляет красивая высокая дама спортивной наружности. Не упустил случая и со свойственной мне тонкостью, заговорив с Лепсом, переключился на даму. Как-то без долгих уклонений от темы, дама рассказала, что она та самая, «брошенная». Работает инструктором фитнеса. Лепса привел ей бывший муж, пожить недели три — «у Липы интересные дни». И все это рассказывается с улыбкой, с какой-то легкой, даже веселой интонацией. «Он мне шины бесплатно меняет, а я вот такие услуги оказываю». «Вот, — сказал я Чаре, восторженно смотревшей на удаляющуюся шикарную фигуру (она у меня красоту ценит), — смотри, каким красивым может быть развод, если людей продолжают связывать шиномонтаж и собака».

***

Люда и Саша выгуливают йорка Глашу в майках с надписью «Depeche mode». Похвастались — купили билеты на концерт любимой группы, она скоро будет в Москве. Заплатили за пару «тридцатник». Счастливы. Как всегда. Я знаю их давно, когда они только переехали в наш дом в «свадебный подарок» от родителей — в трехкомнатную квартиру. И вот уже лет 20 всегда вместе, всегда спортивные, стройные. То едут куда-то, то приехали, то что-то купили, то просто пришли из кинотеатра (очень любят ходить в кино). Хоть и под сорок уже, но детей не завели. Только собачки. И всегда йорки. И всегда — Глаши. Как-то спросил, почему Глаши-то? Ответили так: а чтобы не расстраиваться. Одно имя — одна собака. И никаких тяжелых воспоминаний об ушедших — «тяжелые воспоминания вредны для здоровья». А так, вроде как никто и не умирал. Так и гуляют с «вечной Глашей». Уйдет эта, на ее месте тут же возникнет другая. И никакой печали — одна радость. Жизнь под музыку «Depeche mode».

***

Разговорились с молодым бизнесменом Никитой. Во двор вышла хозяйка слепого Гавки, которая и сама слаба зрением. Никита сказал: «Глупо, ей надо завести собаку-поводыря, а не с этим валандаться». Тогда я рассказал ему о часовых дел мастере Николаеве и его лабрадоре Анкере. Анкер был пес-поводырь. С ним Николаев проходил 12 лет. А потом и поводырь стал глазами слабеть и совсем ослеп. Пришли из клуба, сказали, этого надо усыпить, другого, молодого, дадим. Старик отказался: вместе уж доживать будем. И так они передвигались по району — вслепую. Правда, внешне не скажешь этого — на столбы не налетали. Я как-то спросил старого часовщика, как это они умудряются не заехать в кювет? «Что-то я помню, — сказал он, — что-то Анкуха. А много дороги нам уже и не надо. До магазина и обратно». Уже лет пять как их нет. Выслушал меня Никита и сказал: «Трогательно, конечно. Но не рационально. Я бы вас, Владимир Юрьевич, к себе в дело не взял — больно уж чувствительны». Посмеялись. Потом он потянул поводок ризена Черокки и поспешил домой. Парня ждет работа. Его ждет мир, в котором ни нам с Чарой, ни хозяйке Гавки, ни таким, как часовщик Николаев и его Анкуха, места нет. Но я за это Никиту не осуждаю. Нет ни у меня, ни у Чары к нему вопросов. Лично мне он даже симпатичен. Просто в этом мире много миров. Так было, есть и будет.

***

Деревня. Гуляли нынче с Чарой и нашли в поле коловорот. Лежит себе, травой прихваченный. И сразу вспомнилось. На этом самом месте минувшей зимой наткнулись мы на двух рыбаков, топтавшихся над коловоротом. Тут же на ящике была разложена закуска, из снега выглядывало горлышко непочатой бутылки, пустая валялась рядом.

«Бог в помощь», — говорю.

«Спасибо, бог-то бог, да сам бы помог».

Помочь, думаю, можно, только чего они тут лунку варганят — ближайшее-то озеро в паре километров. Здесь под ногами луг и только. Сказал об этом рыбакам. «Ну, будешь мне говорить, — обиделся один. — Я тут пацаном рыбалил. Вот решил родные места навестить». И взялся за дело с еще большим старанием. Потоптались мы с Чарой и пошли себе дальше гулять по морозцу. И вот теперь такая находка. Постояв над коловоротом, я счел нужным сказать собаке: «Наверное, так ничего и не поймали». Но Чара уже неслась за бабочкой. Что ей этот коловорот в природе.

***

После двух дождливых дней должны были появиться белые грибы. Взял лукошко, пошел в лес. Часа три блуждал, пока не затесался в непроходимую чащобу. Сел на поваленную лесину и стал проклинать себя за редкий идиотизм — пошел в лес без компаса, фляжки воды и телефона. За одно лишь похвалил себя — Чару дома оставил. А к естественному затемнению непролазного леса стали прибавляться вечерние сумерки. Сижу и смеюсь над собой — заблудиться в средней полосе России. Когда отсмеялся, вспомнил, как несли на носилках останки грибника, задранного медведем в этом лесу. Стало зябко и тоскливо. И вдруг какой-то шорох в буреломе, сначала дальний, потом все явственней. Кто-то ломился явно по мою душу. Достал перочинный нож и принял стойку человека, готового подороже продать свою жизнь. И в тот же миг из зарослей на меня кинулся здоровенный волчара. Боднул железным лбом, опрокинул наземь, и сразу же отступив, залаял. Пока я поднимался, успел сообразить — пес! обыкновенная восточносибирская лайка! Какое счастье, что я не успел пырнуть собаку ножом! А минут через пять на меня вышел человек. Оказалось, местный лесник. Для трехлетнего Валета я был уже найденышем из четвертого десятка. То есть из тех, что всерьез заплутал. «Вот интересно, — говорит мне хозяин собаки, — я его не натаскивал на грибников, все больше на лис да на зайцев, а его хлебом не корми, дай тока вашего брата отыскать». Посмеялись. А через пару часов я был уже дома. Так вот, говорю, посмеялись. А ведь чего тут смешного? Ночь в лесу, где рыскают волки, бродят медведи, где в одной рубашке перетерпеть десять градусов — не подарок, это, я вам скажу, еще та зона риска. И вот какой-то четвероногий чудик, по своей, неясной никому прихоти, избавляет тебя от прелестей ночевки в лесу, а жену от волнений на грани инфаркта. И не особо этим гордится, почти тут же, сдав тебя хозяину, уносится куда-то в чащобу, оглашая лес радостным лаем. Ввиду деревни наши пути расходились. Я поблагодарил лесника и хотел проститься с Валетом, потрепать зверюгу за холку. На свист хозяина пес вынырнула из высокой травы. Однако ко мне собака не подошла, покрутилась и тут же заинтересовалась ближайшим кустарником. «Он уже забыл про вас», — как бы извиняясь, сказал лесник. Признаюсь, мне было немного грустно — «забыл». И даже, смешно сказать, чуточку обидно. По-человечески напрашивалось трогательное прощание спасенного со своим спасителем. Некая сентиментальная сцена породнения. Я ухожу, а пес еще долго смотрит мне вслед. Это по людскому сценарию. А по-собачьи — спас и забыл. Подумаешь, делов-то.

***

Смотрю, как догорает костер. Как догорает последний день маленького лета. Завтра начнутся дожди и сползание в холодрыгу. Грустно и почему-то тревожно. Рядом жмутся кот Савва и собака Чара. Такие же любители смотреть на огонь, как и я. Нам пока тепло. Но спина уже чувствует холод. «В этой жизни, ребята, — нарушаю я тишину, — много грустных финалов». Ребята понимающе молчат. Вдруг вскакивает Чара. Откуда-то из темноты достает любимый мячик, кидает мне под ноги и требовательно лает. Ну, бросать так бросать. Летает во тьму мячик, возвращается в пасти Чары, пошла забава. «Да, — кричу я собаке, — много грустных финалов, но, ты права, много и веселых стартов». Мудрый не по летам Савва подмурлыкивает костру.

***

Пастух Саша гонит стадо, то и дело оглядываясь. За ним с запада надвигается черная туча. На мое «привет» зло заговорил: «Разогнали, да, праздничек себе устроили, День города, да? А куда разогнали? Да к нам, на наши головы! Москвичи еловые!». И так щелкнул кнутом, что мы с Чарой побежали вместе с коровами.

***

Гуляем. Навстречу ведут фокса. Моя рванула к нему с лучшими намерениями и была жестоко облаяна. Когда остались одни, Чара вдруг начала отчаянно лаять на голый куст. Я ее, конечно, понимаю. Встреча с хамом всегда удручает. И, наверное, это правильно — не связываться с ним, а излить чувства позднее, наедине с собой. Так поступают интеллигентные люди. А с другой стороны… «Чара, — сказал я, — честь должна быть защищена мгновенно». И тут она бросила куст и стала лаять на меня.

***

Утром на собачьей площадке обсуждали понижение градуса горячей воды в кране с 60 до 45. Стояли с Чарой в сторонке, слушали гневные речи. Как это нередко бывает, свой голос вплетали в общий хор и собаки. Особенно надрывались старик Петухов и его дворняжка Шишка. Мы с Чарой тоже хотели бы помитинговать, как случалось раньше, но почему-то не чувствовали в себе должного кипения возмущенного разума. Во-первых, что 45 градусов, что 60 — для тела всё едино горячо. Во-вторых, не хотелось быть на стороне вечно склочного старикашки Петухова и его базарной Шишки. И, в-третьих, мысли были заняты новостью об исчезновении Вселенной в черной дыре через 87 млрд лет. Словом, в это утро мы с Чарой были потеряны для протестного движения.

***

Ирландский волкодав Гор, тот самый, седой и величавый, но уже подслеповатый, прошел мимо Чары не останавливаясь, но успевая положить ей на голову свой тяжелый язык. Выбравшись из-под него, Чара какое-то время возвращала глаза на место, а потом фыркнула и уставилась вослед патриарху. Она явно была поражена. Вот уже две недели лучшие барбосы окрестных дворов ищут ее внимания, а тут такая фамильярность. Какое-то время она сидела недвижно. Потом вдруг резко рванула за Гором, обогнала и села у него на пути. Тот, полагая, что уже достаточно уделено внимание этой мелюзге, прошествовал мимо, не видя в упор кудрявую чаровницу. Та выглядела оскорбленной. Чара, кажется, впервые поняла, что и у благородной старости есть свои неприятные черты.

***

Хозяин таксы Глаши, искренний, но несколько импульсивный мужчина лет сорока, рассказал мне о том, как его утром выкинули из маршрутки. Зайдя в салон, он, движимый понятным чувством солидарности с парижанами, перенесшими теракт, громко выкрикнул: «Вив ля Франс!». Автобус резко затормозил, и водитель в грубой форме выставил его вон. «Видели бы вы эти лица! — с горечью говорил хозяин Глаши. — И это наши с вами ситуайены!» Я хорошо представлял себе лица пассажиров. Ведь для многих крик в дремлющем утреннем автобусе прозвучал как «Аллах акбар!»

***

Хозяйка йоркшира Тони, пятидесятилетняя, всегда со вкусом одетая дама, рассказала историю, которую я, слегка перелопатив, предлагаю вашему вниманию. «Таких не в купе возить надо, а в собачьем ящике, под вагоном. Я бы и вовсе взял за шкирку да выкинул в окно». — «Да чем он вам мешает? Сидит на моей полке, вас не трогает». — «Потому что вшивый, блохастый…». — «Зачем вы так! Могу справки показать. Тони чистая собака». — «Прибить бы твою чистую». Разговор в купе поезда. Толстый мужик жует курицу и продолжает: «Развелось вас, собаководов, не продыхнуть. Я бы и тебя вместе с твоим кабыздохом выставил». Пожилая женщина прижимает к себе пса и не ждет ничего хорошего. С верхней полки спускается парень в тельняшке. Нагибается к уху мужика и что-то говорит. Тот краснеет, крякает. Потом выскакивает из купе. Далее молчаливый переезд ненавистника собак в другое купе. И вот, заканчивая этот рассказ, моя спутница по собачьим прогулкам говорит: «Вы знаете, Володя, это было так неинтеллигентно. Я не знала куда деться от стыда перед мужчиной, которого, я думаю, оскорбил молодой человек в этой самой как ее, в полосатой майке».

***

С бассетом Балдохой мы познакомились где-то месяц назад. Хозяин привез его в наш двор в поиске друга по досугу — пес оказался крайне необщительным. С Чарой они сошлись сразу. Хозяин, средних лет крепыш, был счастлив, видя, как собачки кувыркались в траве. Счастье выражалось в одном звуке, издаваемом на разные лады — «бля». Это был немногословный человек. Ко мне он сразу обратился на «ты» и нарек «мужиком». Собственно, меня это устроило.

Через неделю он объявил: «Слышь, мужик, у меня клин — время меняю». Помолчали. Я счел вежливым ответить: «Бывает». Тогда хозяин джипа и бассета сказал: «Короче, ты теперь давай ходи сюда с одиннадцати вечера». Я было начал подбирать слова для отказа, как услышал: «За каждый выход — пятихатка». У меня хорошее отношение к деньгам — прогуливаться за пятьсот рублей, когда делал это бесплатно, почему бы и нет. Но так круто менять алгоритм моей Чары, а главное, при такой ультимативной постановке вопроса… Я отказался.

Больше мы не виделись. А я вот все думаю: прав ли я? Не в смысле денег. Этот специфический молодой человек, явно не отягощенный образованием, возможно, не знавший другого языка, кроме мата, оказался нежным хозяином лопоухого пса. Наверное, это единственное живое существо, к которому он по-настоящему привязан. И будь у меня побольше терпения, круг общения у хозяина Балдохи, хоть немного, но расширился бы на одного человека без криминального прошлого.

***

Потерялась годовалая англо-французская гончая по кличке Кристобаль (Крис). Хозяин стоит посреди двора, икает. Пьян, негодяй. Типа, законно — пятница. Мужик трезвым бывает редко. Для любой собаки — беда. А для такой умницы… Нам с Чарой всегда жалко было Криса. Ну, разбрелись по кварталам. А как такого стригунка искать? Гончая — собака особая, живет в мире шорохов и промельков. Такую «ртуть», пойди поймай. Тем более что хозяин и не учил ее ничему. Что она знала, кроме дурацких пьяных окриков? К полуночи собрались во дворе под фонарем. Доклады неутешительные. Наш тоже. Когда шли домой, Чара все вертелась вокруг меня, ее так и подмывало разразиться радостным лаем. «Молчи», — сказал я ей строго. Да, дорогой читатель, мы видели, как Криса забрали в черный мустанг. Видели и пальцем не пошевелили. Было так. Пес сиганул под колеса. Машина дико тормознула. Из авто вышли молодые мужчина и женщина. Она присела на корточки и поманила длинноногого дурачка. Тот без долгих сомнений подбежал и лизнул ее руку. Леди встала, взяла его за ошейник и огляделась вокруг. Потом посмотрела на мужчину: «Ну, что, возьмем симпатягу?». Тот что-то ответил. Она сказала: «…от хороших не убегают». Потом все трое сели в авто и уехали. Мы с Чарой, отсидевшись в кустах, вышли к дороге. Потом посмотрели друг на друга и побрели домой. Оба знали, кому-то в этот вечер выпала большая удача. Хуже-то уж точно не будет.

***

«Мужчина!» — это ко мне.

Распрямляю плечи, придаю себе 1.85 при 1.75 и медленно, грациозно обращаю взор к той, что окликнула меня. «Ну, не стойте же в дверях! Шевелитесь!». «Шевелюсь, мадам», — отвечаю я, поспешно сползая на свои 1.75. Чара, поджидающая меня прямо у порога магазина, зашлась радостным лаем. Она обожает юмористические ситуации.

***

«Все, — сказал молодой человек в телефон и сел в белую машину. — Здесь — все, мама! И навсегда!» — «Скажи еще мамочке «Виктория!» — крикнула красивая молодая женщина, стоявшая рядом.

Авто рванулось и исчезло. Дама, закутанная во что-то черно-серебристое, подняла на нас с Чарой мокрые глаза: «Вам-то что надо?» Нам, собственно, ничего не надо было. Просто ждали, когда машина освободит проход к подъезду. Потом я взял собаку на руки. Чара ткнулась мокрым носом мне в щеку. Мы были счастливы. У нас так мало шансов расстаться. И совсем нет желания одерживать виктории друг над другом.

***

Иногда гуляем с хозяином древнего ньюфа, тоже очень древним. Сергею Тимофеевичу в этом году будет 90. Он всю жизнь строил мосты.

Под мерный, шаркающий шаг рассказывает о том, как наводил понтонные мосты в Польше и Германии, как, уже после войны, шабашил с артелью, сооружая мосты в сибирской глубинке, как учился, потом инженером начинал на Зее, как оказался под судом в 1952−м за «диверсию» (отказался принимать сырой проект, поцапался с начальством), как опять строил и строил, после ранней смерти жены вынужден был вернуться в Москву поднимать двух сыновей, дослужился до какой-то должности в министерстве…

Никогда не был ни коммунистом, ни сталинистом. Но Советский Союз для него — все. Даже не заикайся с критикой — тут же замолчит, замкнется. Я и не заикаюсь. Для него СССР — свершившаяся судьба. Прожитая жизнь. Он другой жизни не знал и знать не хочет. А уж тем паче никакой вины за собой не знает. А знает только одно, что он возвел на этой земле 46 мостов и все они стоят. И еще долго стоять будут.

***

Сегодня утром встретили с Чарой на узкой дорожке злого пса Покусая. Завидев его издали, Чара прыгнула мне на руки и с высоты своего положения тихо обтявкала лохматого двортерьера. А тот прям кипел и рвался с поводка в нашу сторону. При этом жутко рычал и брызгал слюной. Хмурый хозяин, как бы выступая переводчиком, отчитал нас, мол, в дальнейшем для прогулок выбирайте подальше закоулок. На том рандеву и закончилось. Через минуту мы вновь погрузились в милый, приветливый мир, где вам улыбаются при встрече и хозяева, и собаки. «Вот, — сказал я Чаре, как всегда не упуская случая сопроводить эпизод нравоучением, — видишь, какая это морока — быть злым. Сколько на злобу тратится сил и слюны. Доброта же тебе обходится в одну улыбку и вилянье хвостиком. Значит что?» Чара тявкнула. «Правильно — Чарой быть выгоднее, чем Покусаем».

***

Нас с Чарой сурово отчитал сержант за переход перекрестка по диагонали. Но мы смотрели на него влюбленными глазами. Первый раз встретили гаишника с таким именем — «Сержант Тварюга». И то, как лихо метнул он руку к фуражке, как весело отрекомендовался, все говорило о том, что мы встретили счастливого человека.

***

Чара любит детей. Дети любят Чару. Иной раз стараюсь сразу из подъезда шмыгнуть подальше от детской площадки. Иначе под крики «Чава! Чава!» придется долго наслаждаться «минутой славы». Она и про дела свои забывает — скачет, служит, дает почесать за ухом. Вчера выходим из подъезда и быстро двигаемся в сторону спасительной арки. Вдруг слышу крик: «Эй, эй! Как вас там! Стойте же!» Оборачиваюсь, дама с ребенком на руках. «Ну, что же вы, — говорит она сердито, — мы вас ждем-ждем, а вы куда?» — «А мы — гулять». — «Какое гулять! А ребенок ждать должен что ли?» Спускает на землю своего трехлетнего пацана, подталкивает его к Чаре, и при этом командует: «Играй, собака, играй!» Мне интересны люди. Прогулки с Чарой дают счастливую возможность открывать для себя самые удивительные типы, коих и не встречал за свою долгую жизнь. Дорого бы отдал, чтобы узнать об этой даме побольше — кто она, как жила, кто ее любит и за что? А пока я говорю Чаре, вопрошающе смотрящей на меня: «Ну, поиграй с малышом, поиграй». И Чара включает хвостик, подбегает к ребенку, трется о его пузо своей кудрявой головой. И малыш смеется. Чара знает, это главное, остальное все ерунда.

***

Мой напарник по вечернему гулянию, хозяин французского бульдога Сани, Сан Саныч, одинокий отставник и почтенный собиратель деревянных ложек, идет сейчас и рассказывает мне следующее… С некоторых пор он стал замечать, что каждый раз, как заходит в лифт с соседкой с девятого этажа Эльвирой, она начинает его целовать. И не как-то осторожно, что, по мнению Сан Саныча еще бы ничего, но именно что страстно, взасос и при том управляя его головой своими сильными руками. И слов никаких не говорит, что еще как-то помогло бы ветерану сориентироваться в сложившейся ситуации. Сан Саныч перестал спускаться за почтой в позднее время, стал топтаться возле лифта, оглядываясь и поджидая в попутчики соседей, но помогало мало. Чуть вошел в лифт один, тут же хвать его за щеки Эльвира и ну кусать, ну губы мять. Сан Саныч обратился к врачу и тот присоветовал ходить пешком. Но, во-первых, на шестой этаж томительно, а, во-вторых, что-то такое в поцелуях знойной соседки было. Что-то не такое уж и отвратное, чтобы подниматься пешком на шестой этаж. И вот теперь он бредет со мной и Чарой по желтой листве и рассказывает всю эту историю. А за нами, прислушиваясь, другие мужички тянут за собой собачек. Всем же интересно. Сан Саныч спрашивает у нас совета, а что тут скажешь… Повезло, пользуйся.

***

«Вот, — сказала дама, — это то, что нам надо. Мужчина, почем ваша собака?»

Убедившись, что вопрос обращен ко мне, я ответил: «Собака не продается». «Господи, — рассердилась дама, — никто ее и не покупает. Я беру собаку на пару дней. Снимем в клипе как обезьяну — год же обезьяны наступает — и вернем целехонькой обратно. Язик, дай ему две тысячи». Последнее относилось к спутнику дамы — долговязому юноше. Тот незамедлительно достал кошелек. Мы с Чарой, извинившись, обогнули пару и пошли дальше. «Фу ты ну ты, — услышали во след. — Пойдем, Язик, тут этих стариков с шавками как собак нерезаных».

Мы с Чарой продолжили прогулку. Однако настроение было уже не то — и у меня, и у нее. Неужели, думал я, моя Чара похожа на обезьяну? Неужели, думала Чара, мой Вова похож на старика? Но долго огорчаться мы не умеем. И скоро продолжили веселье вокруг мячика.

***

Нынче гуляли с алабаем Асей. Одна ее голова размером со всю Чару. Но вот Аська накрыла лапой Чаркин апорт. Мой пес обретает крылья, взмывает над исполином, выпускает железные когти и разит его огненным смерчем. Страшная сцена. Хозяйка собаки ростом с жеребенка (не хозяйка, а собака) советует мне выгуливать такого злобного пса на поводке. Возвращаемся домой с палкой в зубах. А я вижу в пасти пуделька обмякшее тело алабая.

***

Идем и видим — под ногами тысячная купюра. Посмотрел по сторонам — ни души. Рядом школа, может, какой школяр упустил из кармана. Это ж целая трагедия. Помню, как переживал первоклашкой, потеряв рубль. Ну, что делать с даром судьбы? Идет парнишка, лет девяти, рюкзак за плечами, в левой руке мешок со сменкой, в правой — уже и не знаю, чего там. Вид путника из неоткуда в никуда. «Стой, — говорю, — тыщу не терял?». Хлопает глазами. «Ладно, держи. Когда-то же потеряешь». Парень оглядывается, потом огибает нас по большой дуге и убегает, гремя пожитками. Мы с Чарой смотрим друг на друга и молча соглашаемся — испытывать судьбу дальше глупо (боюсь, Чара считала так и раньше). Идем в магазин.

***

Моя собака — жуткая собственница. Выбегая во двор с мячиком, никого к нему и близко не подпустит, не взирая на размеры. Но одно исключение есть — лабрадор Цезарь. Завидев пса, несется к нему, метра за два переходит на шаг и потом осторожно кладет мячик к его лапам. Цезарь реагирует легким поворотом головы, но тут же переводит взгляд на хозяина и больше на Чару не смотрит. Он ведет неслышный диалог с хозяином. И это смысл его собачьей жизни. Лабрадор приставлен к инвалиду детства двадцатилетнему пареньку Володе. Тот ходит с трудом, говорит несвязно. Большую часть времени сидит на лавочке и улыбается прохожим. Его мать, не всегда трезвая, говорит, что врачи отвели сыну не больше года. И всегда рядом сидит Цезарь, строго поглядывая вокруг — нет ли с какой стороны худа его любимому Володе. Для меня большая загадка, почему мой веселый и вечно игривый пуделек так меняется при виде серьезного лабрадора. Чара пристраивается рядом, пытаясь поймать его взгляд, и не сразу реагирует на мои удаляющиеся шаги. Что ей этот пес и его несчастный хозяин? Что ей этот мир без игрищ, бесшабашного лая и азартной возни с детьми? Но вот же, ее любимый мячик, единственная ее драгоценность кладется к чужим лапам. И сама она замирает какое-то время подле, не пойми чего выстаивая и ожидая. Думаю, это реакция на непривычное. Некое удивление, что есть еще и такая жизнь, такая собака, такой человек. И понимание, интуитивное, эта жизнь, эта собака, этот человек нуждаются в ее маленьком рыжем мячике.

***

Я оставил собаку почти на десять дней. Когда вернулся, Чара кинулась ко мне и тут же упала замертво. Мы с женой к ней, но через несколько мгновений она снова ожила и было ко мне на грудь, однако ж опять упала. Стали трясти, прыскать холодной водой и вновь — жива! Потом догадался. На кушетке, где любил возлежать, без меня тосковала Чара. А на столике книга «Хороший тон», 1877 года издания, заложенная на главе «Как надо вести себя, когда предмет вашего счастья возвращается из долгого путешествия».

***

Барчынай — девочка девяти лет. Но такая маленькая, что со стороны кажется — огромный ранец и такой же мешок со сменкой движутся в школу самостоятельно. Мама Барчынай — учительница русского языка. Это в Бишкеке. А здесь, в Москве — моет подъезды и вывозит мусор в расхристанной детской коляске из шахт мусоропровода. Барчынай — значит, Шелковая Луна. «Так назвала меня бабушка, — объясняет она мне. — У нас много имен идет от Луны». Русский у девочки чистый, правильный. Любит книжки про собак. Знает, помимо «Муму» и «Каштанки», «Белого Клыка» Дж. Лондона и «Соленого пса» Федора Кнорре. Это ее первый год учебы в русской школе. И пока ни одной четверки — только пятерки. Учителя ее, судя по всему, любят. А друзей в школе так и не завела. Обижать никто, говорит, не обижает, но и не зовут к себе. А за пределами школы друзей много — собаки. И первейший друг — суровая среднеазиатская овчарка, которую так и зовут Алабай. Девочка смотрится рядом с ней как наездник с лошадью. Барчынай может долго стоять с Алабаем, обняв его за шею и прижавшись к колючей морде. Хозяин им не мешает. «Барчынай, тебе нравится Москва?» — «Да, у вас собак много». И потопала в тень высотных домов. Там где-то толкает тележку от подъезда к подъезду мама Шелковой Луны.

***

Чара не любит лес. Сопровождая меня в прогулках по ельнику, она напряжена как серна под взглядом затаившегося в кустарниках бенгальского тигра. Держится возле самых ног, а то и пытается заскочить на руки. Словом, томится. Все ее пугает: прожужжавший мимо шмель, прыснувшие в стороны бурундуки, заячий визг, нависшая над тропинкой из малинника медвежья морда. А все дело в том, что моя Чара — пудель. Она дитя ухоженных газонов, размеченных дорожек, фигурно стриженных кустов, мраморных статуй и фонтанов. Поэтому обожает Шереметьевскую усадьбу. А вот дикую природу вокруг нашей деревни терпеть не может. И всякий раз, когда, спасаясь от роя лесных пчел или бешеной енотовидной собаки, мы врываемся в спасительные стены дачи, она начинает отчаянно лаять на меня. В ее лае слышу: «Я — пудель! Пойми, наконец! Девочка-пудель! Мне это надо?!!» Да, пожалуй, придется одному любить дикую природу.

***

В Кусковском парке у нас с Чарой есть любимый дуб. В столице это второе дерево — первое в Коломенской усадьбе — которое старше Москвы. Мы приходим к нему и сидим напротив. Я даже трогать его лишний раз избегаю. Почему-то мне кажется это фамильярностью. Нынче вот так же сидели, а мимо проходит молодежь. Один вдруг разбежался и пнул великана. Не успел я ухватить собаку, как Чара бросилась на парня с диким лаем. Компания добродушно встретила поведение моей подружки. А когда они ушли, мы опять сели вместе, я ее обнял, склонился к уху, и впервые похвалил за лай. Налетел ветер и крона исполина зашумела. Нас было в этот момент трое.

***

Мимо нас с Чарой прошла старушка. И что-то заставило обернуться ей в след. Ну, точно — авоська! «Смотри, — говорю собаке, — какой артефакт мимо проплыл». Авоська — райкинское словечко. И сразу вспомнился Ленинград, середина семидесятых. Мой друг, начинающий актер Коля Поздеев (ныне заслуженный артист России), пристроил меня «на Райкина». Программа шла в каком-то ДК. Места первее некуда — в оркестровой яме. И сидел я там один. Студент — существо ко всему привычное. И я как-то приспособился, задрав голову, видеть актеров и самого Райкина только на половину. В антракте толкнул дверцу и оказался за кулисами. Вышел на какую-то лестницу, стал подниматься и наткнулся на Аркадия Исааковича. Он стоял, прислонив лоб к заснеженному стеклу. В руках держал небольшой прибор, провода от которого уходили в жилетку, к сердцу. Лицо не просто бледное, а какое-то иссиня белое. Я подался вперед, но был остановлен жестом. Постоял немного и хотел уже ретироваться, как услышал: «Шея не болит?». «Пока нет», — отвечаю. «Ну, ладно, постараюсь держаться ближе к рампе». И все без улыбки, тихим, слабым голосом. Не знаю, действительно ли для меня, одинокого зрителя в оркестровой яме, великий артист выходил к рампе и представал передо мной во весь рост. Может, и не для меня вовсе. Только с тех пор у меня в жизни появился свой Райкин. И таким остается поныне.

***

Никогда не учил командам свою собаку. Не унижал дрессурой. Исподволь чувствовал, что это для ее интеллекта было бы оскорбительно. Она и без натаскиваний и лакомства понятлива. Случалось, Чара не выполняла мои желания, чему-то противилась. Что ж, значит, в тот момент ей было должно так поступать. И нынче она не откликнулась на мой призыв, а стала, наоборот, лаем призывать к себе. Какое-то время я упрямился, но потом перелез через железную ограду и подошел к собаке. Она опустила морду, и я увидел на земле свернутую в трубочку ассигнацию. Развернул — пять тысяч рублей. Теперь вот думаю, а Чара-то не побоялась задеть мое честолюбие, унизить интеллект, поощрив мое послушание «лакомством». Теперь буду откликаться на ее команду «Ко мне!» Бегом и радостно. Меня не убудет.

***

Хозяева собак дерутся между собой редко. Во всяком случае, я нынче первый раз был тому свидетелем. Все развернулось на моих глазах. Два благообразных господина, еще на подходе к точке рандеву, сошли с асфальтовой дорожки, предоставляя разминуться своим питомцам — терьеру и бульдожке. Те, обнюхав друг друга, было пошли дальше, но запутались в поводках. И нервный терьер испугался. Взвизгнул и рванулся. Бульдожка зарычал. Терьер сунулся. Бульдожка хватанул. Терьер… Но тут хозяин бульдожки схватил терьера за шкирку и отбросил в сторону. Это была стратегическая ошибка. НЕЛЬЗЯ НАКАЗЫВАТЬ ЧУЖИХ СОБАК. Хозяин терьера тут же ухватил за толстую шкирку бульдожку и метнул его абы куда. Сокращая все этапы конфликта, хозяин терьера сразу же сорвал с головы хозяина бульдожки шапку и, кинув себе под ноги, успел на нее наступить. Тот, что без шапки, поправил очки, и с неожиданной ловкостью пнул неприятеля между ног. Партия сразу перешла в эндшпиль. Ее ход осложнялся тем обстоятельством, что оба держали на поводке своих перепуганных питомцев и уже сами изрядно запутались в поводках. Пыхтели, кряхтели, сопели еще минут десять, пока я не помог им выпутаться и разойтись по углам.

Теперь самое интересное. Оба за все время борений не произнесли ни звука. И также молча продолжили прогулку, лишь слегка отвесив мне поклон. А собачки побрели, прижав уши. Похоже, оба хозяина открылись им с новой стороны.

***

Встретили сейчас одного из вчерашних драчунов. Интеллигентный человек, в сельхозакадемии чего-то преподает. Переживает. «А, — говорю, — каратист». Машет руками: «Какое там, первый раз в жизни дрался. Что на меня нашло, пнул человека в живот!» — «Ха, — усмехнулся я, — в живот…» — «Вы думаете? Какой ужас! Надо пойти и извиниться». — «Извинитесь, когда выпишут». Он побледнел: «Откуда выпишут?» — «Из больницы».

Мне бы, конечно, не стоило пугать человека, но и пинаться, куда не надо, тоже нечего. «Ладно, — сказал я и взял его под руку. — Пойдемте гулять, а то наши собачки уже замерзли».

Он пошел, бормоча: «Все так быстро… Неожиданно…». А мы с Чарой, как всегда, возвысились над частным случаем, и подумали, что, к сожалению, именно так, быстро и неожиданно, случаются многие конфликты на земле, в том числе, и войны. Охай потом да ахай.

«Хорошо вам пуделям, — сказал я Чаре, — про вас пишут, что вы вообще не умеете кусаться».

***

Он вышел на нас с Чарой из темноты и спросил: «Я правильно иду к метро?». «Да», — отвечаю. Он постоял еще секунду. «А если пойду туда?» — «Придете туда-то». — «А туда?» — «Туда-то». Разобравшись со всеми сторонами света, он поблагодарил и скрылся в сумерках. И понял я, что на самом деле, куда идти, его не интересовало. Он говорил со мной из вежливости. Полагаю этим вечером я повстречал идеально свободного человека. Освобожденного от желаний и нужды выбирать направление и цели, ориентироваться в пространстве и времени. Меня миновали, как последнего будочника со сторожевым псом на окраинной заставе. Как последнего на земле человека, на кого можно было потратить оставшуюся мелочь слов.

***

Стаффорда Мики завезли в лес и бросили там умирать. Он несколько дней сначала бежал, потом брел и, наконец, дополз до шоссе, возле которого и пристроился умирать. Его подобрали Марина и Сережа, молодые инженеры и столь же молодые супруги. Собака была не только истощена. Ее тело покрывали гноящиеся раны. Судя по всему, ей крепко досталось на последнем ринге. Видимо, хозяин, раздосадованный проигрышем, решил с псом расстаться. Да и возраст… В ветклинике Мики (это имя значилось на ошейнике) дали больше десяти лет. Какой уж тут боец. Подобрали собаку в конце августа и с тех пор только и возят ее по врачам. Болезней у Мики оказалось много. Мы сидим с Сергеем на скамейке и смотрим, как Чара возится с мячиком. Мики сидит напротив Сергея и неотрывно смотрит ему в лицо. Он всегда так садится. А когда идут, заворачивает шею и смотрит вверх на хозяина. Он не хочет и на мгновение упустить Сергея из поля зрения — отвернусь, а он исчезнет. Наверное, он не верит, что люди могут быть такими. Ему все кажется это сном и он до ужаса боится проснуться.

***

Бредем по аллее с собачками, я и Игорь Петрович, археолог на пенсии. Кругом тишина, слышно, как одинокий лист кружится. Наши пудельки чинно топают рядом. Вдруг впереди завихрились листья, пыль столбом и этакое торнадо летит прямо на нас. По приближении разобрали в явлении девушку Катю и ее годовалого алабая. Могучий пес таранил хозяйку без напряжения, та, ухватив обеими руками поводок, что-то пыталась кричать. Когда они поравнялись с нами, Игорь Петрович сказал: «Судьба русской женщины в России никогда не была простой». Надо заметить, что Катя была непримиримой феминисткой, а Игорь Петрович не упускал случая добродушно подтрунивать над девушкой. И на этот раз она уловила иронию в словах археолога и, пытаясь на ходу извернуться и достойно парировать, крикнула: «Ну, знаете… знаете..». Однако алабай рванул во всю свою лошадиную силу и большая черная шляпа хозяйки полетела далеко вперед, а за ней и вся кавалькада. В установившейся тишине Игорь Петрович, отец взрослой дочери, с которой у него сложные отношения, сказал с присущей нашему возрасту ворчливостью: «Вот, все у них так…». И замолчал. У кого у них и чего так, пояснять не стал.

***

Мы с Чарой любим наш подъезд — всегда чистый, опрятный, как бы и не подъезд вовсе, а часть квартиры. С грязными лапами Чара с улицы не зайдет — всегда на руки хозяину запрыгнет. А уж он потом пусть отмывается. А тут с недавних пор кто-то повадился в нашем дорогом подъезде, прямо у дверей на выходе, оставлять мусорные пакеты. Днем их убирала уборщица. Но сам факт такого наглого варварства крайне раздражал жильцов нашего образцового подъезда. Сразу возникла тема злостного хулиганства, плавно перешедшая в «понаехавших» и далее… Сегодня, путем несложных логических выкладок, при участии служебно-розыскного пуделя, я вычислил таки злоумышленника. Вернее сразу двух. Ими оказались недавно приехавшие в Москву два брата-близнеца (принципиально неважно, откуда приехали, поэтому умолчу). Они мне сразу признались, что просто не знают, куда в городских квартирах выносят мусор. Москва — это не только первый крупный город в их жизни, но и вообще — город. До этого они провели 18 лет исключительно в своей глухой, одноэтажной провинции. Ну, показал, как пользоваться мусоропроводом. На том и закрыли тему. Так что это история не про понаехавших, не про поглощение русского мира варварской культурой, не про этнический коллапс и не про место москвичей на жертвеннике цивилизации. Она, эта история, про то, как два парня из провинции не знали, как выносить мусор в городе, а спросить стеснялись. А больше ни про что.

***

Шуршим листвой по вечерней аллее. За спиной нарастают голоса. Женский и мужской. «Ты сама-то знаешь, что такое психологический сценарий?» — «Конечно. Вот послушай, я объясню тебе, что такое психологический сценарий…» — «Ой, не надо…» — «Нет-нет, ты послушай, психологический сценарий это… И не маши мне тут своими ручонками! Нет, ты будешь меня слушать… Психологический сценарий это…».

Они прошли мимо, не заметив нас с Чарой, прижавшихся к обочине. Молодая, стройная женщина с распущенными рыжими волосами и толстяк в кепке. «Нет, ты будешь…» — «И не подумаю!» — «Будешь..» — «И не поду… Ой, ну, ты что, больно же!» — «Будешь меня слушать! Психологический сценарий, бездарь ты этакий, это…».

Они скрылись за поворотом и все стихло. «Да, — подумалось грустно. — Есть же где-то интересная, яркая жизнь, полная творчества, любви и страстей. А тебя, дорогой, уже никто не потянет за руку, не опалит щеку жарким дыханием, не предложит рассказать, что такое психологический сценарий». Мы продолжили с Чарой шуршать листьями, посматривая на Луну. Дома заглянул в Википедию. Нашел только «СЦЕНАРИЙ (ПСИХОЛОГИЯ)». Прочитал. Вслух. Сам себе. Потом с выражением. Нет, не то. Не то все, не то!

***

Подходим с Чарой к подъезду.

«Володя!» — «Да», — откликаюсь я на бабушкину скамейку. «Слышно чего?» — «Пока нет» — «Ага, ага». И, уже проходя дальше, слышу: «На флоте служил. С ним не прозеваем».

***

Стараюсь ловить всякий случай, чтобы расширять Чарины горизонты познания. Сделали несколько шагов, оглянулись. «Вот, — объясняю заинтересованной мордуленции, — чем хорошо настоящее, оно дает возможность обстоятельно, не спеша рассмотреть свое прошлое».

Чара тявкнула. Сечет помаленьку. Продолжаю читать лекцию о времени и его свойствах. «Будущее, — говорю собаке, — тоже бывает очевидным. Вот, например, через пару минут мы пройдем с тобой мимо того развесистого дуба и ничто…». Вдруг из-за кустов на нас вылетает конь в натуральную величину с каким-то вцепившимся в гриву телом. Едва успеваем выскочить из-под копыт. За ними бежит девушка и кричит: «Стой! Нельзя туда!» Встаю, отряхиваю листья. Чара пытливо смотрит на меня. «Ну, что, — говорю, — будущее оно тем и интересно, что на тебя всегда может налететь всадник без головы». И мы пошли дальше, правда, уже не таким расслабленным шагом.

***

Необычное. В пяти частях. Свернули с тропинки и углубились в чащу. Сразу стало сумеречно. Солнечные пятна лишь изредка падали на опавшую листву. Чара вдруг прыгнула в сторону и скрылась в кустах. Я за ней. Кусковский парк, скажу я вам, не хуже дикого леса может закружить. Продрался вслед за Чарой. Она, мелко поскуливая, стояла возле небольшого дупла. Я заглянул туда, и сердце мое ухнуло в пятки… Конец первой части. Часть вторая. В небольшом углублении лежала фотография, истыканная иголками. Тут же почерневшая нога какой-то птицы и тряпичный мешочек. Еще с юношеских дней, когда начинал службу на подводной лодке, я усвоил правило: не знаешь — не трогай. На лодке за нарушение этого завета на сутки лишали кислорода. Поэтому, подивившись на фото, на котором был изображен молодой человек, я сделал шаг назад. Вдруг внезапно исчезло солнце. Лес кругом затих. И в этой мертвой тишине я услышал, как за спиной треснула ветка… Конец второй части. Часть третья. Оглянулся, сзади никого не было. Стал размышлять. Явно имеет место какое-то эзотерическое действо. Знаем, читали. И, возможно, сейчас этого самого парня ломают жуткие корчи. Он доживает последние часы. Нет, никак нельзя просто так уйти. Но и трогать… Это все равно, что всем троллейбусом разряжать найденную под сиденьем мину. Оставалось только одно… Конец третьей части. Часть четвертая. Я позвал Чару и мы стали выбираться на свет. На выходе из парка стояла машина ППС. Заранее проваливаясь от стыда сквозь землю, подошел к сержанту. Изложил коротко, сухо, мол, так и так. И было первым решил над собой посмеяться, как сержант выскочил из машины, прихватил с собой фонарь и рацию, и коротко спросил: «Где?». Приказав нам с Чарой стоять не ближе пяти метров, сержант осветил дупло фонариком, а потом сообщил по рации: «Степанов, это 12-й, скажи ребятам из группы (неразборчиво), есть для них работа…». «А вы…», — сказал полицейский и оглянулся вокруг. Потом его рука медленно потянулась к кобуре… Конец четвертой части. Часть пятая. Мы бежали с Чарой домой, стараясь не оглядываться. От парка тянулась за нами черная туча. Казалось, еще немного и она выхватит нас из этой прекрасной, яростной жизни и унесет в свою эзотерическую бездну. Да, только дома, согреваясь глинтвейном, я подивился, как далеко ушла наша полиция в борьбе с темными силами. А мы все на «разбитые фонари» таращимся. Конец.

***

У спаниеля Алекса пропал хозяин. Месяц назад он вдруг опустился возле дерева, а потом приехала белая машина и увезла его. С тех пор пес позабыл беготню и веселый лай. Бредет за хозяйкой, словно ему не три, а тридцать три года. Но вот встретил нас с Чарой (с июня не виделись, как укатили мы на дачу) и ожил. Кинулся к пуделихе, стал тыкаться в нее носом. Пару раз прыгнул на меня. Хозяйка удивилась, а я понял — мы с Чарой для него из того времени, когда рядом был хозяин. Тот всегда выделял мою поскакушку, трепал морду, чесал брюшко. Тогда это Алекса раздражало. Он даже порывался куснуть нахальную собачонку. Теперь для спаниеля мы были мостиком из этого унылого, холодного, дождливого вечера в тот теплый летний денек. Потом пес стал лаять и словно звать нас в глубину аллеи, откуда они только пришли. Он хотел размотать время в обратную сторону и вернуться с нами в ту точку, где оставил хозяина. Где тот, потерявшийся, стоит сейчас наверняка и ждет своего Алекса. Тоскует с пустым поводком в руках.

***

Сижу в парке, смотрю на уток в пруду, на Чару, валяющуюся в желтых листьях. Вдруг голос: «Простите, что отвлекаю. Извините, вы не выпимши?». Передо мной стоит пожилой человек в белом плаще, в очках и берете. «Нет, — говорю и, чувствуя некоторую неловкость, уточняю, — сегодня». Человек бормочет: «Да, да, это очевидно. Простите». И оглядывается по сторонам. «А в чем, собственно, дело?» — «Нет-нет, никакого дела. Просто, знаете ли, поговорить хочется». Оказывается, он был запойный, давно бросил пить. И вот по воскресеньям вырывается в парк. Чтобы «поговорить». Душа-то просит. На меня он потратил не более минуты. Пошел дальше. Ну, не губить же такой чудный денек разговором с человеком, трезвым как сухой лист.

***

С некоторых пор избегаю гулять в компании с Иван Иванычем. Хотя наши собаки и ладят друг с другом. Дело в том, что хозяин йорка Балу после операции на сердце, которую он убежденно считает неудачной, сосредоточил все свои жизненные интересы на посмертном обустройстве. Он увлеченно рассказывает, как налаживал связи с дирекцией близлежащего кладбища, как распивал с бригадиром могильщиков. Дело-то непростое, хоть и покоятся на этом погосте дед и родители, но вот уже как 20 лет даже подзахоронения запрещены. Последнее время Иваныч переоборудует родительские могилки, чтобы уютно лечь рядом — «там, с моей стороны, почва рыхлая, рассыпчатая, так я, как потеплеет, укреплю стенку цементом… с бригадиром уже договорился…». Сегодня рассказывал, как рухнула вековая береза на памятник и пришлось нанимать рабочих — пилить да вывозить. Радуется, что упала при его жизни, а то «так бы и лежал я придавленный, никому же дела нет до нашей могилы». Лет ему не так уж и много — 68. Но как-то легко, охотно готовится он к «новоселью». И радуется добытому кирпичу для своей могилы, металлическому каркасу, новой оградке. Щебенку впрок завез — восторг. И обо всем этом рассказывает с оживлением человека, который получил новую квартиру и теперь доводит ее до ума. Так, с воодушевлением, когда-то рассказывал он про гараж, машину, дачу. Теперь про «свое кладбище». И ни что ему больше не интересно. Ничего больше не цепляет. Постоит, послушает про Сирию, про цены и пенсии, потом берет за рукав и начинает: «У моего соседа, полковника, могила осела, его зимой хоронили, так вот я свою…». Оторвавшись от Иван Иваныча, мы с Чарой летим домой как на крыльях. Быстрее бы к теплу, свету, даже к дурацкому телику, ко всей этой беспокойной жизни, но, главное, — к жизни.

***

Передвигаемся с Чарой осторожно — скользко, да еще ветер подножки ставит. Слышу окликают — бабушка просит помочь спуститься по крутой тропинке. Помог. Возвращаюсь, а там уже другая бабушка. Помог и ей. Смотрю вверх — еще бабулька, машет мне рукой. Что делать, пошел и за ней. Споткнулся, больно ударился коленом. Встал, отряхнулся. Когда подошел к бабушке, она сердито сказала: «Господи, как вы все медленно делаете!»

***

Бредем под осенним ветром. На столбе трепещется объявление: «Одинокий плиточник ищет работу и жену». Прочитал вслух. «Зачем писать романы и повести, — сказал я Чаре, — когда можно обо всем рассказать вот так, на четвертинке тетрадного листка».

***

Нас с Чарой только что окатил с ног до головы промчавшийся по двору «Мерседес». Как можно гнать машину по узкой дорожке, куда из подъездов выходят люди? Например, рядом с нами оказалась молодая мама с коляской. Захотелось на мгновение записаться в нечистые (внешне уже готов), взмахнуть крылами и догнать лихача. Нет, карать не буду. Просто посмотрю в глаза, сканирую информацию. Ведь жутко интересно — что это за тип, откуда, есть ли у него семья? Впрочем, лирика. Все они на одну колодку. Ничего интересного. Но тут вот ведь какое дело. Машина — продолжение человека. Если ты хам, то твое хамство обретает силу пятисот лошадей. Если злобен и агрессивен, то это уже целый железный табун злобы и агрессии. А в ГАИ смотрят только на то, знаешь ли ты ПДД. И нередко вооружают сотнями лошадиных сил настоящих выродков. Такая вот «философия» пришла в голову, умытую из холодной осенней лужи. Спросите, а как Чара? Да никак. Она уже давно поняла, что человек — понятие растяжимое. И не заморачивается на этот счет.

***

Собака выла так, словно ей пристраивали на горле удавку. Я оставил комп, накинул куртку, пошел на улицу. Чара увязалась. Последние дни у нас поставили во дворе с десяток фонарей. Сразу увидел и собаку, и компанию на лавочке. Пес, Резван, тоже увидел меня, кинулся было к нам с Чарой, но тут же вернулся. Мы давние знакомцы. Его хозяин, Николай, не на много меня младше, жуткий почечник, давно приговоренный врачами, и большой любитель накатить «вечернюю». Что удивительно, с тех пор как ему поставили нехороший диагноз, его пес, помесь терьера и лабрадора, возненавидел вечерние посиделки хозяина. Но тот вой и лай, что я услышал, были впервые. Николай сидел на скамейке, свесив руки и голову. Его собутыльник сказал: «Щас оправится». Да, оправился. Поднял голову. Я взял его под руки и повел домой. Резван топал с Чарой рядом, тоскливо подвывая. Из всех нас, четверых, только он, похоже, что-то знал наверняка. Может, он знал, что все скоро кончится? И выл не по себе, а по хозяину. Они не умеют выть по себе.

***

Она ждет нас. Это совершенно точно. Мы выходим утром, к восьми, она тут же гаркнет и спланирует метрах в двадцати впереди. Чара останавливается и смотрит на меня. Показываю собачонке всем видом — наплевать. Достаю из кармана красный шипастый мячик и кидаю. Чара несется, выбрасывая задние лапы к ушам. И вдруг тормозит так, что «корма» поднимается вертикально. Перед мячиком стоит ворона. Чара оглядывается на меня. Я держу паузу. Мой пес, наконец, проникается ситуацией и начинает пришагивать к своему драгоценному мячику. Эдак по чуть-чуть, поглядывая на меня. Ворона, черная, взлохмаченная, с клювом наперевес, топорщится и перебирает когтистыми лапами. Клюв целит прямо в лоб собаке. Чара в ужасе, но, как под гипнозом, ползет, почти на брюхе, к вороне. И, каждый раз первым сдаю именно я. Достаю из кармана баранку и кидаю вороне. Та — хвать и взмыла на ветку. Чара — к мячику. Сколько дней мы разыгрываем эту сцену. Я уже согласился, что ворона, по волевым качествам, держит в нашем противостоянии первое место, но второе, простите, я собаке не отдам.

***

Объявилась Зоя, женщина чуть за сорок, хозяйка овчарки Беллы. И это как чудо! В апреле мы все с ней прощались — она ложилась с онкологией в больницу. Прощались, потому что и ее мама, и сама Зоя в хороший исход не верили. Через два месяца от горя и переживаний умерла мама. Пятилетнюю овчарку отдали в питомник. И осталась пустая квартира с черными окнами на втором этаже. Мимо этих окон мы с Чарой больше ни разу не прошли. А тут топаем, а навстречу нам Зоя, похудевшая, постаревшая, но живая Зоя. Рядом Белла шагает, жмется к ее ногам, взглядывает поминутно на хозяйку. Увидев Чару, кинулась к ней с веселым лаем. Оказывается, отступила болезнь. Совсем отступила. Врачи наблюдать, конечно, будут. Но, провожая домой, сказали: «Живите, не оглядывайтесь». Поговорили. А потом мы с Чарой долго смотрели им вслед. На эту картину нельзя было насмотреться: уже разлученные навсегда, да чего там, уже похороненные, идут вместе человек и собака. И еще долго будут идти.

***

Сидорин, немолодой, одинокий мужчина, хозяин бобтейла Темы, проникся симпатией к хозяйке таксы Розины. Она, хозяйка, тоже была не первой молодости, но пленила Сидорина девичьей талией, тихим голосом и умением поддерживать светский разговор. Судя по тому, что Розина и Тема часто гуляли вместе, приязнь была обоюдной. Так они, все четверо, отгуляли год. К этому времени Сидорин уже окончательно решил для себя искать удобный случай, чтобы объясниться и покончить со своим одиночеством. И вот нынче, прогуливаясь с дамой по осенней аллее, он пустился в такое сложное и рискованное рассуждение об «осени жизни», что милая женщина вдруг прервала его коротким: «А хотите я вас чаем напою?». Сидорина обдало горячей волной. Он лишь молча кивнул. «Только давайте в подъезд войдем не вместе». — «Понимаю». — «Запоминайте код…». И она назвала семизначную цифру с буквой «К» посредине. Прежде чем расстаться, она взяла его холодную руку своей теплой рукой и легко пожала. Улыбнулась: «Жду». И ушла. Сидорин рысцой утянул Тему домой. Там быстро переоделся, добавив облику элегантность, на ходу прыснул в лицо французской туалетной водой и побежал вниз. Первые три цифры он набрал уверенно, а остальные начали вдруг складываться в какие-то хаотические комбинации. Ну, пустяк же — всего четыре цифры, а дверь молчала. Забыл! Какое-то время еще топтался, тыкая на удачу, а потом вдруг успокоился, махнул рукой и пошел прочь. Только и улыбнулся жалко: «Растяпа». Уже через час он сидел в домашних тапочках в любимом кресле и читал «Всемирную историю войн» Дюпюи. Под рукой, на столике, дымилась чашечка черного кофе. Рядом, в ногах, дремал Темка. О милой даме уже и забылось. За кадром голос Ефима Копеляна: «Это была его последняя попытка переменить свою участь. Больше уже ничего не будет». Но Сидорин этого не знал.

***

С вечера лифт работает без света внутри. Заходишь и погружаешься в темень. Интересные ощущения. Сейчас стоим с Чарой, ждем кабинку. К нам подошла молодая женщина, кажется, соседка с самого верхнего этажа, из новых. Лифт мягко звякнул и открыл свой черный зев. Дама отпрянула. Я ненавязчиво предложил пройти первой. Вошла с явным испугом. Следом мы. Дверь затворилась. Легкий толчок и мы в полной тишине и кромешной тьме поползли вверх. Пять секунд, десять, двадцать… Вдруг Чара громко гавкнула. Тут же раздался женский крик: «Не смейте! Остановите лифт! Я выйду!». Сорвалась на лай и Чара. Оглушенный двойной истерикой, я все-таки нащупал первую попавшуюся кнопку, лифт остановился. Двери расползлись. Первой выскочила собака, второй дама, покинул лифт и я. Соседка подхватила сумки и кинулась вверх. Мы побежали за ней. «Ой, — опять вскричала женщина, — ну, что вам надо?». Я холодно сказал, что ничего не надо, просто идем домой. Но тут заметил, что высадились-то мы как раз на нашем, шестом этаже и бежать наверх нужды не было. Сухо извинившись, пошел назад. Уже дома обратил внимание, что у меня дрожат руки. «Нет, — сказал я Чаре, — езда с двумя психопатками в лифте без света — аттракцион не для меня». Надо выпить.

***

Стали с Чарой свидетелями такой сцены. Хозяин ризена, пожилой человек, нелюдимый настолько, что не могу назвать ни его имени, ни собаки, остановился возле Рахима, размахивающего лопатой по первому снежку, снял перчатки и протянул их дворнику. А у того, надо сказать, действительно руки были красные, обожженные хоть и легким, ноябрьским, но морозцем. Рахим сперва не понял и какое-то время стоял с перчатками, как бы соображая, что с ними делать. Потом обрадовался и крикнул старику в спину: «Спасибо!» Тот, не оглянувшись, только слегка поднял руку. «Молчаливые, — сказал я Чаре, — они такие. Жди от них добра».

***

Продолжение истории про лифт. Намылились гулять, ждем лифт. Он подошел, а там соседка с девятого этажа. Та самая. Ни я, ни Чара ни шагу вперед. Лишь сдержанно поклонились. Она жестом пригласила нас войти. Ладно, вошли. Вжались в угол, поехали. Вдруг слышу какие-то всхлипывания. Оглянулся, дама давится смехом. Потом стала смеяться в полный голос, перешла на хохот. Начал смеяться и я. Чара радостно запрыгала. Из лифта вывалились веселой гурьбой, как из комнаты смеха. Стоявшие внизу соседи, пожилая пара, проводили нас испуганными взглядами. На улице разошлись в разные стороны. Дама побежала к своей машине, а мы с Чарой — на лужайку. Правда, я прежде попытался разбавить сценку какими-нибудь подобающими случаю словами, но молодая женщина подняла руку и сквозь угасающий смех молвила: «Не надо!» Когда белая «Вольво» укатила со двора, я сказал Чаре: «Вот так». И мы пошли гулять дальше. Больше не хохоталось. И даже наоборот, стало грустно.

***

Таксу Кельвина прогуливают в очередь, когда молодой Таращин, когда старый. Молодому лет тридцать. Он носит бородку, занимается рекламой и подбирает за Кельвином в специальные пакетики. Старый всегда небрит, пунцового налива, бывший рабочий-металлист с завода им. Лихачева, зовет Кельвина Колей и изыски с пакетиками не одобряет. «Баловство все это, — говорит он, глядя с теплотой на раскорячившегося питомца. — С Запада к нам пришло. Так у них, понятно, земли нет, а у нас — Россия!» По случаю воскресенья он слегка пьян. Увидел, подходит к нам хозяйка йокшира Рамы, интеллигентная Мара Семеновна. Подмигнул мне: «Тоже пакетница». И громко обратился к своему псу: «Вали, Колька, наваливай. Не стесняйся, удобряй родную землицу!» Интересно, Чара Кольку терпеть не может, а с Кельвином приветлива. То есть приветлива, когда молодой выгуливает.

***

C некоторых пор Чара утратила добродушие в общении со щенками. Они ее стали раздражать. Кусать не кусает, но огрызается внятно. Нынче гуляем, а навстречу идут дама и юный алабай. Мы было хотели по дуге обойти пару, да длинноногий алабаша кинулся с любовью к Чаре. Та не просто грозно рявкнула, но и поддела мордой щенка на манер носорога — песик с визгом завалился на бок. «Простите, — сказал я перепугавшейся хозяйке, — это порода такая». — «Какая?» — «Карликовый бойцовский пудель» — «Какой ужас!». Дама подхватила алабая и поспешила с нами расстаться. Чара смотрела на меня вопросительно. «А что прикажешь делать, — сказал я ей, — ходить и всем объяснять, что моя собака просто плохо воспитана?» Чара подумала и согласилась. С породы взятки гладки.

***

Интересный человек Пал Палыч, хозяин ризена Рекса. Начиная говорить о ком-то, он непременно привязывает его к собаке. Меня, слышал, упоминал так: «Чара которого». «Помню свою первую любовь, у нее была колли, рыжая такая… Мы срочную с ним служили, у него еще был боксер, Джони звали, он фотку мне его показывал… Старый мой друг, дог Веня, да, точно Веней звали его пса…». И так далее. Вперемешку люди и собаки. Впечатление такое, словно на его жизненном пути попадались только одни владельцы собак. Остальных, бессобачных, он, похоже, просто в упор не видел. Сейчас сидим на скамеечке, он говорит: «Ну этот, наш, у него лабрадор черный…». Я вставляю: «Теперь еще и алабай». — «Ну, да-да, так вот он сказал по телику, что пенсионный возраст…». А ведь счастливый человек этот Пал Палыч. Человечество оборачивается к нему только лучшей стороной.

***

Сейчас нас с Чарой чуть не сбила машина. На пешеходной аллее. Мы даже не слышали, как она подлетела. В сантиметрах пронеслась вместе с прицепом. Чара была как раз с ее стороны, поэтому какие-то мгновения ужаса я пережил сполна. Но уцелела. Всю гамму чувств, что вызвал у меня водитель, уложу в два слова — прибить мало! Выходим из сквера (там дело было), на перекрестке кутерьма. Смотрим, наш лихач скособочился с изуродованным капотом и прицеп перевернут. Шофера вытаскивают из машины с залитой кровью головой, он не в себе, пытается идти, сползает на асфальт. Выпавшие из прицепа грабли, лопата, ведерко валяются на дороге. И у самых наших ног красная лейка. И так стало жаль этого несчастного. Лейка добила меня.

***

Приехал после десятидневной отлучки домой. Жена говорит: «Мы с Чарой гуляли два раза в день, а не три, как вы. И она была довольна. И не надо сегодня с ней больше гулять». Но я пошел. Чара, со свойственной ей деликатностью, присела три раза, всем видом показывая, что есть жизнь через силу, а есть — в свое удовольствие.

***

Этим утром стоим с Чарой возле скамейки под огромным, золотым кленом и вспоминаем Нила Корнеича. Он умер. Было ему 90 лет. Учитель физики. Высокий, тощий старик, ходивший без шапки даже в лютые морозы. Рядом всегда Федя, черный увалень ньюф. Чаще всего я заставал их здесь, на этой скамейке. С нее открывался вид на школьный двор. Федя ушел на свою радугу этим летом. Старик — вчера. Это был неистощимого любопытства ум. Кажется, он изучал материальный мир всякое мгновение, свободное ото сна. Присяду к нему, он помолчит немного, потом постучит палочкой по корке замерзшей за ночь лужи и скажет: «Горячая вода замерзает быстрее холодной. А исчерпывающего объяснения тому нет до сих пор». Или достает из кармана листок с детским рисунком. Черный фон, на нем белый круг. «Что это?» Говорю, ночь, Луна. Нет, говорит, день, Солнце. Вид из космоса. Солнце — абсолютно белая звезда. Для нас она раскрашивается атмосферными преломлениями. Ну, говорю, это я еще в школе изучал. Старик смотрит на меня с веселым удивлением: «Володя, вы учились в школе?». Это его стиль — добродушная подковырка. Посмеялся, потом говорит: «Ладно, вы — в школе. А откуда это знает мой пятилетний правнук?» На картинке накарябано «солце». Любимая фраза старого учителя: «В нас заложены от рождения все знания о Вселенной. Мы только не знаем, как добраться до этих знаний». Это благодаря ему я узнал, что природа, все сущее держится на свободе, на свободном пространстве. Не будь свободного пространства в строении атома, мир бы скукожился до огородной тыквы. Последние дни он был молчаливым. Я чувствовал, что ему не до разговоров, и проходил, молча раскланиваясь. Но дней десять назад немного поговорили. «За свою жизнь, — сказал Нил Корнеич, — человек имеет дело со множеством материальных предметов. А потом этот контакт с материальными миром все сужается и сужается. До вот этой скамейки». И добавил: «Что есть жизнь старика, Володя? Вот эта скамейка, а дальше — небо». И вот сейчас мы стоим с Чарой и смотрим на эту скамейку. Она усыпана золотом листьев. Скамейка, а дальше — небо.

***

Марья Ивановна, хозяйка пекинеса Шустика, глядя на мою собаку, сказала: «Ну, у вас Чара — прямо получеловек какой-то». Мы ответили улыбкой, но нам с Чарой комплимент не понравился. Даже как-то передернуло обоих. Когда миновали добрую женщину, я сказал: «Нет уж, Чарка, оставайся-ка ты собакой». Она глянула на меня и тявкнула, что означало: «А ты — человеком».

***

У Чары есть такая забава — пристраиваться ко всякому бегуну и трусить рядом метров сорок. Потом отстает и бежит ко мне. Это случается, как правило, в парке. До сегодняшнего дня, заметив рядом пуделька, люди реагировали добродушно. Ну, действительно, забавно же — пристроился и бежит рядом, как так и надо. А нынче Чара испугала бегуна. Тот, видимо, дремал на ходу или так погрузился внутрь себя, что, очнувшись, принял небольшую собачку за невесть что. Уж не знаю, что ему привиделась, но он вскрикнул «Ой!», отпрянул в бок и завалился в канаву. Я бросился на помощь. Это был человек лет пятидесяти. Излишне, на мой взгляд, полноватый. Не сразу, повозившись, мы выбрались из слегка притопленной канавы на сухое место. Я, бормоча извинения, стал отряхивать пострадавшего от листьев, хвойных иголок и грязи. Штаны у него в районе ниже спины были мокрыми насквозь. Отчего физкультурник приобрел неэстетичный вид. «Ваша собачка?» — наконец сказал мужчина, пытаясь выжимать штаны не снимая. «Моя», — говорю, приняв позу тяжкого раскаяния. Посмотрев на сидевшую неподалеку Чару, нимало не смущенную происшествием, гражданин сказал: «Хорошая собачка» и побежал дальше. Я подошел к Чаре. Она завиляла хвостиком. Ее веселая морда говорила: «Чесслово, ничего не сказала, даже не гавкнула».

***

«Люд! Какой код у пакета?» — «3300573». Девушка-кассир пробивает пакет для покупок, отпускает товар, берется за следующего в очереди. И опять через весь зал: «Люд! Какой код у пакета?» — «3300573», — ровным голосом ответ. Доходит очередь до меня. «Пакетик брать будете?» — «Буду, — говорю и тут же добавляю, — 3300573». Девушка строго посмотрела на меня. Ничего не сказала, но снова раздался ее звонкий голос: «Люд! Какой код у пакета?» … Вот, думал я, выйдя из магазина, тот случай, когда короткая память с лихвой компенсируется принципиальностью. Надо не забыть рассказать об этом Чаре.

***

«Ой, какая ты умница! Какая чистюля! Ой, какое счастье иметь такую собачку…». Это все про Чару. «А ты, идиот! Чумазый! Как ты мне надоел! Не собака, а свинья какая-то! Ну, только вылезь оттуда, отпижжу, скотина такая!». Это боксеру Пехте. Он зашел на средину лужи и старается не смотреть на хозяйку. А та, тучная, с визгливым голосом, заходится на весь двор. Время от времени она обращает свое внимание на Чару, стоящую у моей ноги, и начинает сыпать слащавые комплименты. Чара действительно никогда не зайдет в лужу. Огибает аккуратно мокрое пятно, не то, что лужу. И вдруг моя собака шагает прямо в мутные воды и дальше, в самый центр, к Пехте. И встает рядом. Восторги дамы смолкают. Она озадаченно смотрит на Чару. А я мысленно аплодирую своей собаке. Есть такие моменты, когда лучше быть плохим, чем хорошим.

***

Заполночь. Запозднились мы с прогулкой. Сидим с Чарой на скамейке. Неподалеку детская площадка. Из темноты на дорожке появляется фигура в черной шляпе и черном длиннополом пальто. Это старик Макаров. Когда-то у него была собака, теперь гуляет один. Были и жена, и сын — ушли по болезни один за другим. Давно уже. Он в прошлом какая-то шишка в Авиапроме, чуть ли не замминистра. Квартиру в центре оставил дочери. С ней у него не заладилось — один живет в свои 80. Но ходит по-прежнему крепко, с прямой спиной, глядя поверх окружающей жизни. В разговоры с дворовым людом не вступает. Лишь однажды вдруг остановился возле Чары и сказал сурово: «Пудель». На меня и не взглянул. Дальше пошел. И вот видим, как этот нелюдимый человек заворачивает на детскую площадку. Какое-то время стоит, оглядываясь кругом, а потом подходит к качелям, устраивается на сиденье и раскачивается. Это было, мягко сказать, странное зрелище: ночь, луна выглядывает из-за туч и в ее свете на детских качелях раскачивается фигура в чёрной шляпе и черном пальто. Минут через пять старик встал, поправил шляпу и мерным шагом продолжил прогулку. Мы с Чарой, как завороженные, смотрели на терявшие инерцию качели. Какое путешествие во времени они только что совершили, откуда вернулись? Об этом можно было только гадать.

***

Ночной звонок. Старый друг. Там час ночи, у меня два. «Все о собачках пишешь?» — «Пишу». — «А Феньку помнишь?» — «Помню». Причал Полярного. Гражданский. Военные другие — крепкие, железные, ухоженные матросскими метлами. Этот дощатый, щербатый, плывет под ногами. С будкой-вокзалом, где на двух скамейках дети и вповалку на полу взрослые. И была такая особенность у полярнинского порта. На берегу, на булыжниках, омытых мазутом, сидели собаки. Когда рейсового катера не ожидалось, их не было. Но вот шли к причалу военно-морские жены, волоча за собой карапузов, дембеля-матросики, отпускники-офицеры, и — опа! — псы, разномордые, от дога до болонки, усаживались на валуны. Они не провожали. Они встречали. Кому-то везло — с трапа сходил родной человек. И тогда псина неслась прямо по ледяной воде, запрыгивала на мостки, врезалась во встречную толпу и, скуля и повизгивая, оплетала ноги дорогого хозяина. Но такое случалось редко. Очень редко. И собаки, отсидев в напряженных позах, рассеивались по округе. Не приехал… В тот день мы с другом, лейтенанты, возвращались в Североморск. Стояли на причале. Вдыхали йодистый воздух. Слушали чаек. Курили. Потом появился катерок и стал осторожно втягиваться в бухту. Мы, молодые и веселые, опередили дедка, работающего на швартовке, чтобы поймать конец. Пока возились, кто-то закричал: «Собака в воде!» Потом еще: «Мать твою, она ж под бортом!..». Я глянул вниз и увидел черную голову пса, лапы, бьющие по воде. С одной стороны на голову надвигался борт. С другой ее поджидали плетеные кнехты причала. Этой собачьей жизни оставалось минуты две. И вдруг в воду плюхнулся человек. Такое как кошмар наяву. Причал заорал десятками глоток: «Стой!! Человек! Ептрс-трах-тарарах!» И каким-то чудом катер вздрогнул и вопреки силе инерции сначала замер, буквально в метре от стенки, а потом медленно отпрянул. …Мы с другом подошли к ним, человеку и собаке. Человек был старшиной второй статьи. А собака… просто собака. Парня ругали. Какой-то капитан 3 ранга с повязкой дежурного по рейду орал про гауптвахту. А старшина только улыбался и гладил мокрую, трясущуюся псину: «Фенька… Фенька…». Вот почему, скажите мне, когда нам за шестьдесят, хочется глубокой ночью набрать номер телефона старого друга и спросить: «А Феньку помнишь?»

***

На скамейке сидит хозяин самоеда Эрми, пес рядом. Оба немолоды. Пес все больше лежит. Хозяин все больше сидит. Сыпанул снежок, передумавший в дороге быть дождиком. Старик снял шапку и подставил лицо небу. «Люблю снег, — сказал тихо, — особенно первый». И оживился: «А вот скажите, Володя, почему все снежинки шестиугольной формы?» Я пожал плечами. Помолчали. «Точно также сидел один человек и смотрел на падающий снег. Смотрел, смотрел, да и написал трактат „О шестиугольных снежинках“. Я, правда, не читал. Было это 400 лет назад. А человека звали Иоганн Кеплер. Только вдумайтесь, Володя, миллиарды до него и миллиарды после него смотрели на снег. А трактат написал только он. Это вам не яблоком по кумполу, а всего лишь снежинка на ладонь», — сказал и весело рассмеялся. Он нам очень нравится с Чарой, жаль, редко встречаемся. Вот ведь, и больной, и старый, и один коротает век, а, гляди, не вешает носа, всегда в добром настроении и в свои «былинные года» спешит наконец-то сам, без подсказки Кеплера, понять, отчего у снежинки шесть лучей.

***

Страшен стук в окно осенней ночью. Особенно когда ты живешь на шестом этаже. Просыпаешься мгновенно и, тараща глаза в темень, ждешь повторения жуткого инфернального звука. Приснилось? Нет! Вот он — глухой, царапающий… Что за нежить прилипла к моему окну? И когда ты созрел для небольшой такой мужской истерики, из-за шторы выходит кот Савва. Это он, встав на задние лапы, передними, выпустив когти, тарабанил по стеклу, пытаясь сцапать севшего на подоконник голубя. О, Боги, не зажигая свет, нащупываю валерьянку и опустошаю пузырек. Вдогон холодный чай. Потом долго ворочаюсь, пытаясь настроиться на позитивный сон. Рыжий зверек также долго устраивается в ногах, подрагивая лапами. Под утро мы засыпаем. Два неврастеника, стоящие друг друга.

***

Поздний час. Льет мелкий, ледяной осенний дождик. Старику за девяносто. Он сидит посреди пустынного двора на лавочке детской площадки. Когда-то, лет 20 назад, он рассказывал мне, как жил на Арбате, как мыл за гривенник «Паккард», машину на которой сосед Федя возил в 38—39-х годах Берию. Воевал. Много лет работал «в системе Минтранса». Ездил по стране. Что-то строил в Эфиопии. Избирался депутатом райсовета. Была большая семья — жена, две дочери, сын. Где-то в 80-х близкие стали исчезать — жена умерла, сын погиб в ДТП, дочери еще раньше разъехались по заграницам. Был верный пес, ушел пару лет назад. Раньше старик любил дворовые сходки собачников. Живо обсуждал политику. Видя мой интерес, рассказывал про свою жизнь. Теперь меня не узнает. Политикой не интересуется. Редко появляется на улице, ни с кем не заговаривает. И вот в такую мерзкую ночь сидит один. Мы подошли с Чарой: «Вам плохо?» Молчит, подставляя лицо дождику. Медленно поворачивает к нам голову: «Нет, мне хорошо». Мы было двинулись, но вдруг услышали: «А пятый трамвай давно прошел?» Остановились. Он поднял руку: «Нет-нет, мне хорошо»… И остался сидеть один под этим мартовским дождем. Ждать свой трамвай. Пятый номер.

***

Агент страховой компании заполнял анкету, когда на стол запрыгнул Савва.

Дама строго посмотрела на кота и сказала: «Вот за это я бы выпорола». В нашем доме не умеют пороть котов. Да и, чтоб два раза не вставать, собак тоже. О чем я и сказал страховщице.

Похоже, как клиенты, коим грозят всякого рода бедствия, мы в этот момент в ее глазах сильно выросли.

***

Гуляя осенними тропами, забрели с Чарой в коттеджный поселок. Проходим мимо высокого железного забора, из-за которого выглядывает третий этаж с тонированными стеклами. Под стрехой видеокамера. Калитка с домофоном. Пригляделся, а по верху забора колючка тянется. Не дом, а крепость. Смотрю, на железной двери какая-то бумажка. Читаю: «Дорогие бомжики, можите воспользоваться нашим домом чтобы не замерзнуть зимой. Просьба только вытерайте ноги когда пойдете в дом. Хозяива» (пунктуация и прочее сохранено). Толкнулся в дверь — не шелохнулась. Озадачен. Стою, размышляю. Вдруг за спиной кто-то сказал: «Это они так шутят». Оглядываюсь — немолодая женщина. Оказывается, бумажку приклеил 17-летний сын хозяев. Так они, вроде как, прикололись, уезжая в Москву. И я вспомнил про похожие бумажки в дачном товариществе моей тетушки. Товарищество называлось «Геолог». Да, там было такое — осенью, оставляя свои фанерные домики и шесть соток на произвол судьбы до самой весны, хозяева (не все, но многие) обращались к неизвестным «гостям»: «дверь открыта, заходите, спички, соль там-то, дрова там-то». Что-то в таком духе. Наверное, профессиональная привычка. Большинство ж дачников — геологи. Знали цену крова и коробка спичек в лютые холода. Помимо практической пользы от такого гостеприимства (не разоряли дома-то), было в этом и просто много человечного. Что на меня, подростка, производило сильное впечатление. Тетушка, помнится, на виду оставляла еще и банку огурцов, банку варенья… На столе чайник с чашками, ложками. Она никогда бы не позволила себя посмеяться над чужой неприкаянностью. Над чьей-то трудной судьбой. Не приколистка она была.

***

Как всегда, пишу о Чаре: «Мы любим с Чарой дожди. Мы с ней водогуляющие». На стол запрыгнул Савва. Взглянул на экран. Потом посмотрел на сидящую внизу Чару. «Господи, — говорила морда кота, — знала бы ты, несчастная, какую пургу несет про тебя этот «писатель».

***

Возвращаемся с Чарой с прогулки. Перед нами одна девушка паркуется, а вторая стоит прямо перед капотом и руками показывает, куда и как. Потом кричит «Стоп!». И в тот же миг машина совершает рывок, но не назад, а вперед. Сбивает регулировщицу с ног и встает как вкопанная. К счастью, все обошлось ушибами. Та, что была повержена, со слезами объясняет мне: «Ну, это же дура, понимаете, дура! Вечно путает педали. Газ и тормоз! Сестра моя и такая дура!». «Дура» вышла из машины и стоит потупившись, переживает. Я же подумал, что стоять перед капотом авто, зная, что за рулем сидит водитель, которые путает тормоз с газом, это тоже надо иметь своеобразный ум. Но ничего такого не сказал. А сказал только: «Вы поразительно похожи!»

***

Паужняк, ветерок такой, один метр в секунду. И как бы не плюс пять. Сижу на скамейке и смотрю на высокое, отливающее голубизной небо. Оно чернеет, грузнеет на глазах, наползает на наш старый двор. Из этого удивительного апрельского вечера не хочется уходить. А ведь ноябрь на исходе. Из темноты просунулась мордочка Чары. А за ней… А за ней проступила черная тень догини Юты. Десять лет назад я зарыл ее в березовом колке, за Кольцевой дорогой. Да, это была Юта. Ее элегантная стать, ее тонкая шея с белым платочком на груди, лопоухие уши, добрая брудастая морда. А главное — глаза, о которых я так и не сумел ничего сказать словами. Тонкие, сухие лапы в белых носочках, подрагивающие в нетерпении, как когда-то в ожидании команды хозяина. Одними губами, почти неслышно, за десятки метров произносил я «Ко мне» и она неслась черной стрелой навстречу. Моя Юта. И я встаю, и я иду к моей Юте, и тихо говорю: «Ко мне». И в тот же миг она отпрянула в сумерки. Мгновение и ее нет. Какое-то время стою столбом. Потом повернулся к Чаре, заинтересованно смотревшей на меня. «Наваждение», — сказал я собачке, и мы побрели домой. Вокруг уже ночными полутонами играл осенний апрель. Веял в лицо паужняк. Один метр в секунду.

***

Первый снег этой осени.

Чара вне себя от счастья — носится, скачет, падает на спину, вертится. Вся в снегу и нос мокрый. И радостный вид ее говорит мне, умудренному скептику, очищающему перчаткой белую скамейку: «Я же знала, знала, что снег обязательно будет! Как ты смел усомниться в самом ходе природы, мрачный ты человек, Вова! Я и пяти лет еще не живу, и то знаю, что придет день и с неба посыплются снежинки. Они будут падать долго-долго, чтобы я смогла зарыться в сугроб по самый хвостик. А ты — ахи да охи, да все уже не то и ничего хорошего больше не будет. Стыдно, хозяин!». И сорвалась, завидев бульдожку Тайсона, старого дружка. Столкнулись, завертелись и понеслись серебряной парой, два неисправимых оптимиста.

***

Как метеоуязвимы обитатели моего двора. Вчера маялись от низкого давления. Сегодня — от высокого. Я, понятно, про тех, кто гуляет с собаками. Причем, всегда можно еще издалека догадаться, как чувствует себя хозяин — по поведению собачки. Вот идет такса Кланя. Она не вперед носиком семенит, как обычно, а поглядывая на хозяйку. Вся ее поза — заботливая тревога. Так же, заворачивая шею, идет ирландский терьер Гор. Всматривается в лицо отставника Петухова — все ли с дедом в порядке. Людям и жаловаться на погоду не надо — за них пожаловались хвостатые и ушастые. Их братья и сестры милосердия.

***

В сквере, где мы с Чарой совершаем утренний моцион, проходят бесплатные занятия йогой. Мы иногда садимся в сторонке и наблюдаем за йогами. Это всегда небольшая компания — человек двенадцать. Для района, где проживает 200 тысяч человек, это не густо. Почти все старше пятидесяти. Мужчина один. Они долго и забавно устраиваются на свои коврики и потом их трудно поднимать. Инструкторы, а это поочередно муж и жена, особо не настаивают — ну, не хотят вставать люди и ладно. В йоге никто никого не принуждает. Поэтому, освоив две-три сидячие позы, они в основном учатся правильно дышать. Нынче по утрам уже холодновато. И йоги гнездятся в теплых куртках. Кстати, они действительно чем-то похожи на местных уточек, которые досиживают последние дни перед югами. Но уточки взмахнут крылами и улетят. У них с левитацией все в порядке. А мои йоги, задумавшие упорхнуть от судьбы, тут останутся.

***

Слякоть, серое небо, даже падающий снег кажется грязным. Бредем по асфальтовой дорожке. Вдруг навстречу не здешней, не спального района красоты женщина. Походка царственная, взгляд поверх всей этой серости, включая и нас с Чарой. «Дыша духами и туманами», проходит мимо. Чара не выдерживает и увязывается за высокой ногой в сапоге на тонком каблуке. «Стоять!», — командую я. Дама останавливается, медленно поворачивает ко мне голову и вопросительно смотрит. «Это я собачке», — поясняю. «Жаль», — улыбнулась дама. И пошла себе дальше.

***

Солнце в зените. Мы идем с Чарой по аллее Кусковского парка. Все быстрее и быстрее. Она без поводка, но как привязанная, с правой стороны, строго на полкорпуса вперед. Ни на кого не смотрит. Острая мордочка устремлена только вперед. Шаг легкий, пружинистый. Дорогу перебежала белка — Чара ухом не повела. Пересек аллею всадник — никакого внимания. Откуда-то выскочила рыжая кошка — моя собака спокойна и сосредоточена на будущем. А будущее прекрасно. В сиянии дня, за соснами, оно уже манит игрой золотого и розового на чистой воде пруда, над которым миражом дрожит шереметьевский дворец. Пообочь нашего стремительного лёта сидят старушки и старички, молодые пары, мамы с колясками, мужчины в котелках и дамы в шляпках с траурными перьями. Мелькают камзолы и ливреи… Все провожают взглядом нас. Нет, не нас, конечно, а Чару. Она светится красотой и умом. И отблески ее величия падают на мою невзрачную фигуру. Вдруг, «Стой!» И золотисто-розовый мир быстро стал линять. Передо мной охранник. Он молча указывает на знак, запрещающий выгул собак в парке. Я стою, потупившись, молчу. У меня нет денег заплатить штраф. «Послушайте, — раздается дребезжащий голосок. Перед нами две старушки. Чуть ли ни дуэтом они говорят: — Как можно не пускать такое чудо в парк! Этот парк, господин охранник, для прогулок с такими собачками и был создан. Уж поверьте нам». Охранник смотрит на старушек и вдруг вытягивается во фрунт: «Слушаю-с!». И нас отпускают. «Чара, — спрашиваю я, когда мы уже идем домой, — что это было?» Чара молчит и загадочно улыбается. Ох уж эти мне тайны Кусковского парка.

***

Возле школы веселая кутерьма. Ребята побросали в кучу свои пожитки и играют в снежки. Сидим с Чарой в сторонке и наслаждаемся. Есть в этом зрелище нечто жизнеутверждающее. Что-то от крепкого душевного здоровья. Всех примиряющая битва. Если бы я увидел возле солидного офиса играющих в снежки менеджеров, возле Госдумы — депутатов, то и к офису, и к Думе у меня было бы другое отношение. Пропащие люди в снежки не играют. А еще я помню гогочущую перепалку на Северном полюсе. Возле черной махины атомной подлодки кидались снегом матросы и офицеры… Великое это дело — снежки. Сочувствую тем, кому уже не дано слепить из мокрого снега комок и запустить его в лоб ближнему. Держи, Чара, плюху!

***

Вышли глубокой ночью в надежде, что все фейерверкеры спят. Где там. Прямо над головой «трах-бабах». Для моей Чары убийственный кошмар. Мы дважды попадали под это извержение. И оба раза приходилось искать ее где-то по закоулкам двора. На этот раз, когда грянуло и Чара рванула с места, я не стал орать «Чара! Стоять!». Впереди был долгий забег и я, слегка отчаявшись, просто сполз на снег, встал на колени и склонил голову. А когда поднял, увидел, что собака, уже было чесавшая от эпицентра, остановилась. Я — ни слова, ни свиста, ни жеста. А только сидел, и за спиной у меня сверкало, пылало и ухало. Какое-то мгновение Чара боролась со своим ужасом, потом кинулась ко мне сквозь искры, грохот и людоедские вопли. Подбежала и кинулась на грудь. Тряслась, поскуливала. О! Как ей было страшно. Но твердо решила погибнуть вместе с хозяином. Ну, что тут можно еще добавить про собачью верность. Только банальность какую-нибудь.

***

«Да бросьте вы этот общественный вызов!» — сердито сказал мне хозяин жизнерадостного мопса Пистона. Он почему-то недолюбливает нас с Чарой. Во всяком случае, положил себе при каждой встрече разговаривать с нами взыскующим тоном. Вот и теперь, заметив, что я убираю в пакет за собакой, пришел в недоброе расположение духа. «Придет весна, — тускло отвечал я, — снег сойдет и откроется неприглядная карт…». — «Бросьте, говорю вам, бросьте эту вашу демагогию!» — «Да от чего же…». — «Да от того же, — громко говорит хозяин мопса. — Страна лежит в дерьме от моря до океана, а я буду за своей собакой г-вно подбирать!» И ушел. Между прочим, профессор, образованный человек. Я же, по обыкновению, предался размышлениям. Вот же какая, думал я, шагая за Чарой, у нас большая и интересная страна — каждого вооружит аргументом в свою пользу.

***

Лайка Ирга потерялась и — с концами. А собака была умная, жила на Севере пятый год. Когда я прибыл на Рыбачий, о ней только и говорили. Корреспонденту газеты Северного флота «На страже Заполярья» рассказали, какая это была славная псина, как она всех выручала, как была приветлива и скромна. Мичман, ее хозяин, уж не упомню имени, даже запил по этому случаю. Его жена отнеслась к такому повороту с пониманием. И как ни пытался я заполнить блокнот полезной информацией о буднях дальнего гарнизона, все получалось, что главный информационный повод — пропажа собаки. К этому сводились все разговоры с полуостровитянами. На третий день отправился прогуляться по берегу. Далеко забрел. Там, на отвесной каменной стене, на высоте метров трех и обнаружил тело лайки. Оно зацепилось за ветки какого-то кустарника и висело как тряпка, слегка покачиваясь на ветру. Ну, полез снимать. А когда дотянулся до лапы и дернул вниз, тело вздрогнуло и издало что-то похожее на рык. Живучей оказалась Ирга. Потом все дивились, как это, во-первых, свалиться с высоты сорока метров и уцелеть, а, во-вторых, минимум 60 часов на морозе, на ветру, с поломанными ребрами, в подвешенном состоянии и — выжить! Ну, чертовщина же какая-то. Привез заметку в редакцию: «Собака Ирга с Рыбачьего». Вызывает шеф, человек добродушный, невредный главред. Говорит: «Володя, полуостров какой — Рыбачий?» — «Ага», — говорю. «Не Собачий?» — «Нет», — говорю. «Ну, лейтенант, беги домой, жена заждалась». Наверное, с той поры у меня эта страсть писать о собаках. А заметку так и не опубликовали.

***

Двери подъезда открылись, и мы шагнули в сверкающий солнцем и снегом двор. Чара пробежала несколько метров и от всей своей собачьей души громко тявкнула. Впереди шла старушка. Она уронила сумку и стала заваливаться в сугроб. Я кинулся на помощь. «Что это было?» — спросила старушка, хватая меня за рукав. «Да вот», — виновато сказал я, кивнув в сторону Чары. А та радостно вертелась вокруг, поскуливая и подпрыгивая. Всем своим видом она изображала чистосердечное раскаяние. Старушка наконец встала, пришла в себя, я подал ей сумку. «Ну да, как же, — гневно сказала она. — Я еще от пуделей буду в обморок падать! Это был, по меньшей мере, дог!» И очень рассерженная пошла дальше. «Вот, — сказал я веселой Чаре. — Еще не хватало, чтобы от тебя люди со страху в сугроб заваливались. Не дождешься!»

***

Хозяин овчарки Славы Витек уходит в армию. На год расстаются. Паренек толковый, кончил колледж, в автосервисе работал последние месяцы. Грамотный и небоязливый. Такие в армии не пропадут. Чем-то он меня, 18-летнего напоминает… Когда я был матросом, замполит поручал мне задавать вопрос заезжему лектору. Ну, это если лекция закончена и лектор спрашивает: «У кого есть вопросы?». Пусти дело на самотек, так матросы и лектор могут долго и тупо смотреть друг на друга в мертвой тишине. У хорошего замполита такого не бывает. У него всегда есть под рукой грамотный паренек, способный запомнить фразу из трех-четырех слов и внятно ее произнести. Таким пареньком был я. Однажды к нам приехал лектор из Москвы, из самого ЦК. Такого на моей памяти никогда не бывало. Начальство стояло на ушах. Начальник политотдела лично три раза заслушивал мое исполнение вопроса. Меня освободили от вахт и работ и неделю ставили произношение. Лекция читалась в матросском клубе при небывалом стечении народу из разных экипажей. Нервное напряжение принимающей стороны достигло такого накала, что перед лекцией чуть было не сыграли Гимн СССР. В последний момент радиорубке дали отбой. Лектор, слегка помятый, со следами флотского гостеприимства на красном лице, не отрываясь от текста, изложил нам внешнеполитическую ситуацию. Потом поднял глаза на зал и вяло спросил: «Вопросы есть?». Я вскинул руку, молодцевато вскочил, одернул фланельку и отбарабанил: «Личному составу нашего атомного подводного крейсера хотелось бы знать, каковы планы партии по дальнейшему укреплению обороноспособности Союза Советских Социалистических Республик!» И довольный собой замер. Наступила тишина. Лектор смотрел на меня и молчал. Потом налил из графина воды, выпил и сказал: «А больше ничего не хочешь?». Не уверен, что я нашелся бы с ответом, но тут все-таки грянул Гимн. Не дожидаясь конца фонограммы, лектор ретировался за кулисы, туда же втянулся и президиум. Уходя последним, начпо показал залу кулак. И хотя вопрос придумал именно он, сомнений, кому адресовался персонально этот кулак, лично у меня, не было.

***

Кусковский парк. Снег отступил куда-то за деревья. Воздух прозрачный. Солнце. Тишина. Ни души кругом. Вдруг слышим голос, всхлипывания. Прибавили шагу. Подходим — под сенью дуба стоит девушка и говорит по телефону. Ага, личное. Поспешили удалиться. Только невольно расслышали: «Нет, нет, ты скажи, в чем я виновата? Я прошу тебя…». Гуляли долго, больше часа. Возвращаемся и опять слышим: «В чем же я виновата? Нет, ты скажи, в чем я виновата…». Если бы я был знаком с этой девушкой, я бы ей сказал: «Да ни в чем ты, милая, не виновата. Все будет хорошо. Да уже хорошо. Он вас любит и готов простить». С брошенными женщинами так долго не разговаривают. Я объяснил это моей собаке, которая всегда переживает, слыша плач. И она радостно затявкала, бросилась ловить прошлогодний дубовый листик. Любит, чтобы всем было хорошо.

***

И опять «идут белые снеги». Сплошной поток белого, отвратительно сырой и стылый. Мы сделали с Чарой еще несколько шагов и замерли посреди двора. Ничто больше не побуждало нас к движению. Ни близкое тепло жилья, ни чашка горячего чая, ни мозговая косточка. Ни сама жизнь. Мы очутились в прихожей конца света. «Теперь, — сказал я Чаре, внимающей где-то внизу, — так будет всегда». Кругом стояли деревья в позе служащих бюро ритуальных услуг. Я вздохнул и приготовился дальше нести нечто подобное, как Чара вдруг громко гавкнула, подпрыгнула на месте и, развернувшись в воздухе, рванула в сторону подъезда. Мне не оставалось ничего другого как подхватиться ей вослед. В лифте дрожащая Чара смотрела на меня из-под мокрой челки и как-то тоскливо подвывала. В этом звуке был явственно слышен упрек: «Вова, ты достал меня своей бредятиной!»

***

Молодую женщину Лену, хозяйку хаски Милуоки, под самый новый год бросил друг. Семь с половиной лет были вместе. А вот нашел другую. Весь вечер просидела возле накрытого стола. И вот мы гуляем и молчим. Мне никогда не нравился мажорный конец «Иронии судьбы». Как-то уж очень легко за бортом оставалась девушка Галя. И вот, пожалуйста, я и «Галя» бродим ранним утром 1 января посреди огрызков праздника. Тихо, пустынно, грустно. Никакие слова не говорятся. Прогулка после комедии. Жизнь вне кино.

***

Собираемся на улицу. Краем глаза, что всегда нервирует Чару, смотрю на экран телевизора. Утренняя программа. Жизнерадостные ведущие. Она (приподнято): «Начинается новый день! Как много интересного нам предстоит узнать! Знаете ли вы, что в России есть целые регионы, где нет питьевой воды?». Он (с напускным удивлением): «Целые регионы?!» Она (весело): «Да-да!» Потом следуют кадры из Астраханской области. Мрачные люди с пустыми ведрами в ожидании водовозки… Но это уже так, мельком. Дальше ведущие натыкаются на улице на Хор Турецкого, который, подпрыгивая в пиджачках под легким снегопадом, поет: «Потому что без воды и не туды и не сюды!» Великое это дело — с утра на весь день создать гражданам хорошее настроение.

***

Чара могла бы работать спасателем. Не хуже, чем ньюфаундленд на водах, спаниель в развалинах, сенбернар в горах. Чара могла бы спасать в городе. Причем только одну категорию граждан — пьяных в стельку. Она находит их в самых укромных местах, обрекая хозяина на долгую возню с бесчувственным телом, если тому (телу) грозит переохлаждение. Вот и сейчас мы вернулись с прогулки на час позже, ближе к полуночи. Чара обнаружила тело внутри гипсокартонного шара диаметром три метра, изображающего футбольный мяч. Эти шедевры урбанизма появились у нас нынешним летом в честь ЧМ-2018 и быстро были облюбованы романтиками-алкашами. Выставляешь секцию пентагона, заползаешь внутрь и — не страшны ни ветра, ни дожди, не досаждает чужое внимание. Плохо то, что иногда друзья расползаются, забыв тебя «унутре» спортивного снаряда. А сегодня ночью обещали минус пять. Чара из четырех гигантов определила заселенный и начала его облаивать. Конечно, не ошиблась. Она в таких делах промашку не дает. Человек перепил, ему было плохо. Вызвал я «скорую» и ждал полчаса, хотя соврал про сердечный приступ. Потом выслушивал нагоняй от бригады. Но тут научен опытом — «скорая» самый надежный вариант. Полиция на пьяного не откликается. А приедут, так сами начнут вызванивать карету, да еще все нервы измотают допросами. А номер 112, узнав, что речь идет о пьяном, отфутболивает невесть куда. И ты можешь хоть всю ночь проблудить в лабиринте номеров. Так что сегодня все обошлось хоть и с руганью, но в пределах часа. Я не считал, но, думаю, за без малого пять лет моя пуделиха нашла и определила в теплое место не меньше десяти архаровцев. Понятно, хлопотно. Но что ни сделаешь для родной собаки. Она так любит, чтобы всем было хорошо.

***

Обвальный снегопад. Сидим с Чарой на скамейке. Думаем каждый о своем. В детстве я очень любил ходить с отцом на лыжах. Мы жили в маленьком уральском городке. Оказаться в поле, на лыжне, убегающей к дальнему лесу, было делом десяти лыжных махов. В памяти остались звезды и серебристый снег. Потому что отец работал с утра до вечера. На лыжню в будни мы выходили только под месяц ясный. Пробежавшись до леса и обратно, мы шли с ведрами по воду. Потом — таскали поленья из сарая. И, наконец, он лопатой, я — детской лопаткой разбрасывали снег с дорожки. Я волочился за отцом как собачонка. Он иногда оглядывался: «Тут?!» Тут, конечно. Думаю, и по сию минуту тут.

***

Стоим, разговариваем — я, Пал Романыч, обладатель сурового дога Винтера и Федя, хозяин симпатичной дворняжки Мушки. Федя здешний сантехник лет тридцати. Склонен к ученым разговорам, особенно слегка навеселе. Пал Романыч, профессор МАДИ, нередко вынужден удовлетворять запросы пытливого Фединого ума. А тот честно старается соответствовать культурному уровню беседы и собеседников. Тут мимо нас проходит незнакомая дама с миниатюрной левреткой на руках. Я поинтересовался, как зовут такую красоту? Дама ответила: «Афродита» и проследовала дальше. Пал Романыч улыбнулся вослед: «Словно только что из пены». Федя укоризненно посмотрел на профессора: «Ну зачем вы так, Павел Романович? Ведь мы же ничего об этой женщине не знаем».

***

Чара повела себя неожиданно — бросила мячик, подбежала к открытому канализационному люку и стала туда лаять. Подошел и я. Внизу, в смрадном сумраке копошилось рыжее пятно, издавало тихое мяукание. Оглянулся вокруг — ни души. Кто ж праздно шатается по парку в рабочее утро. Надо самому лезть. Вроде, не загазовано, раз живая душа пищит. Ну, спустился, достал. Котенок трех-четырех месяцев. Очень даже симпатичный, несмотря на пережитый катаклизм. По-моему, голубые глаза у рыжего — большая редкость. Пошли гулять дальше, согревая животинку за пазухой. А вот куда ее девать, в ум не возьму. Один рыжий у нас уже есть. Сели передохнуть у магазина. Котенок умостился на коленях, во всю мурлыкая, Чара, довольная, в ногах. Вдруг останавливается дама средних лет: «Почем такая красота?» — «Да нам бы на пиво…», — зачем-то сказал я. Сунула мне сотню, сграбастала нашего найденыша и быстро удалилась. Что меня удивило, Чара какое-то время бежала за теткой, а, вернувшись, сердито на меня посмотрела. И всей истории-то полчаса, не больше, а мы с собакой пригрустнули, словно расстались с близким существом. Да, быстро привыкаешь к хорошему.

***

Гуляя с собаками, разговорились о том, кто и как встречал Новый год в самых необычных условиях. Отличился старичок Ф., хозяин овчарки Геры. «Я, — говорит, — с живым покойником под елочку чокался»… В 1952 году он служил срочную во внутренних войсках — охранял зэков в одном из лагерей где-то под Ивделем (Северный Урал). Под новый, 53-й, попало ему дежурить в тамошнем БУРе (тюрьма в тюрьме, вроде карцера). Место гиблое — бетонные стены, каменные полы, внутри камер при сильных морозах температура минусовая. Никаких матрацев и одеял. Горячая баланда раз в сутки. Попасть сюда в лютые морозы, значит, погибнуть. А в тот день, 31 декабря, ударили небывалые даже для здешних мест холода — за 50 с лишком. Вывод на работы отменили. Лагерь сидел по баракам. БУР пустовал и его уже собирались закрыть и снять вахту, как привели арестанта. Неутомимый лагерный опер отмерил ему всего-то трое суток без вывода. А, считай, приговорил к высшей мере. Такие случаи у них в лагере бывали. Заперли горемыку в ледяной яме и разошлись по домам Новый год встречать. Оставили для порядка самого молодого. Уходя, старший утешил, мол, зэк до утра не дотянет и пойдешь в казарму догуливать со всеми. Ф. растопил печку в дежурке, соорудил из казенного пайка, да сверху припасенного праздничный стол и стал дожидаться полуночи. Ближе к «курантам» накинул полушубок, пошел к своему единственному заключенному. В коридоре тьма, мороз погуливает, мертвая тишина — ни звука, ни шороха из камеры, где доходит живой человек. Открыл дверь, присмотрелся — бедолага скрючился в углу, не движется. «Живой?» Молчание. Подошел поближе, в свете луны рассмотрел белое, покрытое инеем лицо. Глаза полуоткрыты, легкий парок изо рта. Что уж пришло в голову 18-летнему парню, воспитанному на презрении ко всякому лагерному номеру, и нынче не знает, а только взял под руки тело, встряхнул и потащил из камеры. В жарко натопленной дежурке арестант ожил. Ф. посадил его возле печки, сунул в руки котелок с горячей кашей. Под самые 12 часов поделил по кружкам чифир, чокнулись. Посидели немного, без разговоров («а о чем с ними говорить?»), покурили и спать разошлись по углам. Еще двое суток стояли морозы. И двое суток, на счастье арестанта, держали без смены «молодого». Когда стучался в двери проверяющий, Ф. отправлял подопечного в камеру. Оставались одни — снова заводил греться. «Так вот и выкрутился мужичок, — заключил свой рассказ Ф., — я потом его встречал в зоне. Может, и до воли дотянул. Не знаю…». А самого вскоре после того кинули на полгода на дальнюю командировку, в открытую тундру — все приметил опер, ничего не упустил.

***

Дикий гололед. Гуляю с Чарой. Мимо проносится лабрадор Серго. За ним скользит на поводке старушка Шитикова. Старушка приняла привычную позу — лежит на спине, ухватив на груди поводок. И комфортно, и безопасно. Каких-либо сигналов бедствия не подает. На мое «Здрасьте» умудрилась весело махнуть рукой: «Приветик!» Чара в оцепенении. Бросил ей мячик — не бежит. Жмется к ногам. Ее пугает перевернутый мир. А больше всего власть собаки над человеком. Не должен пес таскать за собой хозяина. Не порядок это. «Ничего страшного, — успокаиваю впечатлительную собачку. — Там впереди сугроб, они в него упрутся и остановятся. И все станет с головы на ноги».

***

Вечером бывший завмаг, а ныне просто хозяин левретки Азы, вручил мне набор собачьей обуви: «Примерьте дома, Чаре должно подойти, я недорого возьму». Сейчас встречаемся на утренней прогулке. Я протягиваю пакет: «Спасибо, не подошло, малы». «Нет, нет, — замахал руками завмаг, — так дело не пойдет, назовите хотя бы несколько причин, почему вы возвращаете мне эти замечательные сапожки?». «Не на-ла-зят», — внятно сказал я. «Так, — он загнул палец, — дальше…». Все-таки иных из нас профессия не отпускает и на пенсии.

***

Дым от ее сигарет поразительно далеко и долго плывет. И аромат такой, что тут же хочется развязать, хотя и завязано было лет тридцать назад. Мы никогда не знакомились, только всегда раскланиваемся. Это меж собачниками часто бывает. Ей крепко за 60. У ней замечательно умная овчарка Джина. Без поводка, всегда с головой, повернутой к хозяйке. Как она, что она, не моргнула ли… И если встречает знакомых собачников, оглядывается сначала на хозяйку — «Можно?», потом подбежит и уткнется вытянутой мордой головой в колени. И тут же назад. Поразительной доброты, деликатности и воспитания собака. Нынче по случаю праздника разговорились. Оказывается, Джина с рождения больна тяжелой неизлечимой болезнью (я так и не запомнил ее названия). Три года за нее борется хозяйка — пенсионерка, сама не очень здоровый человек. Лекарства, процедуры, клиника — «распродала, что могла». Нынче сосед «выручил» — купил за две тысячи серебряную сахарницу, «от прабабушки еще». «Так, — спрашиваю, — две тысячи за такую вещь мало, наверное?». «Мало, — говорит, — но он же не знает настоящую цену, а мне сказать было неудобно».

***

С некоторых пор не стало работы художникам киношных афиш. Это мне сказал хозяин спаниеля Бублика Стас, худой, всегда взлохмаченный и немного пьяный. Молодым и веселым пришел он в подвал-мастерскую кинотеатра «Энтузиаст» в расчете скоротать зиму и весну до поступления в Суриковское училище. Да так и просидел в этом приземистом помещении, забитом банками с краской, подрамниками, старыми афишами, рваными холстами и пустыми бутылками. Без мало тридцать лет просидел. А тут вызывает директор и говорит, переходим на новые технологии. Простились. Тоскливо Стасу. Ходят с Бубликом зигзагами, ищут третьего. Но мужики не любят пить с художником. Он пьянеет быстро, а потом заводит долгую, одну и ту же песню про то, как за его картинами охотятся лучшие галереи мира, как специально из Америки к нему прилетал коллекционер, все хотел купить «заветное полотно, а я не дал, такое не продается»… И тому подобное. Так вот, завидел нас с Чарой, бежит. В руках у него небольшая картина без рамки. Сует: «Купи, Володя, хоть за сколько». Темно, что он там предлагает, неизвестно. Но дело даже не в этом. У меня с собой только тысяча. Боюсь обидеть художника. Но тот выхватил бумажку и быстро потянул Бублика за собой. Принес я полотно домой и стал смотреть. И смотрел долго. Потом лег на кушетку, чуть поправил свет и снова смотрел. Там не было никакого особого сюжета. Просто на глухую стену пятиэтажки падало закатное солнце. И вокруг этого пылающего пятна мерцали звезды. Их почему-то отражала и земля. Возле приоткрытой двери подъезда на табуретке сидела старушка, протянув ноги в тапочках. Собственно, и все. А оторваться было невозможно. Такое вдруг накатило из прошлого, из юности… Уснул, как давно не засыпал. А рано утром звонок в дверь. «Володя, на деньги. Верни мою мазню». Вижу перед собой помешенного, глаза горят, но не похмельным блеском. Сует мне мятые сотенные. Ничего я спрашивать не стал. Пошел в спальню, взял полотно, посмотрел на него последний раз и отдал. Стас тут же исчез в лифте. Хотел было дверь затворить, смотрю, а у порога сидит Бублик. Переминается с лапы на лапу. Глазки спрашивают: «А Чара гулять пойдет?». «Пойдет, — говорю, — подожди, дружок, мы сейчас».

***

«Слышали, Иван Кузьмич, гомеопатию запретила Академия наук». — «Давно пора. А то развели сраматишшу». Мы разошлись каждый в свою сторону. Я подумал, как человек вошел в однажды избранный образ простого русского мужика, так и не выходит. Давно уже профессор, преподает что-то там в Бауманке, на работу ездит на «Мерсе», по заграницам мотается. А вот, представьте себе, ломает неграмотного мужичка и не свернешь его с этого амплуа. Уже лет пять как знакомы по собачьим прогулкам, а все «эхехенюшки да охохонюшки». И как его собственная собака не покусает.

***

Моя собака взяла привычку рыть в снегу ямы. Встанет на задние лапы и, на манер белого медведя из «Мира животных», падает в сугроб. Отчаянно роется, уходит с головой вглубь, оставив наверху один хвостик. Потом вынырнет, осмотрится белой мордой вокруг, и опять копать. Я поднимаю ее на смех. Мол, белый медведь так добывает тюленя. А ты что добываешь, бессмысленная? И вот сегодня она вытаскивает на свет божий собачий сапожок. Какой-то ее собрат еще осенью, наверное, утратил. Вылезла из сугроба, поднесла к моим ногам и бросила. Я посмотрел Чаре в глаза и отчетливо увидел такой текст: не знаешь — не вякай.

***

Сейчас один из собачников рассказал, как целый день ловили молодую кобылку. Он только что приехал из Подмосковья. Там дело было. Лошадь сбежала из конюшни и, вырвавшись на простор «колхозного» поля, несколько часов не давала подойти к себе ближе ста метров. Что уж там у ней в голове сработало, гадать не будем. Только сумерки сгустились, пошел обвалом мокрый снег и стало ясно, что поимку надо отложить до утра. Владелец конюшни, конюхи, помощники-доброхоты, хозяйка лошади коротко переговорили и стали разбредаться. Кто-то сказал: «Ночью волки тут шалят. Эх, сожрут Люську». Услышала это восьмилетняя дочь хозяйки и заплакала. Негромко, почти неслышно, опасаясь окрика раздраженной и уставшей матери. Стояла одна в сторонке и лила горькие слезы по своей рыжей подружке Люське. И вдруг из снежной пелены, из ночи выплыло смутное пятно и быстро стало обретать черты беглянки. Стена снегопада расступилась совсем и мокрая, в ореоле гривы, в клубах пара, с глазами, пылающими тревогой, просунулась на свет морда Люськи. Лошадь махнула через изгородь и, сбавляя шаг, опустив голову, пошла к девочке.

***

Он когда-то учился в школе-студии МХАТ в одной группе с Николаем Караченцовым, «у Монюкова» (палец вверх). Но дальше первого курса не пошел. Говорит: «Призвали на флот». Несколько туманно, почему именно его, а не остальных, но ладно. Не в этом суть. Попал на Север. Там служил «при театре Северного флота». Потом были разные сцены «средней полосы России». В кино не снимался из принципа — «это себя уронить». Сейчас, разменяв восьмой десяток, проживает в однокомнатной квартире вместе с таким же престарелым эрделем Чарли. Вокруг собралось человек пять. Кто-то спрашивает: «А каким он был в молодости, Караченцов?» Ветеран сцены вдруг озлился: «Ну, что вам Караченцов-то? Что он вам дался? Средненьких способностей. Ну, примелькался в кино и что — уже актер что ли?». Ему напоминают про «Ленком». «Ой, не надо, абсолютно дутая величина ваш «Ленком», кафе-шантан, кабачок 13 стульев. Кольке там самое место. В МХАТ-то не взяли. А меня уже на первом курсе приглашали на большую сцену. Монюков меня из всех выделял». И потом, зачем-то коверкая имя и каким-то дурашливым тенорком: «Караценцов, Караценцов…». И уже своим голосом, веско: «Кто он теперь? Никто, овощ в инвалидной коляске. А я хоть сейчас могу любую роль взять и уже завтра на сцену выйти. Караченцов…». А ведь страшная это профессия — актер. Есть ли еще такая, где бы чужой успех вызывал эдакие корчи у человека? «А, как думаешь, Чара, есть?». Чару била мелкая дрожь нетерпения. Она не сводила глаз с мячика в моей руке. Театральные страсти ее не трогали. Не, не собака Качалова.

***

Продолжаем с Чарой коллекционировать замечательные типажи, коими богата наша российская земля. Получил письмо: «Уважаемый Владимир! С радостью узнал, что у Вас есть оригинал изд.1918 года «Октябрьского переворота» (видел на вашем снимке в Фейсбуке). Мне очень нужно это издание для работы. Но, к сожалению, даже в нашей библиотеке такого экземпляра нет. Приехать к вам я не смогу, очень занят, поэтому, если Вам не трудно, привезите брошюру в институт (далее — название института, его адрес, как добраться, тлфн для звонка от вахты — В.Е.). А лучше, да и для Вас удобнее, если Вы сделаете с нее ксерокопии (500 стр. — В.Е.) и передадите их мне. Это был бы лучший вариант. Пожалуйста, постарайтесь уложиться до четверга следующей недели. С уважением аспирант…». Не называю ни имени аспиранта, ни названия института. Может быть, это все идет от увлеченности предметом. С учеными такое бывает. А мы его срамить. И потом эти «Вы» с прописной в контексте самой просьбы — не есть ли проявление глубокого уважения ко мне? Чего еще надо-то.

***

У собачьих прогулок есть одна характерная черта: большинство хозяев — люди зрелого возраста. И от того иногда собачья площадка видится мне каким-то аэродромом, куда прилетать прилетают, а уж улетать никогда не улетают. Но это совсем не значит, что тут должны царить уныние и тоска. Чаще я встречаюсь с настроением покоя и умиротворенности. Вот, мол, наконец-то отлетались, отсуетились, отмаялись с переездами и билетами. И того еще страннее можно услышать: молодость, конечно, хорошо, но начинать все по новой — нет уж, спасибо.

Именно так выразилась миловидная Марина Сергеевна, когда мы, наблюдая за игрой наших собачек, заговорили о времени. Ее муж был военный летчик. Учился в одном училище вместе с Юрием Гагариным. Вместе служили в Заполярье. Жили в одном общежитии — двери напротив. Встречали за одним столом праздники… Каким он был, будущий первый космонавт планеты? Добрым, веселым парнем. Пил, как и все.

В нем и близко не было ничего от карьериста. «Это тот редкий случай, — говорит Марина Сергеевна, — когда кадровым отбором заведовал сам Всевышний». «Ему завидовали?» — спрашиваю. «Потому и не завидовали», — ответила женщина. И у мужа карьера неплохая вышла. Дослужился до подполковника. Осели в Москве.

Он умер недавно. А вот вернуться в прошлое — чего ради? «Хорошего помаленьку», — сказала она эту несколько странную в контексте разговора фразу, встала, позвала собачку и пошла домой.

***

До чего же скользко. Мы с Чарой предались любимому сезонному занятию — подбирать на улице старушек. Одна, совсем ветхая, упала прямо перед нами. Из ее мешка посыпались пустые алюминиевые банки. Упавшую даму подняли. Добро собрали обратно. Она сочла нужным объяснить: «Собираю птичкам на корм». Оказывается, одна такая банка стоит в нашем районе 40 копеек. А килограмм проса около 40 рублей. Набралась сотня банок — пичугам пир горой. «Нас, — сказала старушка, — таких много. Все знакомы. Собираемся вместе, узнаем, где, какие цены. Мне сказали, что нынче у рынка 43 дают за банку. Вот и бегу туда». И, осторожно ступая, «побежала». Есть безвременье детства, годы юности, лета зрелости. А есть и возраст милосердия. Кому он выпадает, того несчастным не назовешь. Согласна со мной, Чара? Еще бы она была со мной не согласна.

***

«Слушайте, — сказала мне дама, придерживая за поводок мопса, — что вы тут разводите антисоветчину?». Я замер, забыв закрыть рот. До этого момента я рассказывал о нашем дворнике Рахиме, которому задерживают зарплату второй месяц. Подключившаяся к разговору дама указала мне на перебор с черными красками, на излишний пессимизм и «неверие в разумную организацию жизни родной столицы». Посрамленный, пришел домой и тут же накатал следующий текст. «Дворник Рахим — уважаемый член общества. Его большая лопата весело летает с утра до вечера по над заснеженным двором. У него много друзей среди москвичей. Вот идет ветеран труда Иванов. „Друга я никогда не забуду…“ — кричит он Рахиму. „Если с ним повстречался в Москве“, — отвечает ему Рахим. Оба смеются. Сегодня один получит пенсию, а второй зарплату. У Рахима диплом учителя. Он мог бы учить детей в родном Бишкеке — там нет безработицы и высокие зарплаты. Но он считает, прежде чем работать учителем, надо поработать дворником. И непременно в культурной столице мира — в Москве. Удачи тебе, хороший человек Рахим!» Прочитал Чаре. Ей понравилось.

***

С максимальной деликатностью в голосе, стараясь не напирать на согласные, я обратился к охраннику на входе в Шереметьевскую усадьбу (Кусково): «Простите, вы не разрешите пройти нам на ту сторону через вашу территорию». Перехватив его взгляд, добавил: «С собакой». «Ну, какая это собака», — ухмыльнулся охранник и махнул рукой — идите, мол. Я обиду проглотил. Еще бы, такая удача — а то пилить вокруг пруда километра три. И это при том, что не только на территорию музея-усадьбы собакам вход запрещен, но и все Кусково увешено табличками с перечеркнутым собачьим силуэтом (кстати, очень похожим на Чарин). Я-то обиду проглотил, а вот Чара, как оказалось, нет. Не прошли мы и десяти шагов, как собака сделала то, что никогда еще в жизни не делала — присела прямо на асфальт и справила, замечу, весьма немалую нужду. Стараясь не смотреть в сторону охранника, я все собрал в пакет и кинул в урну. Мы сделали еще несколько шагов, и Чара вновь присела. Тут я оглянулся, мне показалось, что рука охранника потянулась к кобуре. Я прибрал после Чары и сел перед ней на корточки. Взял за морду и, пристально глядя в глаза, сказал: «Ты — настоящая собака!». Она, не мигая, смотрела на меня как бы ожидая продолжения. «А он…», — сказал я и закончил шепотом на ушко. Чара вырвалась и поскакала по дорожке, помахивая хвостиком. Что у нас является верным признаком доброго расположения духа.

***

«Как вы сказали, кем работаете?» — «Горновой доменной печи, сталевар». Я смотрел на него как на выходца из другого мира. Горновой, домна, сталевар, проходная, «Весна на Заречной улице», Рыбников… У ног его лежит пожилая лайка Веста. С ней обычно гуляет авиатор Николай. А это, стало быть, его брат. Приехал погостить из Челябинска. Под пятьдесят. Общительный, со всеми знакомится, вступает в разговоры. Мне рассказал, как ходил на «Сталеваров» с Евстигнеевым и даже напел: «А все же жаль, что я давно гудка не слышал заводского». Когда расстались, я все никак не мог свыкнуться с мыслью, что только что говорил с живым сталеваром. Дело даже не в Москве. Дело в моих времени и пространстве, из которых уже давно исчезли эти люди. Их плотно заслонила новая реальность. Но вот где-то же и сегодня стоят эти мужики в брезентовых куртках, в касках с очками на козырьке. Пробивают железными клюками шихту или ч