Глава 2

Берг несколько удивил. До этого он сидел и имел такой вид, будто напряженно обдумывает детали поведения при встрече с представителями немецкой администрации. Во всяком случае, лично меня напрягал именно этот момент, поэтому и считал, что будущий напарник озабочен тем же самым. Но как оказалось, барона волновало несколько другое. Когда мы с ним остановились, он даже рот мне открыть не дал, сразу наехав. Волнуясь и нервно дергая подбородком (прямо как контрразведчик Овечкин в «Неуловимых»), поручик заявил:

– Гос… товарищ Чур, я после вашего инструктажа подумал и пришел к выводу, что вы мне не доверяете. Только вот никак не могу определиться – это недоверие как к бывшему офицеру Российской армии или как к немцу по крови?

Несколько опешив, я почесал затылок и с теми же интонациями, с какими обращался к Грине, когда тот косячил, протянул:

– Евгений Генрихович… – После чего перейдя на нормальный тон продолжил: – Как же я могу вам доверять, если я вас практически совсем не знаю? Но это недоверие вовсе не того рода, о котором вы тут нафантазировали. И как офицер по духу и как немец по крови вы себя уже проявили за три года войны. Хорошо проявили – награды просто так не дают. Так что я вовсе не опасаюсь, что ты бросишься на шею первому же немецкому солдату с криком: «Камрад, спаси меня от красных варваров!»

Берг, хмуро ухмыльнувшись, решил уточнить:

– Тогда почему вы собираетесь постоянно сопровождать меня при демонстрации документов? Если не опасаетесь того, что я решусь на предательство?

Я пожал плечами:

– Именно потому, что не знаю, как ты будешь вести себя в критической ситуации. Вдруг произойдет что-то, от чего ты растеряешься, или еще как накосячишь? Это ведь не минутный прием доклада у фельдфебеля из перегонной команды. Тут куча нюансов в поведении может быть, о которых ты просто не догадываешься. И у немцев эти несоответствия вызовут подозрения. Тогда надо будет наглухо валить всех окружающих, ломать телеграфный аппарат и прорываться обратно на броню. В одиночку этого может не получиться. Вот поэтому и иду с тобой. И как человек, немного знающий язык, и как боец. Так что, барон, не множь сущностей сверх необходимого…

Евгений пару секунд переваривал сказанное. И было видно, что человека отпускает. Во всяком случае, из взгляда ушло унылое недоумение, а сам поручик уже гораздо более бодрым тоном спросил:

– А у вас что – большой опыт поведения в этих самых ситуациях? Просто вы настолько уверенно говорите, будто каждый день, стоя с противником лицом к лицу, выдаете себя за другого…

Ухмыльнувшись, я ответил:

– Евгений, вот ты наверняка уже пообщался с Михайловским. Дорога до Дьяково была длинная, и я уверен, что взводный поделился с тобой не только личными и семейными новостями. Меня вы тоже в беседе зацепили. Значит, ты должен быть в курсе о потере памяти. Ну а теперь включи мозги и подумай – перед тобой опытный подпольщик. Как считаешь – общаясь с жандармами, полицией и прочими представителями репрессивного аппарата, как я себя чувствовал? Да, я этого не помню, но инстинкты… – я поднял палец, – инстинкты и навыки остались. Наверное, поэтому голову сильными опасениями не забиваю. Так что – выше нос, боец! Прорвемся! Наглость, она города берет!

Берг фыркнул:

– Кажется, в первоисточнике говорилось про смелость?

– А что есть смелость без здоровой доли наглости? Так – просто готовность к самопожертвованию. Но вот вместе с наглостью…

Поручик задумчиво почесал щеку и, как-то отойдя от темы, неуверенно сказал:

– Знаете, Чур, честно говоря, вы как-то совершенно не походите на революционера. Ни манерой поведения, ни словами, ни поступками…

Я удивился:

– А ты что, их так много видел, чтобы сравнивать?

Собеседник посуровел:

– Достаточно, чтобы понять, что тот же Тучнов был бы ими повешен. Что они вряд ли будут знать такие слова, как «критическая ситуация». И попавшихся в руки «офицериков» они бы сразу пустили в расход, а не приняли в свой отряд. Да и вообще…

Отмахнувшись, я лишь хмыкнул:

– Это ты, небось, местечковых революционеров наблюдал. Там же совсем разные люди встречаются. И пролетарии от сохи, которых все достало и у которых свое представление о справедливости. И авантюристы, чувствующие себя сейчас как рыба в воде. Да и просто дорвавшиеся до власти бывшие мелкие служащие, умеющие красиво говорить. Вот последние самые страшные, потому что идей у них море, а удержу они не ведают. Себя при этом считают пупом земли, поэтому любое слово поперек затыкают пулей.

Тут я вовсе не врал. Наибольшие зверства творили как раз не «лапотники» или заводчане, а вот такие серые мышки, в прошлой жизни ничем особо не выдающиеся. Работающие клерками или приказчиками за небольшую копеечку и живущие в основном на деньги родителей. Им совершенно не нравилась окружающая действительность, но, честно говоря, вовсе не из-за угнетенного народа. Плевать они на него хотели. Мышек сильно задевало, что им, столь ярким и самобытным, для того, чтобы хоть чего-то добиться, приходилось пахать на обрыдлой работе. А ведь они видели тех, кому все жизненные блага доставались без всяких усилий. Разные там купцы, спесивая аристократия и даже владелец лавки или начальник конторского стола, в которой вынуждена была прозябать «яркая» личность. Виноват во всем, разумеется, был прогнивший царский режим. Поэтому в частых тесных междусобойчиках они все являлись ярыми карбонариями, а наиболее смелые имели даже приводы в полицию (откуда после больших хлопот их извлекали родственники).

Но вдруг грянула революция. И вот такой «мальчонка, тридцати неполных лет» почувствовал, что пришло его время. Читать-писать он умеет. Язык подвешен хорошо. Идеи революции поддерживает всем сердцем. Даже кружки революционные посещал. Кому как не ему доверить пусть и небольшую, но власть на местах? И наступил пипец… Просто недовольных он стрелял походя. Зато тех, кому когда-то завидовал в прошлой жизни… О-о… Накачанные кокаином балтийские матросы, по сравнению с его извращенными фантазиями в деле уничтожения «контриков», просто щенки. Разумеется, так случалось не везде. Но случалось…

Евгений же, пользуясь затянувшейся паузой, взглянув в глаза, прямо спросил:

– А вы, значит, не «местечковый»?

Было понятно, что именно он имел в виду, но сейчас просто времени не оставалось для серьезного разговора. Поэтому, растянув губы в улыбке, шутливо протянул:

– Не-е… у меня даже документ об этом есть. Во – гляди!

И достав из кармана бумагу, протянул для ознакомления свой самый первый в этом мире мандат. В другом кармане лежала корочка помощника председателя ВЦИК с красной сафьяновой обложкой. Но ею я пользовался довольно редко. Зато мандатом, в который из хулиганских побуждений мною было дописано «по России» – постоянно. И теперь с удовольствием наблюдал, как расширяются баронские глаза. Вначале он с недоумением разглядывал пулевую дырку и темные потеки по низу листа. А потом прочел, что товарищ Чур является уполномоченным агитатором по России, и охренел от масштаба. Судя по всему, человек еще не встречал столь непонятных фигур с не менее непонятными полномочиями. А я добавил маслица в огонь:

– Вот видишь? Ни о какой местечковости речи и не идет. Должность у меня – исключительно в масштабах всей страны. А командир рейдового батальона, это так – каприз художника.

Барон тряхнул головой и, неуверенно улыбаясь, уточнил:

– Эту бумагу вы тоже сами сделали? Как давеча – немецкие документы?

– Обижаешь! Чин по чину официально выданный мандат. С занесением в журнал учета.

Собеседник еще раз всмотрелся в лист:

– А кровь?

Я успокоил:

– Не… не моя. Это как раз-таки местных революционеров. Плохо себя вели, скандалили, подозревали невесть в чем. Пришлось шлепнуть «несгибаемых борцов» прямо во время проверки документа. Вот они его и испачкали.

Барон, открыв рот, смотрел на меня, не зная верить или не верить. Видно, Михайловский ему далеко не все про комбата успел рассказать. Поэтому «фон» и завис.

Из ступора его вывел вовремя появившийся Трофимов. Сосредоточенный Гриня, найдя нас возле пулеметной площадки, объявил:

– Братва на местах. Пленные под контролем. Минут через десять подойдем к Дмитриевке. Вы как – готовы?

Я кивнул:

– Вполне. Ты главное смотри, чтобы никто не накосячил. И еще – немецкие фразы, что я давал, все выучили?

Заместитель, обряженный в немецкую форму, вытянулся:

– Яволь, херр лейтнант!

– Угу… хорошо. Как будет – «стой»?

– Хальт!

– А «назад»?

– Цурюк!

Еще раз кивнув, напомнил:

– За машинистами чтобы пригляд непрерывный был. Мы их, конечно, запугали, ободрили, приставили автоматчика, но все равно…

Вошедший в раж Гришка опять вытянулся:

– Цу бефель, херр лейтнант!

Хлопнув по плечу поймавшего кураж Трофимова, я повернулся к Бергу:

– Ну что, герр гауптман? Готов? Уточняю твое внутреннее состояние – ты рассчитывал провести спокойную ночь в Дьяково. С застольем у коменданта. Но переданный нарочным приказ с корнем вырвал тебя из-за стола и заставил, собрав личный состав, выдвинуться ночью. У русских железнодорожников что-то случилось со связью, поэтому у коменданта не было возможности сообщить на другие станции о срочном выезде. Поэтому ты вынужден сделать это лично. От всего этого у тебя легкое раздражение и мигрень. Вот отсюда и пляши…

Евгений улыбнулся и опустил голову. А когда поднял, это был уже несколько другой человек. Вот типичный фриц, невзирая на общую брюнетистость. Морщась и потирая двумя пальцами висок, он выдал по-немецки:

– Господин лейтенант, говорите тише. У меня и так болит голова, а тут еще и предстоящие разговоры с комендантом Дмитриевки заранее вызывают повышенное раздражение…

Я, щелкнув каблуками, коротко кивнул, отвечая на том же языке:

– Понимаю ваше состояние, господин гауптман.

Гриня, глядя на нас веселыми глазами, констатировал:

– Как есть – германцы! Обоих бы недрогнувшей рукой стрельнул!

А барон, саркастично ухмыльнувшись и обращаясь ко мне, добавил:

– Только вы все-таки старайтесь побольше молчать, а то произношение у вас лишь немногим лучше, чем у ваших товарищей.

Машинально поправив «у наших товарищей», я на секунду задумался о том, как можно скрыть свой рязанский говор? А потом решительно полез в планшетку и, достав оттуда блокнот, вырвал один листик. После чего, сунув его в рот, пожевал и поместил получившийся комок за щеку. Щупая образовавшуюся припухлость, пояснил:

– Вот так. Я маюсь зубом, но гадский гауптман не в ладах со своим лейтенантом и поэтому не дает ему спокойно поболеть. А ты, Евгений, внеси корректировки в поведение. И поглядывая на меня, добавь спеси и пренебрежения в командирский взор.

В этот момент бронепоезд стал ощутимо тормозить, и я, одергивая китель, прошепелявил:

– Ну фто, народ? Офетинились!

* * *

Как и предполагалось, комендант, как и любой уважающий себя человек, ночью спал. Причем спал не на станции, словно лишенец, а во вполне комфортабельном доме, где-то в центре Дмитриевки. Ну а ночью его замещал дежурный унтер-офицер. При этом они, на пару с дежурным телеграфистом, баловались какими-то спиртосодержащими жидкостями. Во всяком случае, от суетливо выскочившего на перрон унтера чувствовалось легкое амбре. И от связиста, к которому мы подошли уже все вместе, шел тот же духан. Похоже, служивые винишком пробавлялись. Но нам это было лишь на руку, так как никаких вопросов от дежурного не последовало. Он лишь, прочтя приказ, тут же развил бурную деятельность. Вызвав подчиненного, отдал приказ о заправке нежданно прибывшего БП. После чего мы все двинули к телеграфисту.

Стоя в помещении связи, я краем уха слушал, как Женька негромко и лениво выговаривает дежурному за нарушение устава (пьянку на рабочем месте), а сам через окно с интересом наблюдал пополнение водой нашего транспорта. До этого, сколько ездил, как-то внимание на сие действо не обращал. Думал, что просто подгоняют паровоз к паровозной колонке и открывают кран. Но оказывается, были и вариации. Во всяком случае, сейчас все выглядело совсем по-другому. Подъехала большая телега, влекомая парой лошадей. Внутри телеги было установлено что-то типа здоровенной пожарной бочки. После чего два мужика, расправив брезентовые шланги, принялись ручной помпой перекачивать воду из емкости в паровоз.

К слову сказать, делалось все довольно быстро. И когда вышли из здания вокзала, самоходная бочка уже успела зайти на второй круг. Пока она опорожнялась, мы закурили, поглядывая по сторонам, и в этот момент вдруг опять нарисовался дежурный унтер. Я было напрягся, но вокруг все оставались спокойными. И часовой на входе, и патрульные, уходящие за здание вокзала. Да и у рысящего к нам немца физиономия была не взволнованная, а самая что ни на есть деловая. Подбежав, он, козырнул, докладывая:

– Господин гаутман! Сообщение для вас, со станции Обилово. Вот!

И протянул барону ленту телеграфного послания. Тот прочел, кивнул и, сунув ее в карман, коротко расписался в журнале, после чего направился к открытой двери броневагона. А когда мы оказались внутри, возбужденно сунул сообщение мне, со словами:

– Черт возьми. Что это значит и что теперь делать?

Послание было коротким и ничего особенного в нем не было. Там лишь говорилось, что в Обилово гауптмана Фольге будет ожидать обер-лейтенант Тарген. Я озадаченно почесал затылок, разглядывая непонятную писульку, а паровоз тем временем, дав гудок, дернул состав, и мы начали набирать скорость. Почти тут же нарисовался довольный как слон Трофимов. Но глядя на нас, улыбка у него сползла, и Гриня недоуменно поинтересовался:

– Эй! Что-то случилось? Вроде ведь нормально все прошло? Вы чего как в воду опущенные?

Пожав плечами, я тряхнул у него перед носом лентой:

– Да непонятная хрень приключилась. В Обилово нас ждет какой-то обер-лейтенант. Зачем ждет и почему – неясно.

Зам моментально сгенерировал решение:

– Хрен бы на него, на этого лейтенанта. Пройдем без остановки и все дела!

Берг возразил:

– Если этот Тарген ночью не спит и для чего-то нас ожидает, он вряд ли угомонится в случае нашего проезда мимо. Тут же побежит докладывать в Новогарьевку. А там штаб дивизии. И войск – не один комендантский взвод. Вдруг он своим докладом всех там переполошит?

Я же напряженно думал. Хотя чего тут думать, при полном отсутствии информации? Есть только голимый факт – менее чем через час встречи с нами ожидает какое-то немецкое мурло. И даже интуиция, сволочь такая, молчала словно рыба. Вовсе некстати вдруг вспомнился анекдот про ковбоя, который постоянно слушался советов своего внутреннего голоса. Что характерно – кончил он плохо. Ощущая себя тем самым ковбоем, плюнул на заткнувшуюся интуицию и попробовал уточнить:

– Евгений, а что он вообще может такого ляпнуть, что в Новогарьевке все вдруг перевозбудятся и поднимут кипеж? Ну хоть приблизительно?

Барон задумался на несколько секунд и признался:

– Даже вот так сразу и не скажу. Но привык на войне всегда предполагать худшее. Поэтому душа как-то не на месте из-за этого послания…

Я буркнул:

– Она у тебя не на месте, потому что ты в два укуса сожрал половину пирога хлебосольного Комаровского, а теперь бурчишь животом. Предусмотрительный старик первым занял санузел, вот ты и волнуешься, да предполагаешь худшее…

Гришка на это хохотнул, а барон прищурился:

– Ну а сами-то как считаете, чем нам это может грозить?

Махнув рукой, предложил:

– Давай мыслить логически. Ответное послание пришло не сразу, а где-то через полчаса после нашего сообщения. Можно предположить, что летеха до этого где-то мирно дрых. Но люди знали, что он ожидает БП. А тут вдруг сообщение, что бронепоезд проедет станцию не утром, а ночью. Поэтому, пока его нашли, разбудили и получили указания, вот и прошло время. Мог он опоздать со своей телеграммой? Вполне мог. Нам ведь эту ленту вручили за пару минут до отправления.

Евгений уныло вздохнул:

– Но он успел. Да и я в журнале расписался. Если бы унтер опоздал, то он бы отстучал, что адресат выбыл. Тогда бы и вопросов не было…

Я разозлился:

– Их и сейчас нет! Может, этот хмырь с нами посылку передать хотел? Или обер-лейтенант просто знакомый нашего гауптмана и возжелал с ним накоротке переговорить? В любом случае ничего важного и срочного там быть не может. Не свежий же приказ командования он нам всучить желает?

Берг ехидно сощурился:

– В том-то и дело! Связи с Дьяково нет с восемнадцати часов. Вполне может быть, что это курьер с приказом для БеПо. И был выслан после потери связи. Заночевал на станции. А тут сообщение, что идет бронепоезд. Вот он и предупредил, чтобы остановились.

Цыкнув зубом, я констатировал:

– Вот же ж сука! – но потом взял себя в руки. – Все складно, кроме звания. Целый обер-лейтенант курьером? Ладно – БП по документам проходит как отдельная воинская часть. Считай – отдельный дивизион. Только один хрен, для курьера из штаба дивизии в штаб дивизиона звание высоковато… Да и в любом случае нам на вокзале светиться не резон. Поэтому Обилово проходим без остановок.

Гриня кивнул:

– Это верно! Сразу ведь так предлагал!

Я же, поймав какое-то озарение, повернувшись к Женьке, продолжил:

– Но офицерский ночной подъем надо как-то компенсировать. Уважение, так сказать, проявить. Поэтому бери конверт, бумагу и пиши письмо.

Тот поднял брови:

– Какое письмо? Кому?

– Обер-лейтенанту Таргену. Вон стоит машинка, поэтому напечатай, что в связи со служебной необходимостью бронепоезд не может сделать остановку в Обилово. Все возникшие вопросы он нам может задать нам в Новогарьевке. И еще – там, среди бумаг, есть образцы подписи Фольге. Потренируйся, чтобы твоя подпись была похожей. Поставь печать бронепоезда. В ящике я видел сигнальную ленту. Надо закрепить ее к конверту и выбросить на ходу, на перроне.

После чего, подняв глаза к потолку вагона, сделал «от локтя», прорычав:

– Хрена лысого мне хоть кто-то задумку сломает!

Трофимов на этот рык среагировал уважительным «Ого!», а Берг, по-моему, хотел перекреститься, но, быстренько передумав, уселся за печатную машинку.

Само письмо барон наваял без задержек, а вот подпись у него все никак не получалась. Со словами «даже фармазона из тебя толкового не выйдет» пришлось взяться за дело самому, и минут через пятнадцать проб, клякс и помарок мы имели на руках чистенький официальный документ.

А еще через полчаса состав начал сбавлять скорость перед станцией. Благо телефонная связь как между вагонами, так между вагонами и паровозами работала на отлично. Поэтому я приказал не лететь на всех парах, а идти на этом участке где-то десять-пятнадцать километров в час. Просто опасался, что вдруг зафинделю наш пакет в лоб ожидающему лейтенанту, и он оскорбится. А так – культурно сброшу под ноги, ну и плюс из-за небольшой скорости, послание потоком воздуха не сдует.

Когда уже подъезжали, я открыл дверь броневагона и в тусклом свете станционных фонарей принялся высматривать нашего лейтенанта. Даже если он нам какой-то приказ должен передать, то вряд ли станет сидеть в здании вокзала. Наверняка выйдет на перрон. И сомневаюсь я, что там будут толпы встречающих. Хотя людей, несмотря на глубокую ночь, хватало. Судя по вспыхивающим красноватым огонькам, несколько человек курили на лавочке. Разглядел заходящего в здание вокзала железнодорожника в форменной тужурке. Часовые опять-таки…

Ну и на самом перроне, возле путей, увидел парочку. Стоящий впереди офицер и чуть сзади солдат с чемоданом и саквояжем. Вероятно, денщик. Офицер, при виде приближающегося состава, затянулся сигаретой и, щелчком отправив ее на рельсы, заложил руки за спину, разглядывая бронепоезд. А я внезапно решил поменять наш план. Ну в самом деле, не будет же у курьера чемодан приказов? Значит, это просто попутчик. Причем что-то да значащий в военной иерархии немцев, так как не каждый может возжелать иметь попуткой целый БеПо. Ну а я если ошибся, то просто всучу письмо офицерику и, запрыгнув обратно, уеду. Максимум что будет в этом случае, так это то, что командира бронепоезда в кайзеровской офицерской среде посчитают хамом и скотиной. Но реальному Фольге сейчас уже совершенно все равно, кем его назовут. Поэтому я скомандовал Трофимову:

– Передай – самый-самый малый вдоль перрона.

Дождался, когда еле двигающийся поезд поравняется с платформой, спрыгнул и, обгоняя вагон, рванул к офицеру. Еще подбегая, крикнул:

– Обер-лейтенант Тарген?

Тот кивнул, а я, подхватывая его под локоть, потащил в сторону приближающейся открытой двери, причитая:

– Быстрее! Быстрее! Время!

Лейтенант при этом даже не брыкался, только порывался что-то спросить на ходу. Солдат, видя такое дело, подхватив чемоданы, шустро рванул следом.

Первым в дверь заскочил офицер. Потом солдат сунул в проем барахло и при этом сам почему-то остался на перроне. Я аж притормозил, спрашивая:

– А ты? Ты денщик?

Тот мотнул головой:

– Никак нет! Просто помогал господину обер-лейтенанту донести багаж!

Кивнув, принимая слова к сведению, в три длинных шага догнал вагон и запрыгнул внутрь. Все произошло буквально в течение пяти секунд, поэтому лейтенант только успел поставить вещи в сторонку и, выпрямившись, недовольно буркнул:

– К чему такая спешка? Неужели нельзя было нормально остановиться?

Я же, с лязгом запирая дверь, в свою очередь поинтересовался:

– А вы кто?

Летеха, окинув меня пренебрежительным взглядом, повернувшись в Бергу (погоны которого были явно больше моих), представился:

– Обер-лейтенант фон Тарген. Офицер для особых поручений при штабе генерал-лейтенанта фон Геца!

Женька удивился:

– И что вы на станции делали? До штаба дивизии отсюда далеко…

Лейтенант фыркнул:

– Разумеется, выполнял задание командования. А вот вы почему ночью идете? Ведь бронепоезд должен следовать через Обилово в десять утра? – А потом, разглядев в свете слабеньких ламп боевого отсека глумливо ухмыляющуюся Гришкину рожу и чинно сидящего в сторонке Комаровского, недоуменно нахмурился: – И объясните, что здесь делает этот гражданский?

Вместо объяснений и не дожидаясь, когда Тарген начнет задавать другие вопросы, я сделал шаг вперед и просто приложил немца кулаком по затылку. Трофимов заботливо подхватил падающее тело и тут же избавил его от оружия. Василий Августович, наблюдавший всю эту картину, лишь крякнул:

– Эк у вас ловко получается. Первый раз в жизни воочию наблюдаю настоящую работу наших военных, и качество этой работы мне нравится!

Берг, связывающий свеженького пленного, на пару секунд отвлекся, несколько обиженно спросив:

– Так вы что же – даже воинские парады не видели?

Комаровский отмахнулся:

– Ну что вы, голубчик. Парад – это скорее балет. Хореография-с. А здесь именно работа. И всегда приятно наблюдать за хорошо сделанной работой. А уж смотреть, как господа офицеры, при минимуме исходной информации, принимают предварительные решения, а потом изменяют их в зависимости от складывающейся ситуации, доставляет истинное удовольствие.

Трофимов, заканчивающий обыск и положивший на столик поверх разной карманной мелочи солидное портмоне, не вставая с корточек, страдальчески поморщился:

– Ну, Василий Августович… Ну не офицеры мы. И не господа. И не благородия. Мы – товарищи красные командиры.

Старик пристукнул своей лакированной палкой:

– Вздор! Не смейте себя принижать! Если кто-то относится к профессии с душой и делает свою работу «на ять», то этот человек, безусловно, является благородным человеком! Независимо от того, слесарь это в деповских мастерских или землепашец в деревне! Ну или, как в вашем случае – военный. И неважно, как он сейчас называется – офицер либо красный командир!

Гришка открыл и закрыл рот, молча переваривая неожиданно новый подход к благородству, а я наконец понял, почему разнообразное начальство счастливо выдохнуло, спровадив Комаровского на пенсию. Эдакие вещи декларировать в сословном обществе! Почему-то у меня не было сомнений, что инспектор путей свои принципы до революции не скрывал, и работали они в обе стороны. Как по отношению к специалистам, так и по отношению к разгильдяям. При этом невзирая на занимаемую должность и общественное положение этого самого разгильдяя…

И как относится Василий Августович к своему делу, мы тоже оценили. Блин! Да у меня схема путей (в том числе объездных) на отрезке Дьяково – Таганрог, что он нарисовал и пояснил, навечно в башке отпечаталась. До самой последней стрелки, пардон, стрелочного перевода. И не у меня одного. Гриня, удостоенный старческого легкого подзатыльника за то, что отвлекся во время объяснений, тоже наверняка все накрепко запомнил.

А поезд тем временем катил, бодро отстукивая уже привычный железнодорожный ритм. Бессознательный пленный чинно лежал в уголке. Берг просматривал документы, извлеченные из саквояжа. Я с интересом крутил трофейный Steyr M1912, который до этого видел, но в руках еще не держал. Ну а Трофимов занимался знаменем. Точнее он занимался здоровенной красной скатертью, найденной на одном из складов. Похоже, кладовщик это великолепие заныкал для себя, но теперь полотнище, размером где-то полтора на два метра, обшитое золотой бахромой по периметру, оказалось у нас.

У Гришки даже рука не поднималась портить сию красоту, но я настоял, чтобы тяжелые кисти по углам были срезаны. И бахрома, в месте крепления к древку, тоже должна быть сострижена. А то обилие золота резало глаз и отдавало чем-то сугубо купеческим. Само древко (жердина метра три длиной) было приготовлено заранее. И теперь оставалось лишь присобачить одно к другому, а когда проедем Новогарьевку, водрузить получившееся знамя на паровоз. А то увидят наши приближающуюся бронированную махину и сдриснут со своих позиций. Ну это те, кто потрусливей. А те, кто посмелее, обстреляют, да еще и из пушки вдарят. Нафиг нам эта радость нужна?

Хотя в темноте знамя один хрен видно не будет. Можно, конечно, его фонарем подсветить, но тогда есть шанс, что немцы стрельбу начнут. А их я боюсь гораздо больше. Так что флаг поставим, а дальше уж – куда кривая вывезет.

В Новогарьевке, невзирая на ее малые размеры, народу на вокзале шарилось гораздо больше, чем в Обилово. И судя по возникшей после проезда суете, нас встречали. При этом встречающие были сильно удивлены проскакивающим мимо БП. Руками замахали. Бегать начали. Чтобы их удивление вот так сразу не вылилось в нечто большее, мы, заранее подготовившись, пошли проверенным путем. На перрон был выкинут конверт с письмом, в котором говорилось, что, следуя полученным указаниям, мы должны провести предварительную разведку путей. И к пяти утра планируем вернуться обратно.

Вот теперь пускай они и соображают, что к чему. Куда мы поперлись? Кто нам дал такие указания? Ведь то, что бронепоезд захвачен, и в голову никому прийти не может. А у нас появится шикарная фора почти в два часа. За это время мы до Таганрога добежать успеем!

После этого спокойно ехали еще минут тридцать. Успели переодеться в свою форму и вывесить самодельное знамя. А потом паровоз вдруг стал резко тормозить. Машинально отметив время – без пятнадцати четыре, я схватил трубку связи с машинистом:

– Почему останавливаемся? Что случилось?

Ответил автоматчик, контролирующий паровозную бригаду:

– Тама, на рельсах, куча бревен навалена. Пока не разберем, не проедем!

Спрыгнув с вагона и проскочив чуть вперед, в свете паровозного прожектора, метрах в ста дальше, увидел ту самую кучу. А вокруг, что характерно, была тишина. Только в паровозе что-то булькало да потрескивало. Какое-то время я растерянно крутил головой, соображая, кто же сделал этот навал? В смысле, на каком языке мне сейчас начинать орать, чтобы не схлопотать пулю в ответ? Стоящий рядом барон, также безрезультативно оглядевшись, озвучил мои мысли:

– Интересно, кто это сделал? Германцы или наши?

Склонный к быстрым решениям Гришка рубанул рукой, словно шашкой:

– Да чо мы на это смотрим? Растаскивать надо, пока тихо!

Я возразил:

– Ага. А если там заминировано? Потянем бревнышко – и раскинем кишками по округе…

Помолчали, обдумывая перспективу. Потом один из автоматчиков предложил:

– Товарищ Чур, а если веревками сдергивать? Там, в артвагоне, несколько бухт, саженей по пятьдесят лежат. Свяжем их и начнем растаскивать. Или сразу несколько бревен к паровозу привяжем да дернем.

Я кивнул:

– Вариант. Давай, Гриша, займись, а я пока гляну, что там к чему.

После чего, включив фонарик (на бронепоезде были хорошие фонари со свежими батареями), потопал в сторону бревен. Те оказались не просто навалены, а еще и хорошо скручены между собой проволокой. Чисто визуально никакого заряда я в этой куче не наблюдал. С другой стороны, кто же его на виду оставит? Каких-либо проводов, уходящих в сторону, тоже не видел. Зато обнаружил три хвостика от самокруток. Хм… наши, что ли, перекуривали? В принципе, и фрицы активно потребляли махру, поэтому окурок от самокрутки не показатель. Но вот развернув хвостики на двух газетных, увидел русские буквы. А еще один был сделан из листовки. Тоже с кириллицей. Поэтому сдается мне, что мы-таки добрались до наших позиций.

Мои ребята еще возились внутри, собирая веревки, как набегающий ветерок принес издалека короткий «блям» чем-то металлическим и не менее короткое приглушенное «мать!». Последние сомнения у меня исчезли и, прячась за бревнами, я, повысив голос, бросил в темноту:

– Это кто тут на рельсах нагадил? Какая сволочь пути завалила? Кому мне гланды через жопу рвать?

Шевеление вдалеке затихло, а потом хриплый голос спросил:

– Кто таков?

– Командир отдельного батальона морской пехоты Чур! Слыхал про такого?

Голос не поверил:

– Брешешь!

Меня это возмутило.

– Ты, чувырла братская, будешь перекрикиваться, или, может, подойдешь? А то мы сейчас всех немцев своим базаром переполошим!

Голос продолжал осторожничать:

– А что это за поезд на путях стоит?

Я пояснил:

– Это мой трофей. И если сейчас я на нем не поеду дальше, то сам огорчусь и всех вокруг огорчу до невозможности!

И повернувшись к ребятам, которые уже бежали от БП, крикнул:

– Свет на флаг! Расправьте там, чтобы виднее было! И кусачки сразу возьмите, а то тут все связано!

После того как осветили флаг, со стороны пришельцев раздался изумленный выдох:

– Итить твою мать! Робя, это ж бронепоезд!

А откуда-то сзади сначала коротко татакнул, а потом залился очередью пулемет. Взвизгнули рикошеты от брони, и я заорал:

– Гаси на хрен все! Свет гаси! А вы, братва, давай, навались, а то сейчас немчура из орудий вдарит, никому мало не покажется!

Пулемет лупил где-то с километра и из-за темноты особой опасности не представлял. Зато если вступит артиллерия, то будет плохо. Прицелиться у них не получится (ночь кругом), но если вокруг все пристреляно, то начнут садить по квадратам. А это пипец.

Пока ребята кусали проволоку, приблизившиеся наконец красные бойцы тоже вступили в дело. Их старший представился как комвзвода Селиванов, и на мой вопрос о минах ответил, что не знает. Завал не они делали, поэтому, есть там что или нет, он не в курсе. Вот ротный, тот скорее всего имеет представление… От такого подхода я несколько охренел, но выхода все равно не было (не искать же сейчас этого комроты?), поэтому, пока остальные таскали бревна, я, прикрыв фонарь ладонью и пропуская свет сквозь щели между пальцами, пытался разглядеть закладку.

И разглядел-таки! Мина представляла собой деревянный ящик, от которого отходили провода. Раньше я их не увидел, потому что они оказались заботливо прикопаны. А так как ящик оказался заколочен, то мною был сделан логичный вывод, что взрыватель явно не нажимной. Да и вообще сильно сомневаюсь, что в это время нажимные взрыватели были изобретены. Так что, скорее всего, мы имеем дело с электрическим инициатором подрыва. Поэтому, как только появилась возможность, я ухватил этот ящик и, резанув провода, просто откинул его под насыпь.

Свиста снаряда, из-за гомона и шума от разбора завала, не было слышно. Поэтому, когда взорвался первый (буквально в ста метрах от рельсов), я на мгновение даже подумал, что это рванула выкинутая мина. Но потом дошло, что если бы это было так, то нам бы уже кирдык настал. А потом в стороне, метрах в трехстах, почти одновременно шарахнуло еще два снаряда.

Народ раскидывал последние бревна, поэтому, не дожидаясь прилета очередных гостинцев, я заорал:

– Уходим! Быстро! Прожектор не включать!

Потом, хлопнув по плечу Селиванова, добавил:

– Спасибо, братишка! Уводи своих людей, а то сейчас здесь горячо будет! И если связь есть, пусть передадут нашим, что Чур в Таганрог отбитый у немцев бронепоезд гонит! Хорошо?

Взводный кивнул:

– Об чем разговор! И ротному, и комбату скажу! А они уж дальше всем передут! Пушшай люди порадуются! Это ж надо – такое дело провернуть! Еройские вы робяты!

Тут мы резво залегли, пережидая взрывы (на этот раз уже метрах в пятидесяти), и разбежались. Я не стал парню объяснять, что сообщение необходимо не для народной радости, а для того, чтобы наше внезапное появление панику в красных тылах не навело. Не до объяснений было. Он нырнул куда-то в темноту, а я, заскочив в уже подошедший вагон, захлопнув дверь, застыл, напряженно прислушиваясь – попадут, не попадут? Не особо слышные через броню разрывы раздались где-то сзади и левее. А по мере увеличения скорости они все больше и больше отдалялись. Ну а минут через пять, когда поезд плавно вошел в поворот, огибающий сопку, я выдохнул и, победно ощерившись, сделал «йес». После чего, повернувшись к своим людям, выдал:

– Ну что, братва? Вроде проскочили! Мля! Проскочили!! Кто молодцы? Мы молодцы! Готовьте ладони для пожатий и жопки для поцелуев!

Мужики при этом начали радостно пихать друг друга, а Женька, неуверенно улыбаясь, уточнил:

– Чего-то я насчет поцелуев недопонял… Чего готовить?

Я охотно пояснил:

– Если нас командование, за такой королевский подгон, не начнет в задницы лобзать, то я уж не знаю даже, чего им, собакам, еще надо!

Трофимов солидно подтвердил:

– Во-во! И ордена нехай готовят! Мы же, считай, орудийную батарею уничтожили. Со всем личным составом. Гарнизон города перебили. Пленных с трофеями захватили. Да еще и бронепоезд умыкнули у германца! Целенький! Новенький! С полным б/к, вооружением и даже с огнетушителями!

Не знаю уж, чем Гриню так зацепили эти огнетушители, что он их постоянно вспоминает, но насчет орденов мой зам прав. Сдается мне, что на батальон в этот раз должен просыпаться наградной дождь. И я все силы к этому приложу, потому как люди реально заслужили.

И тут подал голос Комаровский. Старик с улыбкой наблюдал за нашими плясками, а когда мы немного угомонились, задал простой вопрос:

– Молодые люди, а вы уже подумали, как будет называться этот БеПо? Или это не в вашей компетенции?

Я замер, а потом, подняв палец, глубокомысленно произнес:

– Точно! Как вы яхту назовете, так она и поплывет! Вопрос серьезный. И если что – краска у нас есть! Черная, но это лишь подчеркнет причастность морской пехоты к этому бронепоезду! Ну что – у кого какие предложения?

Глава 3

Народ действительно всерьез принял мое предложение, поэтому в обсуждении принимали участие все находящиеся в данный момент в вагоне. И от пятнадцати человек (остальные занимались делом) гвалт стоял нешуточный. Я же отвел себе роль критика и тоже веселился вовсю.

– Красный пролетарий!

Кивнув очередному крикуну, прокомментировал:

– Индейский слесарь? А что – и рабочий и краснокожий в одном флаконе.

– Анархия – мать порядка!

На это даже Трофимов отреагировал:

– Не, братва. Давай без указаний партийности. Люди ж разных взглядов за революцию воюют. Надо, чтобы для всех звучало!

– Волжский пахарь!

Тут даже я удивился:

– А почему волжский?

Внесший предложение белобрысый курносый парень застеснялся и тут же внес коррективы:

– Можно не волжский. Можно просто – пахарь.

Пока я обдумывал интересное название (пахарь не в смысле «землепашец», а в смысле «рабочий войны»), парни накреативили еще десяток предложений. Но когда пошли сокращения, то не выдержал:

– Тогда уж сразу – Даздраперма!

Все озадаченно примолкли, а Берг, вытаращив глаза, спросил:

– Это что еще за извращение?

Я ухмыльнулся:

– Не, ну если уж в ход пошли «ВперПоКомы», то и «Даздраперма» имеет право на жизнь. Это всего-то – «Да здравствует первое мая»!

Но мое предложение было отвергнуто. Никто не хотел оказаться захватчиком бронепоезда со столь неблагозвучным названием. А когда первоначальный запал у ребят прошел, и они перестали, перекрикивая друг друга, вносить свежие идеи, то я коротко произнес:

– «Пипец». Или «Песец».

Гриня поднял бровь:

– Уж больно на пи***ц похоже… А что это вообще такое?

Пришлось пояснять более развернуто:

– На северах водится такой зверек – песец. Полярный лис. И название у него уж больно для нашего случая подходящее. Вот на какой участок БеПо придет, там врагу и наступит пипец!

Народ рассмеялся и принялся смаковать новое слово и так, и эдак. Но тут сидящий за столом Комаровский, слегка кашлянув, привлек внимание. До этого старик, просто улыбаясь, слушал наши вопли. Но сейчас обратился ко мне:

– Господин… извините, товарищ Чур. Ваше предложение достаточно интересное. Но уж больно хулиганистое. Понимаю, что сейчас, когда ломаются все устои, это звучит свежо. Но вот когда-нибудь потом… Потом, когда в российских школах станут изучать времена революции и ваши славные деяния, каково детишкам будет читать про «Пипец»?

В этом месте народ офигел и заколдобился. Никто настолько далеко не заглядывал. А уж про школы и детишек вообще даже не предполагал. Дед же тем временем продолжил:

– А бронепоезд – это же словно сухопутный корабль. С пушками. С пулеметами. И имя ему надо подобрать, чтобы всем было понятно – вот пришел надежный боевой товарищ, который всегда поможет и поддержит.

Трофимов, помолчав секунду, хлопнул рукой по столу и воскликнул:

– Точно! «Боевой товарищ»!

Все загалдели, одобряя название, но я, глядя на Комаровского, предположил:

– Василий Августович, сдается мне, вы не закончили мысль?

Тот кивнул и, хитро глядя на нас, спросил:

– Вот как вы друг друга обычно называете?

Кто-то уверенно ответил:

– Товарищи!

Дед качнул головой:

– За все время знакомства с вами обращение «товарищ» я слышал раз десять. И это было в основном во время отдачи или получения приказов. Или при обращении к незнакомым людям. Вот те мальчишки, что забирали меня из дома, обращались ко мне исключительно «товарищ». А все остальное время вы ко всем обращались – «братишка». Это почти то же самое, что и «товарищ», но все-таки несколько ближе и теплее.

Во Августович дает! Молодец дед, все учел! Я подхватил:

– Плюс это название подчеркнет, что бронепоезд передан Красной Армии именно балтийскими матросами, а ныне – морскими пехотинцами! То есть «братишками»! И даже если мы уйдем в рейд, то «Братишка» всегда поддержит сухопутных в трудную минуту! – И повернувшись к внимательно слушающему народу, предложил: – Ну что, братва? Вариантов накидали много, так что давай голосовать?

В общем, ради такого дела мы даже остановку сделали. Тем более что спешить вроде как не резон. Надо чтобы сообщение о бронепоезде успело дойти, а то заявимся в Таганрог все такие красивые, а народ с переполоха начнет или воевать, или убегать. Лучше постоим какое-то время, развлечемся выбором имени для трофея.

И так как комиссар, могущий нас как-то вразумить, был далеко, а пафоса, как я уже говорил, не люблю, то на собрании всячески жег за понравившееся название. Поэтому и проголосовали почти единогласно, и надпись с обеих сторон на бронированном паровозе нанесли. Благо уже почти пять утра, рассвело и света для художественной росписи вполне хватало. Так что теперь здоровенные буквы гласили, что это не просто непонятно чей БП, а вполне себе военно-морской «Братишка». Чуть ниже был нарисован якорь и наш девиз полукругом – «Никто, кроме нас!». Теперь уж точно красные не напугаются.

Заодно поели и избавили истомившихся пленных от кляпов. Давно очухавшегося Таргена решили в общую кучу не помещать, а оставить рядышком с нами. Все-таки фигура солидная – офицер для особых поручений, поэтому и сдадим его отдельно. По новой прикрепили флаг, который уже обзавелся тремя пробоинами от осколков, став настоящим боевым знаменем, и неспешно покатили дальше.

Солнце уже стало потихоньку припекать, когда мы торжественно подъехали к двухэтажному зданию таганрогского вокзала. И оно реально было здоровенным. Солидное сооружение, сделанное из красного кирпича, с большими окнами и декоративными балкончиками. Но все это великолепие разбивалось об отсутствие людей. Вот вообще никого не было видно. Только в дальней части перрона весело проводила время малочисленная собачья свадьба.

Выйдя из вагона, мы остановились, крутя головами, а потом Трофимов, почесав затылок, предположил:

– Наверное, не успели о нас сообщить, вот люди и попрятались. Или еще спят. Время-то еще шести нет.

Закуривая, ответил заместителю:

– Угу… Внутрь на всякий случай заныкались и глазам своим не верят. Но сейчас знамя разглядят, надпись прочтут, да появятся…

Словно в подтверждение моих слов, большая резная дверь входа отворилась и оттуда вышли трое. Железнодорожник в форме и два типа явно военного обличья. О! А одного из них я знаю. В Ростовском ЧК видел. Фамилия у него еще такая… Вспомнил – Галомаха! Игорь Галомаха. Я там насчет беспризорников выяснял, а он пришел докладывать, что его ребята завалили каких-то давно разыскиваемых бандитов. Чекист тоже меня признал и, улыбаясь, распахнул объятия, шагая навстречу:

– Ну, товарищ Чур, ты и выдал! Нам полчаса назад сообщение пришло, что, дескать, чуровцы у немцев бронепоезд отбили. Мы, честно сказать, не особо поверили. Подумали – а вдруг ошибка, и сейчас немцы на броне прикатят? Пришлось даже людей с вокзала убирать и артиллерию срочно готовить. А тут – на тебе! Но это же уму непостижимо! Как? Как вам это удалось?

Гришка ухмыльнулся:

– Долго ли умеючи?

А я, похлопывая по обтянутой кожанкой спине возбужденного Галомахи, подтвердил:

– Как видишь – удалось. – Отстранившись, добавил: – Там пленных целый вагон. Вот и принимай их под охрану. Да, учти – бригада машинистов в тяжелом паровозе с нами сотрудничала. Так что к пленным их не суй, а я потом с ними сам разберусь. Есть немецкий офицер для особых поручений, от штаба дивизии. Он отдельно упакован. Так что забирай к себе. И еще – мне надо срочно встретиться с Матюшиным.

Второй военный заверил – убедившись в правдивости сообщения, Анатолий Иванович был сразу извещен (поэтому они и тормознулись в здании вокзала – донесение передавали), так что командующий ожидает героев. Штаб группировки к сегодняшнему дню располагался в городе, поэтому ехать было совсем недалеко.

А потом был доклад и о бронепоезде, и об остальных наших действиях. За ним последовал митинг. Ну, не то чтобы сразу. Нет. Для начала нас покормили. Потом предоставили баню. К этому времени собрали здоровенную толпу. Сам Таганрог город небольшой, но сейчас он являлся базой юго-западной группировки войск, поэтому народу было выше крыши. Ну и репортеры присутствовали, включая аж трех кинооператоров. Поэтому пришлось блистать красноречием. Я обычно не говорун, но тут прямо несло. Правда, сильно не хватало микрофонов с усилителями, поэтому с непривычки к концу я охрип как сволочь. Эстафету подхватил непосредственно Матюшин. Говорил он по нынешним временам недолго. Минут тридцать. А вот когда внеплановый тимбилдинг единения «товарищей» закончился, началось то, чего я опасался.

Командующий, таинственный, словно Дракула, мягко завлек меня в свой кабинет и принялся охмурять. Не… ориентации он был вполне нормальной, но лучше бы оказался голубым, так как в этом случае все бы решилось сразу – хорошим ударом. Но сейчас у меня даже толком возразить не получалось. А Анатолий Иванович, играя голосом, жестами и интонацией, требовал с меня ни много ни мало, а экипаж для нового бронепоезда. И главное, гад такой, базу подо все подводил железобетонную! Дескать, кроме моих морячков никто с БеПо не справится. Можно, конечно, со стороны людей набрать и выдрессировать, но на это сколько времени уйдет? А у меня уже готовые обученные и технически подкованные люди. Плюс, благодаря моим усилиям, являющиеся одной из наиболее дисциплинированных частей Красной Армии. Тогда мы сразу сумеем задействовать трофей, и можно будет с большой долей вероятности сказать, что возможное наступление немцев на нашем участке будет остановлено. Ну или, во всяком случае, переть вперед они станут не столь резво. И просит он у меня отдать вовсе не всех людей, а всего-то – человек шестьдесят.

Вот охренеть, благодетель! Два взвода ему вынь да положь! И так просяще он со мною разговаривает исключительно потому, что у нас отдельный батальон центрального подчинения. Если бы мы непосредственно под ним ходили, то беседовали бы сейчас совсем по-другому. Хотя… не факт. Времена ныне такие, что перегни командующий палку, люди вполне могли его послать в далекий пеший маршрут. Не то что прямо вот в глаза, а к примеру, предоставив решение матросского комитета об отказе. И все. Ничего бы он сделать не смог. Только долго и упорно убеждать, взывая к совести, пролетарскому чутью и революционной сознательности.

Но я сам понимал необходимость скорейшего ввода в строй «Братишки». И когда Матюшин, обеспокоенный моим угрюмым молчанием, уже начал намекать на привлечение к этому делу Жилина, просто кивнул и предложил позвать к нему в кабинет Гриню.

Трофимов нарисовался буквально сразу, так как находился в здании штаба. Я же, глядя на своего зама, вздохнул и обрисовал ему все получающиеся расклады. Глаза у зама вначале вспыхнули.

– Меня? Командиром бронепоезда? И наша братва в экипаже? Ух ты, как кучеряво вырисовывается!

Но буквально сразу бывший боцман погас и, виновато глядя на меня, хмуро признался:

– Не потяну. Месяц назад даже и не раздумывал бы. Сразу согласился. А теперь понимаю, что не потяну, и все тут! Да и как мы батальон бросим?

Матюшин начал было убеждать, что это не так, но я жестом прервал Анатолия Ивановича и обратился к заму:

– Григорий Иванович (в этот раз интонации были нормальные, поэтому Гришка удивленно уставился на меня), твои сомнения в том, что справишься с командованием «Братишки», говорят в твою пользу. Дурак бы согласился сразу. Но скажу, как человек, достаточно тебя узнавший, – ты за этот месяц столько опыта поднабрал, что реально на голову выше всех прочих, кого могут предложить. Тут ведь как – даже если попадется толковый командир, то с братвой может не управиться. Или с нашими матросами поладит, но сам при этом дуб дубом. Поэтому я рекомендовал твою кандидатуру.

Тут я Гришке безбожно льстил, но деваться действительно было некуда. Любого опытного офицера (а где еще грамотных на БП брать?) мореманы не примут. А насчет Грини у меня был план. Поэтому, когда он вскинулся:

– Товарищ Чур, но как же так! Я же…

– Ша! – жестом прервал начавшего паниковать Трофимова и продолжил: – Считай себя и людей временно прикомандированными на БеПо от нашего батальона морской пехоты. В экипаж со взводов отберешь всех комендоров и механиков. В отделение управления возьмешь пятерых с нашего взвода управления. Григоращенко не трогать! С ним только посоветуешься, он тебе подскажет, кого брать. Возьмешь еще трех ружмастеров из рабочих-путиловцев. Так же я отдаю тебе Васильева. Александр Михайлович артиллерист от бога – он и поможет, и подскажет. Пойдет твоим заместителем. Сам понимаешь – держать целого штабс-капитана взводным это чересчур жирно. А тут считай, должность – замком дивизиона. Думаю, он будет не против…

Реакция последовала именно та, что и ожидалось. Зам был достаточно амбициозен, но при этом вполне отдавал себе отчет, что как командир он может накосячить. Да что там «может?». Обязательно накосячит! А тут я ему считай мозговой центр предоставляю, в виде Васильева. Товарища, проверенного и признанного самим Чуром. Такого даже прилюдно послушать не грех, несмотря на то что бывший офицер. И вообще – это он раньше был офицером, а сейчас свой в доску однополчанин – морпех! Поэтому, услыхав мои слова, Трофимов подскочил:

– Ух ты! Михалыча даешь! Живем! Э-э… А как же сам?

Я усмехнулся:

– Он своих подчиненных надрочил от души, так что пока вместо него Саблин будет.

Гриня кивнул:

– Это который бывший прапорщик? Ну, тогда нормально. Толковый парень. А это… – было видно, что заместитель стесняется. – Ну… пулеметчики…

Тут он погас совсем, но я ободряюще улыбнулся:

– Двоих получишь. Кузьмина – это отделенный второго отделения, и Шашкина. Люди опытнейшие, но уже несколько в годах. Им по степям гулеванить, пусть даже и на тачанках, тяжеловато. А вот культурно ездить на поезде – вполне. Вот и считай, что у тебя командиры пулеметных вагонов уже есть. Ну а остальную братву они на ходу подучат. А дорожных ремонтников вам командование подкинет. Ведь подкинет?

Я повернулся к внимательно слушающему нас Матюшину, и тот радостно кивнул:

– Подкинем. Обязательно подкинем! И ремонтную бригаду, и пехоту для десанта. Так-то людей у нас хватает. Специалистов вот почти нет…

Вспомнив, я продолжил:

– Да, еще нужны бригады машинистов на оба паровоза. – Глядя на приподнятые брови командующего, я пояснил: – И в бронепоезде, и в паровозе бригады немецкие. В бронепоезде были военные железнодорожники, так мы их сразу повязали. А в паровозе – гражданские. Тех мы пуганули, вот они нас и привезли сюда.

Анатолий Иванович деловито уточнил:

– Распропагандировать их не пробовали?

Я развел руками:

– Смысла нет. Они же по-русски ни бум-бум. – И прикуривая от бычка, продолжил: – Остался главный вопрос. Кто на «Братишке» будет комиссаром? Лапин мне самому нужен. Его помощник, из студентов, пока еще не в авторитете. А человек нужен не абы какой. Горлопан, с уклоном в мировую революцию, не прокатит. Его мои ребята сразу зачмырят. Есть у тебя на примете кто?

Политически подкованный Гриня деловито подтвердил:

– Да. Нам бы вот кого-то наподобие нашего Кузьмы или товарища Чура. Чтобы без завиральных идей, чтобы понятно все было и чтобы вдохновить мог.

Матюшин, пожевав губами, кивнул:

– Есть такой. Из наших, из жилинцев. Сам – из рабочих. В партии с двенадцатого года. Вот прямо от сердца отрываю…

Выражение его физиономии подтверждало отрыв от души, но я решил возмутиться:

– А я, мля, своих ребят от чего-то другого отрываю? Но на нашем участке это единственный бронепоезд! Ведь «Алая заря» сейчас Краснова тиранит, так что мы свой БеПо должны лучшим снабдить! И людьми, и снаряжением, и продовольствием!

Анатолий Иванович быстро поправился:

– Да нет. Я это сказал, чтобы вы поняли – действительно лучшего комиссара вам хочу дать. И чтобы его твои орлы там не… э-э… как ты выражаешься, «не зачмырыли». – Тут, немного отклоняясь от темы, командующий решил уточнить: – Вот откуда ты все эти словечки берешь? И главное, не знаю, что это такое, но смутно чувствую, что лучше быть побитым, чем зачмыренным.

Вместо меня пояснил Трофимов:

– Это точно.

После чего в меру своего понимания объяснил Матюшину значение термина. Я же, слушая их, просто улыбался, мысленно не переставая себя нахваливать. Вот насколько верно сделал, что с самого начала решил не косить под местного и говорил так, как привык разговаривать в своем времени. Начни маскироваться, все равно где-то бы да прокололся. Даже невзирая на то, что с революцией появилось множество разных новых слов и смыслов. Зато сейчас мои словечки, обороты и интонации разошлись далеко за пределы батальона, и никто уже не задаст вопрос – а чего это Чур так странно гутарит? Кто-то считает, что это не я странный, а он темный, активно при этом перенимая новый лексикон. Кто-то принимает мою речь за говор какого-то отдаленного региона, также заимствуя наиболее смачные выражения. А кто-то (типа Матюшина) просто спрашивает значения незнакомых слов, не особо ударяясь в этимологию их происхождения.

В общем, после Гришиных объяснений мы дальше стали обсуждать действия по поводу подготовки «Братишки» к боям. Но минут через двадцать в дверь постучали, и после разрешения телеграфист торжественно внес ленту сообщения. И оно было для меня. Вначале шли поздравления от правительства РССР с блестяще проведенной операцией. А вот дальше была конкретика непосредственно от Жилина. Он предписывал не позднее двадцать четвертого мая быть с батальоном в Таганроге (либо, если обстановка изменится, то в Ростове) для получения дальнейших распоряжений, которые он отдаст лично.

Интересно девки пляшут… А если бы я не пригнал бронепоезд и не появился в расположении красных? Как бы Седой до меня эту весть донес? А главное, что в конце послания идут две точки и запятая. По нашей договоренности это значит, что дело очень важное. Чего же там у него такого приключилось, что при первой возможности председатель ЦИК батальон из рейда выдергивает? С другой стороны – чего гадать? Меньше двух недель осталось до срока. Появится сам да скажет.

Ну а я, показав послание Матюшину, занялся делом. Пролетку мне выделили без вопросов, поэтому мы с Гриней вернулись к «Братишке». Комиссара к БеПо обещали подвезти ближе к вечеру, так как сейчас он был на позициях. Пленных к этому времени уже всех забрали, так что оставались только наши люди и растерянные машинисты с паровоза, которых Комаровский в данный момент поил чаем с сухариками.

А мы начали решать, кто прямо сейчас останется с Трофимовым. Трое морпехов и один сапер определились сразу в экипаж. Так же, для облегчения несения службы, до возвращения батальона, оставили пятерых автоматчиков и второго сапера. Во всяком случае, с таким составом уже можно организовать нормальный караул.

Машинисту с кочегаром было очень страшно и оставаться, и возвращаться. Оставаться, потому что язык не понимали, да и вообще не представляли, как это будет выглядеть и к чему приведет… А возвращаться, это означало нарваться на расстрел. Парни не были идиотами и вполне представляли царящий сейчас кипеж, связанный с угоном бронепоезда. И если они появятся, то разгневанное немецкое командование не посмотрит, что это гражданские люди. Найдет на ком злость сорвать.

В принципе, они были правы, поэтому я посоветовал им пока остаться. Учить язык по мере возможности, а со здешними железнодорожниками их Трофимов сведет. Глядишь, и получится на работу устроиться да паек получать.

Тут влез Комаровский. Хоть старик и говорил, что это не понадобится, но я все равно выписал ему проездные до Ростова. Так вот, Василий Августович сказал, что в Ростове несколько его знакомых инженеров-железнодорожников довольно хорошо знают немецкий, и, если будет выдано требование, смогут взять эту бригаду к себе. Я посмотрел на Гриню, и тот понятливо кивнул:

– Сделаем. И требование выпишем, и послание соорудим от нас ростовским рабочим. Так что примут этих парней нормально. А еще впишем немцев в проездной документ Василия Августовича. Вы же их проводите до места?

Старик уверил, что и проводит, и поможет.

Ну а у меня оставался последний вопрос. Оставив Трофимова для окончательных утрясаний проблем с Комаровским и немцами, я, поманив за собой Берга, вышел на перрон. Там, усевшись в теньке на лавочке, закурили. А потом я сказал:

– Ну что, Евгений Генрихович, можешь определяться. Дело мы сдыбали большое. И ты здорово в этом помог… Кстати, ничего что на «ты» обращаюсь? Хотя я сейчас командир, а ты рядовой боец, но вдруг твои благородные корни от этого обращения колбасит не по-детски?

Барон фыркнул:

– Последний раз их, как вы выражаетесь, «колбасило» почти год назад, при общении с солдатским комитетом. Тогда мне повезло отделаться лишь синяком. А ротмистр Сидорчук получил штыком в живот. С тех пор я сильно поумнел…

Я пожал плечами:

– Не повезло ротмистру. Хотя… Просто ради интереса ответь – он сильно любил у солдат зубы кулаком щупать?

– Ну… бывало…

Затянувшись и выпустив пару красивых колечек, я подытожил:

– Вот и ответ. Ты, похоже, держимордой не был, поэтому и отделался бланшем.

Опять помолчали, а затем Берг поинтересовался:

– Вы начали разговор с того, что мне надо определяться. В чем?

Вздохнув, собираясь с мыслями, я ответил:

– В том, кто ты, где ты и с кем ты? Сейчас тебя у красных держит только твой друг Михайловский. Но у Виктора свой путь. Это грамотный и дисциплинированный командир с той небольшой авантюрной жилкой, которая как раз необходима для достижения громких побед. И как следствие – больших высот. И когда я говорю – «больших», это значит, что для нашего пулеметного начальника звание командира полка вовсе не будет пределом. Он уже сейчас со мною обсуждает идеи, приличествующие какому-нибудь военачальнику-новатору.

Барон удивился:

– Витька? Нет, он всегда отличался тягой к военному ремеслу, но чтобы вот так… А если не секрет, что за идеи?

– У него спросишь, он и расскажет…

Это действительно не было секретом, просто, когда Михайловский стал делиться со мной своими мыслями дальнейшего развития тачанок, я даже офигел. Просто потому, что он пусть и несколько расплывчато, но достаточно четко прописал концептуальную идею использования танков. Заметьте, даже не броневиков. И не нынешних неторопливых и огромных «ромбов» вроде английского Mark, от которых писаются кипятком все нынешние военачальники, а наоборот – небольших быстроходных машин с противопульной броней и легким вооружением типа малокалиберной пушки и пулемета. То есть Витька додумался пока что только до легких танков и вожделел о чем-то наподобие Т-18 или даже (в самых смелых мечтах) БТ[7]. При этом пытаясь выстроить взаимодействие танков с пехотой. Еще корявенько, но какие его годы?

А что особо мне понравилось, парень сразу продумал мысль о снабжении и ремонте техники. В этом он коренным образом отличался от Тухачевского, для которого танки были вещью в себе и могли существовать, как сферический конь в вакууме, практически без обслуживания и запчастей.

При этом Михайловский был только в начале пути, но сдается мне, что со временем буду иметь удовольствие видеть превращение бывшего царского пехотного поручика в будущего советского бронетанкового генерала. Ну а я, разумеется, помогу, по мере сил…

Тем временем наш разговор с Бергом продолжался:

– То есть Виктора я вижу военным до мозга костей. А вот у вас, барон, больше преобладает авантюризм. Посмотрел я на твое поведение и на допросе, и при общении с немцами. Да и наглый посыл командира тоже о чем-то говорит. Невооруженным глазом видно, насколько вас сильно бодрит опасность и как вам нравится это чувство. Вам бы не в офицеры идти, а в какие-нибудь пионеры-первооткрыватели. Чтобы опасности на каждом шагу, чтобы ветер в лицо да неизведанное за каждым поворотом. А каждодневная рутина вас гнетет…

Про адреналинового наркомана барону я ничего говорить не стал, так как сильно сомневался, что сейчас этот термин вообще известен. Но и того, что сказал, вполне хватило, так как Берг вытаращил глаза:

– Чур, а вы с врагом рода человеческого никак не связаны? То, что Виктор обо мне такого рассказать не мог, я уверен. У него просто времени для этого не было. Вы же сейчас почти слово в слово повторили слова моего ротного командира! И то ему для таких выводов понадобилось почти полгода! Вы же вот так сразу…

Я ухмыльнулся:

– С врагом не связан. Можно даже сказать, что наоборот. А насчет выводов… Просто есть такая наука – психология. Там все это очень хорошо объясняется. И исходя из нее, я могу сказать, что, из-за импульсивности и тяги к риску, тебя необходимо постоянно контролировать. Поэтому больших постов тебе не добиться. Максимум – ротный. И это во время войны. В мирное время таких, как ты, называют дерзкими наглецами и стараются спихнуть с глаз подальше, в самый дальний гарнизон.

Барон удрученно кивнул:

– Мне то же самое и раньше говорили… Но что поделать, если характер такой? Это отец настоял, и пришлось идти по его стопам, обучаясь в Андреевском училище[8].

– А кто у нас папа?

Евгений не обратил внимания на фамильярность:

– Отец служил преподавателем в том же училище. Умер от апоплексического удара еще в тринадцатом… А я ведь и не особо хотел быть военным. А уже после выпуска даже в авиацию перевестись думал. Но рапорт не одобрили…

Сочувственно кивнув, я уточнил:

– Чего не одобрили-то? Кстати, именно в авиации ты бы себя тоже мог показать. Там твой характер очень бы в тему пришелся. Особенно в истребителях.

Берг махнул рукой:

– Мне не объясняли, почему прошение завернули. Только что теперь об этом говорить?

Пришлось возразить:

– Не скажи, не скажи… Просто я стараюсь следовать словам Козьмы Пруткова. Это насчет того, что каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте. Вот и соображаю, куда тебя приткнуть. Нет, можно, конечно, оставить как есть. У Витьки ты быстро станешь командиром отделения. Но это нерационально. Ты образован, смел, физически развит, знаешь языки, и занимать место отделенного в пулеметном взводе для тебя считаю не совсем верным.

Парень криво улыбнулся:

– И куда же вы меня прочите?

Я пожал плечами:

– В том то и дело, что пока не знаю. А сам-то ты к чему склоняешься? И я не только про войну говорю. Сейчас будешь служить, где прикажут. Но у самого к чему душа лежит? Вот, в принципе, чем бы хотелось заниматься?

Евгений помолчал, разглядывая редкие облака, а потом выдал:

– Сразу даже не скажу. У меня ведь с самой юности все шаги были расписаны. И не мной. А сейчас даже как-то странно… «К чему душа лежит»… знаете, – парень посмотрел мне в глаза, – вы так про первооткрывателей сказали, что даже детство вспомнилось. Тогда я мечтал быть как Ливингстон. Чтобы новые земли и неизведанное… Но я повзрослел, да и мир уже другой. Ну и войну исключать нельзя. Пуля, она дура. К чему сейчас загадывать?

Какое-то время разглядывая собеседника, я прикидывал варианты. Ну надо же – по складу характера Женька должен неплохо вписаться в мою группу будущих кладоискателей. Шестеро у меня уже есть (правда, не знающие еще никакой конкретики). А этот вроде шустрый и не дурак… Ладно, жизнь покажет, что он за фрукт. Еще раз оценивающе оглядев Берга, ответил:

– Загадывать надо всегда. Во всяком случае, имея цель, есть куда стремиться. И насчет тебя я решил так – останешься при мне, командиром отделения автоматчиков. Ну и само собой, переводчиком на полставки. Не делай тут большие глаза – насчет ставки я шучу. А чтобы было куда стремиться, так скажу: готовься – покажешь себя нормально, после войны предложу тебе нескучную совместную работу. Почти как у Ливингстона, но с конкретной конечной целью и не только в Африке, а по всему шарику.

Барон от такого поворота растерялся:

– Э-э… это вы серьезно? И что значит – «совместную работу» и «по всему шарику»?

Опять закуривая, я ответил:

– Совместную, это значит совместную. В составе небольшой группы единомышленников станем работать на благо страны. Оплата… Хм… Оклад будет генеральский. С премиями по факту. А насчет «шарика»… имеется в виду весь земной шар.

Собеседник посерьезнел:

– Это как-то связано с разведкой?

Я мотнул головой:

– Даже не рядом. Скорее, это ближе к занятиям Генриха Шлимана. Слыхал про такого?

После моего вопроса глаза у Берга стали, как у какающего ежика, но он быстро пришел в себя, воскликнул:

– Да кто же про него не слыхал?! А вы хотите найти вторую Трою?

Фыркнув, я ответил взволнованному парню:

– Вот на хрена мне вторая Троя? Миру и одной вполне хватит. Но мысль у тебя идет в правильном направлении. Трою уже откопали, а у нас могут быть и древние пирамиды ацтеков, и потерянный храм в индийских джунглях, и забытый город ариев. Но при этом ожидается противодействие самых разнообразных аборигенов. Поэтому мне и нужны люди, знающие, как себя вести по обе стороны от мушки.

Барон несколько раз вхолостую открыл рот, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Вскочил. Опять сел. Снова встал и, одернув китель, звенящим голосом ответил:

– Если вы сейчас шутите, то я вам этого никогда не прощу! Да я тебя просто пристрелю тогда, и плевать, что потом будет!

Откинувшись на спинку лавочки, жестом указал рядом с собой:

– Ты сядь и не сепети. Стреляльщик… А я серьезен, как никогда. Война с немцами продлится максимум полгода. Они уже сейчас на последнем издыхании, а к ноябрю союзники их додавят. Разнообразных белых… ну хрен с ними, пусть еще на год хватит. А вот потом можно будет заняться тем, о чем тебе говорилось.

Покрасневший Берг присел и виновато произнес:

– Вы уж извините меня за эту вспышку… Просто… просто…

– Да ладно. Я понимаю. Ты очень хочешь мне верить и так же сильно боишься, что это окажется фикцией. Не опасайся. Мне действительно нужны люди для работы. И подойдет далеко не каждый. Вот ты вроде подходишь.

Перевозбужденный барон снова вскочил:

– Господин… виноват! Товарищ Чур! Если все действительно так, как вы говорите, то располагайте мной полностью! – После чего, весьма органично перейдя на язык простонародья, добавил: – Я ваш со всеми потрохами!

Улыбнувшись, я тоже поднялся и, слегка двинув бывшего поручика в плечо, ответил:

– Вот и добре. Теперь дело за малым – выжить да победить. А там и своими хотелками заняться можно. Ладно… засиделись мы с тобой. Пора к личному составу возвращаться.

Счастливо улыбающийся Женька лишь кивнул, но когда мы уже шли к броневагону, спросил:

– Товарищ Чур, вот на митинге вас называли одним из лучших командиров Красной Армии. Да и я слышал и видел, как вы действуете. То есть сейчас вам открывается прямая дорога в штаб-офицеры, а то и в генералитет. Неужели, имея такие перспективы, после войны вы думаете уйти в отставку?

Я ухмыльнулся:

– Узко мыслите, барон. Зачем же сразу «в отставку»? Мы что – хуже англичан? У них там вполне себе действующие офицеры легко могут заниматься самыми разнообразными делами. Лишь бы на благо Родины. Вот и у нас отряд будет таким же. Со всеми государственными льготами, гарантиями и выслугой лет. Только мы не строем ходить будем, а заниматься тем, к чему душа лежит.

У просто светящегося Евгения, судя по всему, было еще миллион вопросов, но мы уже дошли, поэтому разговор пришлось прервать.

А дальше… ну а дальше занялись делами. В первую очередь необходимо было достать пару верховых лошадей и транспортное средство в виде пролетки или телеги. Одна пролетка у нас уже была, но мы в нее не помещались. Все-таки десять человек возвращаются обратно к батальону. Не пешком же нам топать? Да и вначале нам до Покровки надо добраться. Посмотреть, как там Григоращенко с делами управляется. Ну и рассказать ему об изменениях в батальоне. Все-таки Матвей Игнатьевич вовсе не последний человек, а помимо того, что взводный, так еще и председатель матросского комитета. Вполне закономерно, с нами хотел увязаться Трофимов. Но я приказал ему дожидаться комиссара. А с Григоращенко я переговорю, и пятерых людей на БеПо он выделит сам.

В конце концов все нормально утряслось, и мы двинули в сторону Покровки, куда без всяких приключений и прибыли. Правда, уже в сумерках. Народу в деревне стало поменьше, поэтому Матвей Игнатьевич разместил своих людей вольготно. Аж в пяти хатах. Ну и нам место нашлось.

Слухи о проделках отдельного батальона морской пехоты дошли уже и сюда, поэтому встреча была бурной. Бывший боцманмат жадно выспрашивал подробности и попутно хвастался достижениями. Он рассказал, что балтийская братва официально взяла над нами шефство и в конце прошлой недели прислала для батальона груз и тройку авторитетных товарищей. Груз – это две сотни новеньких тельников и двенадцать пар не менее новеньких сапог. Уж не знаю почему не ботинок, но подарок был шикарным. Щепетильный Григоращенко не мог не отдариться, поэтому отбывшим позавчера товарищам, в виде ответного дара, были вручены три маузера (один из которых бывший Гришкин) в деревянных кобурах и три комплекта формы морских пехотинцев. В общем, все остались довольными друг другом, только сейчас Игнатьич несколько опасался реакции командира на разбазаривание батальонного имущества. Тем более что гостей встречали хлебосольно, поэтому пили практически беспробудно. Вот председатель с пьяных глаз и расщедрился. А теперь Григоращенко смущенно шаркал ножкой, в ожидании моего решения.

Но я успокоил взводного, сказав, что он сделал все правильно. Показал балтийцам, что и мы не лыком шиты. Да и в дальнейшем надо будет слать братве разные ништяки, чтобы не забывали и чтобы не думали, что мы тут словно бедные родственники. Хотя после выхода завтрашних газет так уже никто думать не станет.

В общем, пообщавшись с сослуживцами, расположились на отдых. Матвей Игнатьевич, получив распоряжение о выделении пятерых морпехов на «Братишку», пообещал отнестись к делу со всей ответственностью и предоставить наиболее опытных бойцов. При этом он сам завтра собирался отправиться в Таганрог с целью и на бронепоезд посмотреть, и с Трофимовым переговорить.

А утром мы, распрощавшись с братвой, неторопливо покатили на северо-запад, в обход немецких позиций. Судя по известным данным, тут крюк получится километров на тридцать в одну сторону. И покачиваясь в седле, я очередной раз добрым словом вспомнил автотранспорт. Сами посудите – на машине шестьдесят километров это час езды. Да фиг с ним – пусть даже полтора часа по этим грунтовкам. А вот гужевым транспортом мы только объезжать фрицев будем два дня.

Тут меня накрыло пофилософствовать, и я подумал, что, наверное, именно из-за низкоскоростного транспорта люди в этом времени настолько неторопливые. Это ведь у нас, если ты утром в Москве, а вечером в Пекине, то и жить и думать надо быстро. А здесь – если просто до соседней деревни доехать, это считай надо день потратить. Поэтому все делается очень и очень неспешно. Наверное, поэтому меня тут считают несусветным живчиком, который и сам метеором носится, и других подгоняет, выбивая их из привычного неторопливого течения жизни.

Глава 4

Солнце, стоящее в зените, жарило совсем не по-детски. Вот что значит юг. Начало мая, а палит как будто середина августа. И главное, даже раздеться толком нельзя. Оводы, размером с откормленного воробья, зорко бдят, ловя малейшую оплошность. Один меня уже саданул в спину, да так, что я чуть с коняшки не свалился. Поэтому приходилось быть постоянно начеку, пополняя личный счет. Иногда прямо на лету этих сволочей изничтожал. Только один фиг все тело зудело от пота и очень хотелось помыться. И главное, что вчера весь день небо было в легких облаках и дул ветер. Поэтому передвигались чуть ли не с комфортом. А сегодня вот такая бяка…

Размышляя о том, что жизнь хороша, если у нас есть возможность раздражаться по поводу жары и оводов, я как сглазил. Потому что еще минут через сорок, выехав на небольшой пригорок (я как раз выполнял функцию передового дозора), увидел вдалеке каких-то людей. Тут же съехав вниз, предупредил остальных и, вернувшись назад, принялся наблюдать за непонятными незнакомцами. Бинокль был хоть и цейсовский, но расстояние все равно достаточно большое для понимания деталей. А так разглядел десяток телег и человек пятьдесят верховых. У всадников были винтовки и вроде как даже шашки, но точно не скажу, так как все терялось в зыбком мареве. Примостившийся рядом Берг попросил оптику и через пару минут констатировал:

– Непонятно, кто это. Но форма точно не немецкая. Фуражки вроде как наши. И похоже, в телегах раненые.

Я поднял брови:

– С чего такой вывод?

Тот пояснил:

– Слишком осторожно едут. Даже без дорог и по степи можно двигаться быстрее. А у них сейчас скорость, как будто раненых растрясти опасаются.

Лежащий с другого бока автоматчик тоже вступил в разговор:

– И хто ж це могет быть?

Еще раз глянув на далекую колонну, я решительно отрубил:

– Пофиг! Главное, что они нас не увидели. А то что-то их там до хрена. Если сагрятся, то нам солоно придется. Но вот то, что с ними раненые могут быть, это нехорошо.

Барон глянул на меня:

– Почему? И что такое – «сагрятся?»

Пришлось пояснять:

– Ну это значит – проявят агрессию и, щелкая зубами, вздумают напасть. А насчет раненых… хм… ведь где-то же их ранили? Значит, был бой. Территория под немцами. И фрицы сейчас, из-за того что пролюбили бронепоезд, нервные до невозможности. Так что за этими вояками вполне возможна погоня.

– Может, они и не с немцами воевали?

Я кивнул:

– Все может быть, но лучше уйти пока в сторону…

В общем, так и сделали. Забрали южнее, чем нам надо, и теперь двигались вообще без дороги, прямо по степи. Решение оказалось верным, так как еще часа через два разглядел совсем вдалеке клубящееся облако пыли. Кто там был – вообще непонятно, но ясно, что такую пылюку могли поднять не менее нескольких десятков всадников. Я лишь морду беретом утер, размазывая пот и грязь, и, пробормотав «да ну нафиг», довернул свою группу подальше от этих странных движений.

Из-за этой пугливой езды к точке сбора добрались не после обеда, а гораздо ближе к вечеру. Еще и заплутал немного, но не суть – главное, что батальон нашел. Увидев знакомую балку, воодушевился и чуть было не погнал лошадь вскачь, но тут из кустов раздался радостный голос:

– Здорово, товарищ Чур! Как добрались?

Вот я же говорил, что Михайловский нормальный командир! Секреты вокруг оврага поставил. Которые не просто так валяются в теньке, а бдят. А то, что дозорные меня не совсем по уставу встретили, так еще и уставов-то как таковых нет. Поприветствовав своих ребят, мы поехали дальше, и буквально через десять минут я был затискан комиссаром. Даже чтящий субординацию Витька, преодолев смущение, полез обниматься.

А потом, ополоснувшись в ручье, мы рассказывали, как пригнали «Братишку» в Таганрог и что из этого получилось. Тут же стали предварительно прикидывать, кто именно пойдет в экипаж бронепоезда. В процессе выяснилось, что помимо бойцов я еще теряю комвзвода-1 Липатова, потому как он тоже из комендоров, да еще и наиболее опытных.

После чего был разговор с Васильевым. Александр Михайлович уже пообтерся в коллективе и больше не пугался развязных матросиков. Как обещалось в свое время – человек ко всему привыкает. Вот и он привык. И идти на должность заместителя командира я его (хоть и с некоторым скрипом) убедил. «Скрип» происходил из-за того, что бывший штабс-капитан остерегался общаться с незнакомыми красными, а ему, решая вопросы снабжения и боевого взаимодействия, придется это делать постоянно. Но я объяснил, что форма морского пехотинца снимет вообще все вопросы, а если вдруг кто-то возбухнет, не уловив тонкости момента, то у него под боком всегда будет Гришка. Тот, за Васильева порвет вообще любого, невзирая на должность и положение. И даже не из-за великой любви к бывшему штабс-капитану, а из-за страха остаться без направляющего и подсказывающего мозгового центра.

В общем, Александр Михайлович успокоился и повел меня к технике – хвастаться. И реально было чем, потому что они за эти три дня сумели присобачить крупнокалиберное творение Максима на грузовик. Все необходимое заранее набрали в мастерских на станции и поэтому даже лист металла снизу кузова подложили, чтобы крепления при стрельбе не вырвало. Так что теперь «Прага» стала чисто артиллерийской техникой. Будет возить скорострельную пушку, запас снарядов и расчет. А при наличии эдакой бибики мы даже с «железным капутом» сможем потягаться. Не скажу, чтобы на равных (броня она и в Африке броня), но сможем…

После того как командный состав удовлетворил свое желание общения с начальством, меня увлек за собой Мага. Я за всеми переживаниями уже и забыл, с какой задачей его оставил, но абрек отнесся к поручению со всей ответственностью. И в этот раз «дола» не поместилась бы ни в какой мешок, так как была весом килограммов пятьсот, имела вороную масть, а общей ухоженностью походила на «мерседес» представительского класса. Точнее – походил, потому что это был конь. А судя по тому, как в отдалении, вроде бы чисто случайно, тусовались бойцы, то это походило на подарок от всего батальона. Мне ребята уже давно мозг сверлили по поводу замены средства передвижения. Дескать, не к лицу лихому командиру героического подразделения передвигаться на какой-то невзрачной кобыле. А я к Дуньке привык. Характер незлобивый, сама выносливая, послушная. Этот же сопит букой и косит лиловым глазом. Да еще и весь в мышцах, словно Шварценеггер. Такой лягнет – у меня позвоночник в трусы просыплется. Но отступать нельзя.

Поэтому тайком вздохнув, я пожал Маге руку и, приветливо махнув наблюдающим издалека мужикам, одним махом вскочил в седло. Ну и, под приветственные выкрики, поскакал в закатную степь. Лошадиный Шварц при этом пер как танк, лишь бока от дыхания раздувались. Ощущения, будто с «шохи» на «тойоту» пересел. Моща просто запредельная. В общем, «дола» мне понравился, невзирая на какое-то смутное чувство тревоги. Ну да ничего – пару дней обкатки и привыкну. Тем более что зверюга вроде послушная. Да и действительно, сколько можно ловить удивленные взгляды окружающих, рассекая на своей Дуньке? Ведь по нынешним раскладам хороший конь – это словно престижная машина в наше время. И в моем положении просто невместно кататься на чем-то не престижном. Так что необходимо соответствовать. А с этим «подарком» я еще найду общий язык. Вот дам ему морковки или горбушку подсоленную – сразу и подружимся…

Погоняв по степи минут двадцать, вернулся, поводил коня в поводу, дал вкусняшку, после чего, оставив средство передвижения у коноводов, был позван к ужину, который плавно перетек в обсуждение дальнейших планов. Хотя какие тут планы? Мы просто продолжили делить людей на тех, кто останется, и тех, кого командируем на бронепоезд. Личный состав морского происхождения принимал в этом живейшее участие. Сухопутным морпехам тоже было все интересно, и хоть их кандидатуры не рассматривались, зато они давали советы, поэтому гомон стоял – мама не горюй! Я же, учитывая специфику своего подразделения, сие безобразие не прекращал, давая людям выговориться и принять хоть какое-то участие в решении своей дальнейшей судьбы.

В конце концов, ближе к полуночи, развлекуха закончилась, и комиссар, построив подразделение, стал давать наказы отобранным. Типа «не посрамить», «с честью нести», «доблестно защищать» и прочую пургу. Хоть я и говорил, что пафос не люблю, но у Лапина это получалось очень даже органично, поэтому народ внимал его речам весьма благосклонно. Тем более что общий фон получился, словно в театре – подсвеченные неровным светом костров суровые лица бойцов, отражающие красноватые блики штыки на винтовках, знамя батальона, периодически взлетающие искры (а вот за искры дневальных прибью). В общем, получилось весьма торжественно. В конце произошло практически самопроизвольное песнеизвержение. Народ с чувством исполнил хоровую композицию про «голодных и рабов». Я, под занавес, чуть было не добавил «о, е-е-е», но смог сдержаться. Неудобно, гимн все-таки[9]…

* * *

Утро выдалось шикарным. На небе опять были легкие облачка, дающие хоть какую-то тень. Да и ветер неплохо разгонял мелкую летающую сволочь, так досаждавшую нам вчера. Кстати про вчера. Помня непонятную встречу с не менее непонятными всадниками, я сразу повел батальон немного южнее. И где-то до полудня вообще все было замечательно. Правда, еще с утра я хотел двигаться на мотоцикле, но вмешался Кузьма, который попенял на пренебрежение к людям. Дескать, получил я вороной подгон от батальона, и надо народ уважить. Погарцевать перед парнями туда-сюда. Морду сделать порадостней. Бойцов это вдохновит. А на своей воняющей дымом тарахтелке я еще накатаюсь. Поэтому байк тянула лошадь, а я, верхом на черной неутомимой зверюге, нарезал круги вдоль походной колонны.

Но в начале первого, когда уже думали делать привал, со стороны, где был боковой дозор, донеслось несколько далеких выстрелов. Всем сразу стало не до отдыха, и батальон начал разворачиваться в бое вой порядок. Но минут через пятнадцать вернулись посланные в ту сторону разведчики, которые и прояснили ситуацию. Они перехватили посыльного от дозора, и он рассказал, что наши ребята наткнулись на буденновцев. Прежде чем разобрались ху из ху, немного постреляли. А так как что мои, что казаки стрелять умеют хорошо, то есть раненые с обеих сторон. Но главное не это. Главное было в том, что людей Семена Михайловича гонят немцы. Буденный еще вчера часть своего отряда отправил с ранеными, а сам, с сотней всадников, начал отвлекать фрицев. Вот только немчура была опытная и конная, поэтому вцепились словно бульдоги. Целым эскадроном. А эскадрон – это что-то около полутора сотен рыл. Возможно, больше. Да еще сегодня с утра появился броневик. Хорошо, что он застрял в промоине и отстал, а то бы их уже всех побили. И уйти толком не получается из-за того, что лошадки сильно устали.

Мы с Лапиным переглянулись. Комиссар, смешно пошевелив носом, осторожно выразил свои пожелания:

– Как-то оно не так выходит… Чур, что скажешь? Помочь бы надо товарищам… Получится у нас?

Я же лихорадочно размышлял. Немцы о нас еще не знают. Но прямое столкновение – это сразу большие потери. С другой стороны, ухлопают сейчас Буденного, и мне станет стыдно. Он ведь один из немногих нормальных людей, о которых народ и в моем времени хорошо вспоминает. Да и казаков он очень даже неплохо объединил. Как там в песне было: «Едем мы, казаченьки, едем краснозвездные, / В конницу Буденного едем мы служить»… То есть чубатые ехали не к кому-нибудь, а именно к Семену. Личность, она, знаете ли, огромную роль сейчас играет. Значит, его гибели допустить нельзя. Плюс мои братишки станут очень косо смотреть, если мы сейчас просто уйдем. Поэтому надо впрягаться. Но вот как именно? Хм… а чего я уперся в прямое столкновение? Ведь засада – наше всё! И пока противник о нас не догадывается, необходимо все правильно организовать и вывести фрицев на пулеметы. Правда, без взаимодействия с Буденным этого не получится. А значит… Привстав на стременах, я заорал:

– Командиры взводов ко мне! – и через пару минут уже раздавал ЦУ: – Васильев – готовься разворачивать свои «самовары» по вражеской коннице. Где именно, скажу чуть позже. Но тот крупняк, что на грузовике, не задействовать. Его держать на случай, если появится немецкий броневик. А вот как появится – весь огонь на него. И из крупняка, и минометами. Ты понял? Весь огонь! Иначе нам броня всю малину обосрет. А так, глядишь, испугаются разрывов, подумав, что у нас есть полноценная артиллерия, да и свалят. Михайловский, берешь свои тачанки и двигаешь за мной. Сразу на месте будем разбираться, куда сподручнее встать, чтобы фрицев на тебя вытянуть. Липатов, берешь тех, кого отобрали в сводный экипаж, и вместе с обозом уходишь вон туда, на юго-восток. Не хватает, чтобы мне сейчас людей, набранных для бронепоезда, побило. И не спорь! В бой вступать только в случае, если на вас кто-то случайно выскочит. Второй и третий взвод… вернее то, что осталось – идете вместе с тачанками Михайловского. Журбин, пятерых отправишь с обозом, для дальнего охранения. Остальные – за мной. Всё! Время всем – пять минут!

И не став дожидаться, когда мои приказания станут доносить до личного состава, двинул в сторону обнаруженных буденновцев. Лапин, едущий рядом, решил уточнить:

– Чего сам-то? Может, курьера послать?

Отрицательно мотнув головой, ответил:

– Нет. Надо или тебе, или мне. Нас Семен лично знает. Да и чую, что времени все меньше остается. Так что надо очень быстро решать.

Предчувствия не обманули, так как минут через десять, выехав на сопку, увидел всю картину целиком. И сотню Семена (вроде даже меньше сотни), и километрах в трех от них большое облако пыли, в котором была видна голова колонны конной немчуры. Выругавшись из-за того, что время кончилось, повернулся к комиссару:

– Давай к Михайловскому. Скажи, пусть во-о-он от тех кустов атакует с ходу. Как он там говорил – «с налета с поворота». Но ближе трехсот метров не подходит. Васильев сам разберется, что и как. А я к Буденному. Скажу ему, чтобы уводил своих людей туда.

После чего, вместе с Магой и пятеркой разведчиков, во весь дух рванул к как-то неторопливо едущим казакам. Вот только пока скакал, увидел странную вещь. Наши конники почему-то остановились и стали разворачиваться в цепь. Они что – идиоты и самоубиться об фрицев вздумали? Ведь дозорные наверняка доложили своему командиру, что встретили отряд Чура! Или Буденный решил, что мы слишком далеко, чтобы ввязаться в бой? А может, подумал сейчас отвлечь боем немчуру с той целью, чтобы мы в самый ответственный момент внезапно ударили? Но один хрен надо как-то успеть согласовать действия. Я огрел коня плетью, и тот вообще полетел как самолет, по-моему, даже повизгивая от злости и восторга. Вот почти успел. Семен даже увидел меня и приветственно махнул рукой. Но его лава уже начала разгон. Поэтому пришлось орать:

– К кустам! К кустам вон тем доворачивайте! Доворачивайте!! Дово… Сука-а-а!

Последнее слово относилось к тому, что я доскакал до буденновцев, но при этом внезапно потерял управление. Мой вороной педераст, влившись в общую лаву, закусил удила и, напрочь перестав слушаться руля, со злобным визгом, вместе со всеми внезапно понесся в сторону немецких кавалеристов. И не просто понесся, а еще, мудила такой, за счет резвости обогнал всех. Вот и получилось, что я, как последний дебил, чуть смещенный к левому флангу, возглавил все это сумасшествие. На секунду оглянувшись, увидел подпирающих казаков, которые, выставив длинные пики и разинув рты в вопле, неслись следом. Где-то там же мелькнула черная Магина черкеска и его выпученные глаза.

А впереди… Впереди все было очень плохо, потому что на меня стремительно накатывалась охрененная толпа немцев, тоже что-то орущая и размахивающая саблями. Мне как-то моментально стало не до целеуказаний, и, завопив «бля-я-я!!», я вообще бросил бессмысленные поводья и дернул из-за спины автомат. Рассудил так – даже если сейчас свалюсь с лошади, то или покалечусь, или меня затопчут казаки. Значит, надо как-то проскочить сквозь фрицев. Но проскочить можно лишь в том случае, если получится освободить проход. Поэтому, привстав на стременах, метров с двухсот открыл огонь. Расстояние сокращалось столь стремительно, что когда закончился магазин, до противника оставалось метров пятьдесят. Зато при этом четыре лошади со всадниками упали, вызвав небольшую кучу-малу. Только этого было мало. Выпустив автомат, схватился за пистолеты. Успел несколько раз нажать на спусковые крючки и всё. Пришлось резко наклоняться вбок, уходя от сабельного удара. Я-то ушел, а вот вороному этот удар пришелся по шее. Успев выдернуть ноги из стремян и улетая в сторону, даже позлорадствовать умудрился. Если бы не фриц, я бы этого козла брюнетистого сам прибил за столь неожиданную подставу!

Упал удачно. Кувыркнувшись и прыгая из стороны в сторону, добил остатки магазинов в пытающихся меня достать кавалеристов. Хорошо еще, что они друг другу мешали, да и я ловко прятался за лошадиными трупами. Расчистив небольшое пространство вокруг, понял, что перезарядиться не успеваю, и схватил валяющуюся саблю. Ткнул в лошадь одному, потом рубанул по ноге второго. Срезал снизу третьего, и сабля, выскользнув из руки, осталась в противнике.

Нет, меня бы обязательно достали, но подоспевший Мага с несколькими казаками оттеснили самых ближайших ворогов, что дало возможность выдернуть револьвер из кобуры ближайшего трупа (свои пистолеты валялись где-то в траве). Пятью выстрелами уложив их противников, я взлетел на бесхозную лошадь и заорал:

– Буденновцы, за мной! Ведем немцев под пулеметы! За мной!!! Влево прорывайтесь!

Услышали, разумеется, далеко не все, так как вокруг стоял ор, ржание, звон оружия и выстрелы. И не знаю, что бы из всего этого получилось, так как ты еще попробуй выйти из драки. Вот только покажи противнику спину – тут же получишь удар. Но вмешался Михайловский. Витька быстро сообразил, что произошло, и не стал дожидаться в засаде. Три тачанки выскочили сбоку, и «максимы» загрохотали метров со ста. Я чуть было опять с лошади не кувыркнулся, и лишь через секунду дошло, что очереди идут поверх голов. Конечно – как же стрелять, когда все перемешались? Следом за первыми появились остальные пулеметные повозки, набитые морпехами, которые сразу начали орать «ура», и немцы дрогнули.

Ну да – что именно происходит, дальние не видели. Зато слышали работу пулеметов и атакующий русский клич. Вполне резонно решив, что к казакам откуда-то пришла неожиданная подмога, противник попытался отступить. И вот тут «максимы» показали себя во всей красе. Пытающуюся отойти группу человек в сорок срезали вообще за несколько секунд. А потом в общую свалку врубился мой разведвзвод (пусть и не полного состава), и противник начал разбегаться, а после злых пулеметных очередей задирать руки.

Минут через десять подъехал Буденный. К тому времени мы, сидя вместе с комиссаром на дохлой лошади, молча курили. Лапин, когда прискакал ко мне, пытался что-то сказать, но я призвал к тишине, и чуткий Кузьма просто уселся рядом. Взводные тоже не беспокоили, отдавая распоряжения чуть в стороне. А у меня только-только перестали трястись руки. Мля… ведь реально чудом выжил… И даже штаны сухими сохранил. Но чтобы я еще раз влез в подобную передрягу… Вспомнив блеск немецкой сабли над головой, передернулся всем телом, а потом, прищурившись (солнце било в глаза), глянув на подъехавшего, сказал:

– Привет, Семен.

Буденный же, ловко спрыгнув с лошади, одним движением сгреб меня в охапку (вот вроде мелкий, но сильный!) и, прижимая к бочкообразной груди, прорычал:

– Ну ты, казачина, и выдал! Я ведь, когда лошадь под тобой пала, грешным делом решил, что всё. Гаплык хлопцу! А ты четырнадцать германцев уложил! Четырнадцать!! Мне робяты уже обсказали. Кому скажи – не поверят! В конную свалку, без шашки или пики, як скаженный сунулся! Уж пошто меня за храброго человека держат, но и я бы не решился, чтобы вот так…

Отцепляясь от командира казачьего отряда, я хмыкнул:

– Ага… рассказывай. Сам-то чего полез на фрицев? Их же раза в два больше было. Я как дурак скакал, предупредить хотел, чтобы вы их на пулеметы выводили. Но ты мне ручкой красиво сделал и попер вперед, словно бессмертный.

Семен захохотал:

– Дык я и есть бессмертный! Мне одна сербиянка так и наворожила, шо ни пуля, ни сабля меня не возьмут! Вот и сейчас смотри, – он махнул полой накидки, – в бурке две дыры да три пореза, а сам без царапинки! – После чего, оборвав смех, продолжил весьма серьезно: – Но ты со своими орлами оченно вовремя появился. Размазали бы нас драгуны. К бабке не ходи – размазали бы… Так что мы, считай, жизнью вам обязаны…

Я отмахнулся:

– Брось. Одно дело делаем…

В этот момент подошедший Мага протянул мне мои пистолеты, и я, рассовывая их по местам, благодарно кивнул «чеху», сказав:

– О! Еще один типа «должник»… Ну что, Магомед. Сегодня ты свой долг закрыл полностью. Так?

Но абрек, у которого весьма довольно блестели глаза, запазуха черкески явно топорщилась какими-то трофеями, а под мышкой были зажаты сразу три сабли, резко воспротивился:

– Нэт. Сычас я тэбе помог, а ты мнэ помог. Тот нэмца, который я дралса, сылный рубалка был. А ты его в башка – бах! И всо. Так что долга как был, так и ест.

На это я лишь хмыкнул, так как хитрого горца давно раскусил. Ну какой там долг жизни? Это лишь в возвышенных романах встречается, и верить подобному я вовсе не собирался. Просто обладающий волчьим чутьем Мага видит во мне удачливого предводителя большой банды, находясь в которой, можно поиметь очень даже нехилые дивиденды. И дивидендов у него только с этого похода уже две полные переметные сумы. А ведь как выйдем к нашим, словно бы ниоткуда появится парочка его родственников-земляков, и трофеи убудут в сторону гор. Но меня пока все устраивает, тем более что Чендиев боец неплохой, да и за спину я спокоен. Ему самому очень выгодно, чтобы я был командиром, а он был при мне.

И вообще у меня на него очень большие планы. Вернее, не на самого Магу, а на всех «чехов» скопом. Народ они весьма своеобразный, и хоть как-то перевоспитать их, даже у советской власти, не получилось. Вот я и прикинул – а что, если не перевоспитывать, а просто направить их неуемную энергию в нужную для государства сторону? Разумеется, не национальные дивизии создавать (сия глупость сильно аукнулась еще в сорок первом), а предложить им то, что реально близко менталитету. Но для этого нужно, чтобы мой абрек обладал в их среде весом и известностью. Во всяком случае, такой, чтобы по его рекомендации меня выслушали на Шуре.

В это время Буденный снова завладел моим вниманием, рассказывая, как два дня назад его отряд был обнаружен с самолета и как их начали гонять немцы. Патронов у ребят уже тогда было – кот наплакал (пулеметы, из-за большого расхода боеприпаса, вообще исключили из расчета и распределили оставшиеся – по паре обойм на винтовочный ствол), поэтому пришлось уходить. Но германцы как взбесились, не отставая ни на шаг. И даже ночной изнурительный бросок буденновцев в сторону не смог сбить немчуру со следа. Особенно солоно пришлось, когда по их походной колонне стала бить артиллерия. Тут я прервал усатого собеседника:

– Говоришь, вчера утром это было? А сколько орудий по вам работало?

Семен уверенно ответил:

– Три орудия. Калибр что-то навроде нашей трехдюймовки. И пощипали нас шрапнелью знатно…

– А самолет и вчера и сегодня был?

– Не… только сёдня с утра крутился, гад, минут сорок. То прилетал, то улетал…

Я расстроился. Воздушный разведчик путал все планы. Немцы, похоже, очень сильно обозлились на угон бронепоезда и поэтому бросят все силы на уничтожение обнаруженного отряда. Им сейчас пофиг – те это или не те. Главное перед начальством отчитаться. А имея под рукой воздушную разведку, обнаружить нас в голой степи не составит труда. Правда, главных загонщиков мы уничтожили, но ведь это не последние кавалеристы у кайзера? Тем более что из допросов предыдущих пленных я знал, что в составе пятьдесят второй пехотной бригады, которая действует на нашем направлении, есть эскадрон уланского полка «Король Вильгельм I». А вот эти, которых сейчас положили, судя по форме, вовсе не уланы, а драгуны. Значит, у фрицев на южном участке произошло усиление войсками, и те самые уланы из бригады могут быть брошены против нас в полном составе.

Хм… допустим, что самолет нас опять обнаружит. Сообщит – мол, красных стало значительно больше. Но при этом мобильность у них меньше. И начнут нас гонять, словно собак шелудивых, по всей степи. Значит, надо что-то придумывать. Поглядев на пленных, которых разгоряченные боем казачки сгоняли в большую кучу, я принял решение:

– Командиры взводов ко мне! – а после того, как и мое и буденновское начальство собралось, стал до них доводить свои мысли: – Так, казачины… Форма что у вас, что у фрицев пропылилась до состояния одинаковости колера. Поэтому надо собрать все немецкие каски и надеть их вместо фуражек. Ну и взять их пики с флажками.

Семен поднял брови:

– Так ты шо, хошь выдать нас за германцев? А ты, хлопче, ведаешь, что ежели во вражью форму переоденемся, то станем считаться шпионами и подлежим расстрелу на месте?

Я кивнул:

– Знаю. Но не надо бздеть (тут казачня протестующе загудела). Это ненадолго. Сейчас у нас главная задача – перед их летуном покрасоваться. Летчик издалека должен увидеть, что бравые немецкие кавалеристы наголову разгромили красных и теперь гонят их остатки в тыл.

Буденный аж хрюкнул от неожиданности:

– В тыл?

– Именно так. Вот сам посуди – сейчас у тебя… вернее уже у нас, на хвосте висит немецкий броневик и артиллерийская батарея. Которые в любой момент могут быть усилены пехотой и кавалерией. И учти, что немцы нас упускать не собираются. Для некоторых из них это вообще вопрос жизни и смерти.

Один из казаков поинтересовался:

– Эт чегой-то так?

Пожав плечами, я спокойно ответил:

– Да просто третьего дня я у них новенький бронепоезд угнал, вот они на уши и встали…

Кто-то из буденновских командиров не выдержал:

– Брешешь!

– Базар фильтруй. Не на завалинке сидишь!

Тот, может, и не поняв моего перла, но догадавшись по интонации, сразу исправился:

– Виноват, товарищ Чур.

А охреневший от услышанного Семен решил уточнить:

– Дык как же тебя удалось такое провернуть?

Я махнул рукой:

– Потом расскажу. Факт в том, что БеПо мы захватили и хитростью перегнали до Таганрога. Часть людей осталась там, а я вернулся вывести батальон. Но только вышли, как на вас наткнулись. Такая вот петрушка получается. И больше всего я сейчас боюсь воздушного разведчика. Немцы ведь никаких сил не пожалеют, чтобы нас прижать. Тогда у них хоть какое-то оправдание перед начальством будет.

Буденный разгладил усы:

– Понятно теперь, пошто германцы такую прыть явили. Ну ты, Чур, и выдал! Когда про тебя в Покровке байки гуторили, не очень им доверял. Думал – прибрехивает народ. А теперь, думаю, шо преуменьшали твою лихость. Ну ты могешь!

Я ухмыльнулся:

– Не могешь, а могешь! – И переходя на серьезный тон, продолжил: – Ладно, это все лирика. Сейчас у нас несколько задач вырисовывается. Первая – подманить летуна так, чтобы он безбоязненно прошел над нами как можно ближе. Чтобы гарантированно его сбить.

Собеседник поморщился:

– Да пробовали мы. Не получается…

– Потому что он далеко крутился. А тут увидит каски, пики да толпу пеших пленных, которых гонят на запад, и обязательно захочет нормально все рассмотреть для доклада. Тем более что его увеличение нашей численности смутит. Появившиеся телеги и пехота… Не-е… непременно поближе подлетит. Тут его и прищучим.

– А ежели не сшибем?

Обозлившись, я рявкнул:

– Никаких «ежели» не может быть! У меня только ручников восемь штук! Да и из винтарей бойцы крыть станут. Куда он нафиг денется?

Буденный уважительно кивнул:

– Ого! Бохато живешь… Восемь ручников… Лады. А потом что?

На всякий случай сразу пояснил:

– Пулеметы все трофейные, так что ус на них не крути. Ну а потом мы должны вынести артиллерию и броневик. Кстати, броневик это такая здоровенная дура, с кучей пулеметов?

Семен мотнул головой:

– Не… наш обычный двухбашенный «Остин». Видать, ишшо зимой захватили, вот и пользуют… Но я чегой-то не пойму – а на пушки нам за каким чертом лезть?

Я пояснил:

– У фрицев орудий тоже не полные закрома. И чем больше мы их выбьем сейчас, тем проще нам потом жить будет. И если у нас с самолетом… отставить. Не «если», а когда у нас с самолетом все получится, то на батарею выйдем под видом немцев. И там уже как выйдет. Либо пушки с собой захватим, либо подорвем на месте.

Кто-то из буденновцев проявил опаску:

– А ну как на броневик нарвемси? Тады что? Он ведь в степи нас хорошо покрошит.

– Против броневика у меня есть крупнокалиберный пулемет на грузовике. Так что все учтено.

Тут не выдержал Буденный:

– Да твою ж мать! Чур, откель у тебя столько всего?! Я знаю, что «максимы» у тебя были. И еще какие-то трубы, словно от самовара. Как их там – бомбометы? Но остальное-то откуда взялось? Грузовики, крупнокалиберные пулеметы… А броневика у тебя за пазухой нема?

Я грустно вздохнул:

– Нема. И это сильно гложет мою хозяйственную натуру. И артиллерии нормальной нету. А от вас я узнаю, что это все здесь есть и почти ничейное. Вот как пройти мимо такой кучи добра? Да и вам те же пушки вовсе не помешают. Броневик, если что – не отдам, у вас все равно механиков нет, а вот орудиями поделюсь.

Семен, глядя на мою физиономию, сначала поперхнулся от неожиданности, а потом начал ржать. Через секунду остальные подхватили смех. А Буденный, тыкая в меня пальцем, выдавил:

– Не, паря! Хучь ты память и потерял, да суть не спрячешь! Истинно говорю – из казаков ты! Наш! Это ж надо додуматься, в такой обстановке еще и дуван дуванить!

– А что тут такого? Хочешь жить – умей вертеться! Ладно… посмеялись, пора делом заниматься.

Ну и занялись делом. Разведчики (все с немецкими флажковыми пиками и в касках) были разосланы в дозоры. Весь пеший личный состав тоже напялил каски (этого добра у нас после захвата складов вполне хватало). Пулеметчики очередной раз проинструктированы, как себя вести при встрече с самолетом. Я их и так учил борьбе с воздушной угрозой, но лишний раз не помешает. Грузовик с «пом-помом» был утыкан ветками настолько, что превратился в передвижной куст. Это мой козырь, и чем позже его обнаружат, тем сильнее будет «удивление» противника. Пленные, ободранные почти до исподнего, помещены на свое место в общем построении. Колонну возглавила сильно поредевшая сотня Буденного, и мы двинулись в путь.

Кстати, пленные действительно оказались драгунами, присланными на усиление для будущего наступления. Так что я оказался прав, когда думал, что БеПо не просто так на нашем участке появился. Но с его пропажей у фрицев начался сумбур, и они решили, прежде чем наступать, сначала разобраться со зловредными партизанами у себя в тылу.

Где-то с полчаса двигались вообще беспрепятственно. А потом появился самолет. Личный состав, настропаленный моими матами да угрозами, изображал картину «улыбаемся и машем». Пленные также вели себя вполне прилично. А чего бы им не быть паиньками – сорок минут назад, когда четверо из них отказались надевать казацкие фуражки, их тут же без затей зарубили. И вот только не надо тут рассказывать о разных конвенциях и гуманном отношении. Те же фрицы, как выяснилось из допроса свежих пленных, нас тупо объявили бандитами. Со всеми вытекающими последствиями. Ну а если на нас не распространяются правила ведения войны, то и мы их соблюдать не собираемся.

Четырехкрылая этажерка (ну не разбираюсь я в нынешней авиации) пролетела сначала в стороне. Сделала круг с большим радиусом над растянувшейся колонной. Потом ближе. Еще ближе. Глядя на самолет, я неосознанно для себя бормотал «гули-гули-гули», словно подманивая голубя. И вот наконец, судя по курсу, он собрался пролететь прямо над нами.

Прицелы у всех уже были выставлены. И у пулеметчиков, и у пехоты. Все ждали лишь моей команды. И когда я рявкнул: «приготовиться… огонь!», секунды через три наше построение словно взорвалось. Ручники лупили на расплав ствола. Выстрелы винтовок слились в один длинный рокот. И пусть говорят, что порох бездымный, но от этой канонады всех накрыло пороховой копотью. Разумеется, девять десятых стрелков все равно промазали, только и оставшихся вполне хватило, чтобы самолет сначала рыскнул в сторону, а потом, слегка повернувшись на крыло, начал падать. Прямо на нас. Во всяком случае, вначале показалось именно так. Но потом стало ясно, что я ошибался. Пролетев буквально над головами, биплан брякнулся, теряя крылья, метрах в пятидесяти от бойцов. При этом даже не загорелся.

К месту падения немедленно побежала большая толпа, так что пришлось вмешаться:

– Куда нах?! Он же рвануть может! Журбин, давай десяток своих туда. Посмотрите, не горит ли что? Если не горит, то летунов сюда с документами и машинку снимите! Да! И патроны не забудьте!

А потом, повернувшись к Буденному, с нескрываемым самодовольством пояснил:

– Ну где-то вот так я и добываю пулеметы с боеприпасами.

Тот, довольно разглаживая ус, кивнул:

– Дык я уже поня́л. Кстати, не поделишься от щедрот? А то у нас всего пара «максимов» была, и к тем патроны уже через пять дней вышли. Я их с обозом да ранеными отправил, чтобы лишнего не таскать…

Я кивнул:

– Само собой. Правда, там скорее всего MG с воздушным охлаждением, но вам даже сподручнее будет, так как он гораздо легче.

А минут через пять, пока мы переговаривались, притащили летчиков. Точнее наблюдателя, так как пилот был убит еще в воздухе. Да и притащенный здоровьем не отличался. Мало того что еще в воздухе получил пулю в бок, так еще и при аварии переломал себе ноги. Но после укола морфия говорить он был вполне в состоянии и поведал нам нерадостные вести.

Оказывается, что артиллерия и уланы ушли в погоню за буденновским обозом, посчитав его за основные силы. И к вечеру вчерашнего дня буденновцев перебили. Практически всех. А раненых просто повыкидывали с телег, оставив в степи. Все это наблюдатель узнал на сегодняшнем утреннем совещании. Добавив при этом, что кое-кого из казаков захватили в плен, и они рассказали, что основные силы находятся в стороне. Эти основные силы пилоты нашли сегодня с утра, а затем при помощи тубуса с донесением навели на них драгун. При этом немецкое начальство посчитало, что драгуны должны достаточно легко разбить и рассеять оставшихся буденновцев. Даже невзирая на то, что попавший в промоину броневик сломался и не мог участвовать в бою. А сейчас летунов послали с заданием посмотреть, как там обстоят дела.

Узнав о подобном отношении к раненым, Семен озверел и собрался порубать к чертям всех пленных. Его казачки тоже схватились за шашки. Пришлось вмешаться и мне и комиссару. Немного охолонул он только тогда, когда я сказал:

– Чего ты тут икру мечешь? Летун на карте хоть и приблизительно, но показал место, где твоих бойцов оставили. Это километров сорок отсюда. Если двинем форсированным маршем, то к ночи дойдем до места. А там уже искать их начнем. Глядишь, кого и удастся спасти.

Казаки воодушевились:

– Да мы сейчас сами, аллюром…

Я цыкнул зубом:

– Хренюром! Если пойдем по частям и нарвемся на фрицев, они нас по частям и раскатают. Так что двигаться станем все вместе!

– А пленные?

Махнув рукой, ответил:

– И чего – «пленные». Свяжем их да бросим как есть.

Буденный набычился:

– Свяжем? Просто свяжем?! После того, как они с моими хлопцами поступили? – Но потом внезапно его лицо разгладилось, и он улыбнулся акульей улыбкой: – Будь посему! Только вязать станем, как Шамиль вязал!

Мне был совершенно пофиг, каким способом буденновцы станут связывать пленных, и я лишь отмахнулся, давая добро, а сам начал ставить задачу своей разведке. И лишь когда со стороны немцев стали доноситься разноголосые вопли, пошел посмотреть, что же там делается. От увиденного – охренел. В общем, так скажу – при шамилевском способе фиксации веревки не нужны совершенно. У казаков были кинжалы. В ножнах этих кинжалов, в специальном кармашке, находился небольшой разделочный ножичек. Размером чуть больше ладони. Вот эти ножи они и втыкали в ступни фрицев. И главное, все так быстро происходило, что когда я до них дошел, полсотни пленных валялись на земле, завывая на разные голоса, а чубатые уже рассаживались на коней. Довольно улыбающийся Семен пояснил:

– Горцы исстари так наших самых буйных пленных пользовали. Тех, кто даже из зиндана тикать норовил. Человек и не помрет, зато и ходить вообще не может. Так шо нехай германцы до своих теперь на карачках ползут. А потом еще лечатся, месяца три. Ну шо, товарищ Чур, уважил я твою тонкую натуру?

Надув щеки и с шумом выпустив воздух, я подытожил:

– Озвезденеть, как уважил… Ладно – пес с ними. Наплевать и забыть! У нас еще дел море. И я сильно надеюсь, что у немчуры тут лишь один самолет. Но один хрен, во время марша каски не снимать! Все поняли?

Строй ответил согласным гудением, и уже очень скоро морпехи с буденновцами, единым организмом, выкидывая щупальца дозоров, бодрым темпом двинули на северо-восток.

Глава 5

На первые трупы мы наткнулись уже впотьмах. Вернее, наткнулся один из разъездов. Ну а я, распорядившись достать керосиновые лампы, приказал обыскивать округу. Ламп у нас было штук двадцать, поэтому вскоре степь перед нами вся была в огнях. Ходили, смотрели, кричали. Кричали на тот случай, чтобы раненые хоть как-то подали голос. Буденный же, увидев у меня лампы, в очередной раз удивился:

– Эвона как… Теперича я даже не удивлюсь, ежели у тебя и примусы окажутся…

Мне эти стенания бедного родственника поднадоели, поэтому и ответил соответственно:

– Само собой есть. И керосина литров сто. Сам знаешь – в степи с дровами напряги, поэтому часто готовим на примусах.

Собеседник удивился:

– Не понял… На складах, что ль, получил? А нам там токмо кухни полевые всучить пытались…

Я хмыкнул:

– На складах мне тоже кухню втюхивали. А примуса… какие купили на отрядные деньги, какие затрофеили у немцев. Керосин, так тот весь у фрицев умыкнули. Со всем остальным барахлом и снаряжением – так же. Ты же, Сем, как не казак. В тылу у противника, находясь в рейде, ни фига толкового не набрали. Ни патронов, ни оружия, ни ништяков. Видал я у твоих – то отрез ткани к седлу приторочен, то рулон кожи с дивана. А у одного так и вообще – мешок с походным офицерским немецким набором. Вот на хрена ему та же соусница нужна?

Буденный в сердцах махнул рукой:

– Да знаю я. Просто не везло. Как-то так постоянно выходило, что у нас никаких трофеев взять толком не получалось. Токмо патроны тратили да людей теряли. Ну и немчуру, само собой, хорошо изничтожали. Что же касаемо ткани… Это тебе хорошо. У тебя матросики. Народ грамотный и понимающий. У меня тоже люди – золото, но ведь почти все из вчерашних батраков. Для него этот отрез бархата – богатство несусветное. Парень за него невесту себе выкупить сможет…

Удивившись, я ответил:

– Не знал, что среди казаков настолько бедные есть…

Семен невесело хмыкнул:

– Казаков, из бедноты, у меня хорошо ежели треть наберется. А остальные так же, как и я – из иногородних…

– Да ну! Ты ж вроде из станицы? Да и рубака лихой. Полный Георгиевский бант имеешь. У меня и сомнений не было, что с казачьими корнями.

Усач фыркнул:

– Крестьянские у меня корни. Но вырос-то в станице, поэтому с казачками сблизился. Я их понимаю, они меня понимают. Сам себя казаком ощущаю. М-да… И ишшо понимаю, что покеда старшину нынешнюю не разгоним да хребет сословным различиям промеж казаков и иногородних не заломаем, замириться у нас с ними не получится. Они ж за свои земли да льготы зубами грызть станут…

В этот момент нас прервали, и подскочивший казак (или, как выяснилось в свете последних сведений, может, и не казак) позвал нас посмотреть на найденное.

Там уже стояли трое с лампами, поэтому был хорошо виден неровный ряд лежащих на земле людей. Человек десять. Буденный, спрыгнув с лошади, походил, наклоняясь то к одному, то к другому, а потом, вернувшись, зло бросил:

– Вот так-то оно, паря… Энти казачки сдались на милость победителя. А их попытали, сведения выбивая, да расстреляли. А мы тем сволочам, что у нас в руках были, лишь шкурку попортили!! Не-е-е, Чур, ты как знаешь, а я теперича токмо рубать стану. Негоже врагу милосердствовать, покуда он пленных штыками добивает. Негоже… Око за око, зуб за зуб!

Я лишь кивнул, понимая правоту командира Революционного конного отряда. Понимая, но не особо принимая. С другой стороны, может, просто еще не настолько ожесточился, чтобы отдавать приказ резать пленных? Хотя, если приспичит… Ну да, вспоминая наших партизан в Великую Отечественную, подумалось, что основная масса народа в мои времена просто не задумывалась, как там дело обстояло. Немцы (так же, как и сейчас) объявили их бандитами и вешали всех пойманных бойцов. Пытали и вешали. А как поступали партизаны с пленными? Вот если просто подумать? Могу даже предложить варианты. Первый – допрашивали и расстреливали. Второй – допрашивали и помещали в отрядный передвижной лагерь военнопленных (разумеется, с соблюдением всех норм требований Красного Креста), таская их с собой пару лет, до соединения с Красной Армией. Третий – допрашивали и отправляли самолетами на Большую землю (хотя, надо сказать, что такие случаи с особо ценными «языками» и случались). Ну и четвертый – просто отпускали, по-отечески отшлепав.

И каков будет ответ? Вот так-то… Поэтому пленных стрелять я хоть и не буду, но казачий способ «связывания» можно применять весьма широко. Хуже от этого точно не станет. Один хрен, при поимке нас повесят (кстати, эту тонкость надо обязательно довести до бойцов), а вот что касается войск на линии противостояния, то там будут действовать обычные правила ведения войны, и фрицы их не рискнут нарушать. Не потому, что настолько законопослушные, а потому что раненый или покалеченный военнопленный – это всегда гораздо больший геморрой, чем здоровый сдавшийся боец.

А еще минут через пять нашли первых из оставшихся в живых раненых. Батальонный Пилюлькин тут же начал их обихаживать. Потом ему принесли еще троих. Потом еще. В общей сложности нашли восемь человек. Остальные одиннадцать умерли до нашего приезда…

Народ хоть и сильно устал после долгого перехода, но все были несколько на взводе, увидев, что немцы делали с их товарищами. Поэтому при свете тех же керосиновых ламп комиссар провел митинг. В этот раз даже я его поддержал в призывах не щадить врага. И от себя добавил сведения, полученные от летунов. В смысле о том, что нас в плен брать не будут. Порадовало, что бойцы на это отреагировали лишь мрачной решимостью. Ну а я, от себя, приказал освободившимся к этому времени медикам задокументировать немецкое «обхождение» с пленными. Значит, они нас к бандитам причислили? Хорошо, а мы покажем, какие фрицы гуманисты. Жаль, что фотоаппарата нет – в наших газетах статьи со снимками смотрелись бы нагляднее.

Ну а потом, выставив часовых, батальон отбился. Я же засиделся, разглядывая трофейную карту летчиков, при этом прикидывая оптимальный завтрашний маршрут. В любом случае надо к воде выходить, так как лошади у нас и так почти на безводном пайке, а коняшки этого сильно не любят. И судя по карте, не особо далеко (я просто никак не мог привязаться к своему местонахождению) должно быть озеро.

Пока возился с картой, ко мне подсел Буденный. Видно было, что его что-то распирает, но усач пока не решается донести мысль. Поэтому вначале говорили лишь про завтрашние планы, а потом командир конного отряда решился:

– Чур, слухай, я тут с хлопцами погутарил… И понял, что уж больно лихо у тебя воевать получается. И батальон твой в прибытке, и бойцы сытые да целые. Трофеи, опять-таки, настолько бохатые, шо ум за разум заходит. Как по старым временам, в Егориях меня бы уже догнал… А главное – удачлив ты.

Собеседник замолк, и я подбодрил:

– Так, Семен… Это понятно. Непонятно только, к чему эти дифирамбы?

– Чё?

– Я говорю, к чему ты это ведешь? Не просто ведь похвалить хочешь?

И усач решился:

– У меня от отряда семьдесят пять сабель осталось. Энто почти из двух сотен, шо вначале было. Германцев мы, конечно, покрошили знатно, но теперь нам только под переформирование идти. Либо вливаться в какую другую нашу часть… Да хучь к тому же Думенко, в первый конный полк. Он и командир справный, и рубака отчаянный.

Я кивнул:

– Ну… Нормально же – у него конники и у тебя конники. Постепенно полк разрастется в дивизию, а там, глядишь, и в конную армию. Думенко станет командармом, ты замом. Сам прикинь, какой рост: за пару-тройку лет из унтеров в замкомармии. Считай, как по-старому – генеральская должность! Такое и Суворову не снилось.

Собеседник крякнул:

– Кхм, про подобное не думал… Хе! Говоришь – замкомармии?

– Ну а что? Человек ты умный, идейный. В авторитете. Полный кавалер опять-таки. Кто, если не ты?

Буденный мечтательно прищурился, глядя в темноту, но потом встряхнулся:

– Твои слова, да богу в уши. Но дело не в этом. Просто понял я – ты воюешь не так, как все. Ну вот совсем не так. Да и в батальоне твоем все по-другому. Верхом глянешь – навроде даже похоже, как в старой армии. А чуть глубже копнешь, так и понимаешь – ан нет. Совсем все по-другому. У тебя и дисциплина, и воля вольная, больно хитро заплелись… Офицериков, опять-таки, приваживаешь. Токмо у тебя получаются такие офицерики, что их даже матросня за своих держит. Да и вообще…

Лежащий тут же Лаптев приоткрыл глаз и, отрывая голову от седла, используемого вместо подушки, поинтересовался:

– А что – «вообще»?

Усач смутился:

– Ну дык… Короче, товарищ Чур, хотел бы я какое-то время у тебя поучиться. Вместе со своими хлопцами. С товарищем Матюшиным это дело обговорить, получить от него «добро» и действовать сообща. Сдается мне, что вся Красная Армия должна выглядеть, как твой батальон, вот и хочу даже мелкие мелочи понять. А после эти знания уже в кавалерийских частях применять. Как ты на это смотришь?

Мы сидели, сложив ноги по-турецки, друг напротив друга, и я, глядя на несколько смущенного Семена, широко улыбнулся:

– Вопросов нет вообще. И покажу, и расскажу все, что пожелаешь. Одно дело делаем. Но! – я поднял палец. – Ты сам сказал про дисциплину. И если начнете косорезить, то с вас спрос будет, как с моих.

Буденный задумчиво посмотрел на выставленный палец, инфернально подсвеченный красноватым светом керосинки, и осторожно спросил:

– А как ты со своих спрашиваешь?

Пожав плечами, ответил:

– От ситуации зависит. Если в бою, то и до пули может дойти. Но это совсем крайний случай. А вот взять, к примеру, как ты со своими хлопцами намедни с пленными учудил, так приказал бы всему твоему подразделению рыть окопы для стрельбы стоя с лошади. Не сразу, конечно. Тогда времени не было для воспитания. А вот завтра так в самый раз. Пока остальные бойцы у озера обихаживали себя и коней, вы бы творили фортификационные сооружения.

Семен поднял брови:

– Не понял, при чем тут окопы…

Я пожал плечами:

– Да просто все. Либо у нас дисциплина и ты слушаешь командира, либо вольница полубандитская. И если бы ты отказался рыть, значит, до этого не случайность была. Значит, меня как командира в грош не ставишь. Со всеми вытекающими последствиями…

Собеседник оказался весьма сообразительным человеком:

– Эвона как… Выходит, ежели что-то не так, то ты в рыло совать не станешь. Можешь и к стенке подвести…

На это предположение я легко согласился:

– Угу. Мы же не в царской армии, чтобы бойцов мордовать. Не… если понимаю, что человек сам вину осознал, то отхватит затрещину для порядка и на этом всё. Ну а ежели он будет упорствовать в своих заблуждениях, то и получит на полную катушку без всякого рукоприкладства. Ты и сам знаешь, что в армии для этого есть десятки методов. Так что отеческую командирскую плюху еще заслужить надо. А окажется совсем невменяемым, ну так – по законам военного времени…

Буденный покрутил головой:

– Тю, так ты про это… Как солдатиков гнобить, это все знают. Ничего нового не открыл. Токмо в чем же тогда у тебя от старого режима отличие? Что там, что здесь – одно угнетение. А ты что, вообще в сознательность красных бойцов не веришь?

Я фыркнул:

– Еще как верю! Поэтому мои морпехи, как адмиральский чай – два в одном. И сознательные, и дисциплинированные. Так что тебе рассказывать стану именно про то, как сделать подобного бойца. Считаю, в этом главная командирская задача. Краском должен не водку жрать да по бабам бегать, а бойцов воспитывать. Ежедневно. Ежечасно. Тогда и отдача будет такая, что закачаешься. Да ты и сам о наших похождениях слыхал… Не думаешь же ты, что это я такой весь из себя военный гений? Нет, паря, все дело в людях. Вот как воспитаешь своих, так сразу меня в военном деле далеко переплюнешь. У тебя ведь несколько лет войны за плечами, да полный Георгиевский бант. И мне тебя воевать учить? Ты и сам в этом вопросе с усами!

Внимательно слушающий меня Семен машинально разгладил упомянутую растительность на лице и сдавленно хрюкнул. А я, глядя на его манипуляции, рассмеялся.

В общем, на этом позитивном настрое с Буденным говорили еще часа два. И я в этом разговоре больше упор делал не на тактику со стратегией, а на людей. Ну и заодно, с периодически вступающим в разговор комиссаром, политически просвещал будущего легендарного командарма. Он, кстати, в долгу не оставался, а тоже объяснял несколько наивному Чуру не совсем понятные, но интересные нюансы. Например, по отношению к тем же казакам. Я и до этого самых разных людей слушал, но лишь теперь сформировалось окончательное мнение – с тем казачеством, что сейчас существует, договориться невозможно. И дело даже не в том, что они более зажиточные, более самостоятельные и поэтому на красных смотрят косо. Там и бедноты хватает… Дело в том, что они на всех, кто не казак, смотрят косо. Вот как бы понятнее объяснить… В общем, зачатки нацизма в казачьей среде цветут и пахнут. Говоря более современными понятиями, чубатые себя считают ариями. И это им с детства прививается, на самом низовом уровне. Они арии, а все остальные это унтерменши. Второй сорт. И даже самый никчемный казак, у которого из имущества лишь лампасные шаровары в дырах да лошадка ледащая, считает себя несравненно выше любого русского крестьянина или прочего «иногородца». Причем выше просто по праву рождения.

И из-за этого «права» в казачьи ряды просто так не попасть. Тот же Семен Михайлович… С детства в станице жил. Шашкой и конем владел – любому на зависть. Трудился бок о бок с ними. В состязаниях участвовал. Выигрывал их. Но казаком так и не стал. Ибо чубатым невместно «иногородцев» привечать. Они – особая каста. Отдельное сословие.

Не все, конечно. Вон, у Михалыча, треть отряда – казаки. Но «арийцев» реально очень много. Тут впору не только со старшиной бороться, но и общую денацификацию проводить. Кстати, в свое время у советской власти это получилось. Сословия упразднили, лишнюю придурь из лампасников выбили, и стали казаки тем, кем и должны были быть – подготовленными и умелыми защитниками Родины. Да, со своими тараканами. Но не нацистскими, а обычными – присущими любому профессиональному сообществу. Кстати, на этих «тараканов» они уже имели полное право. Как те же десантники в наше время. Право, заслуженное кровью. И без всяких арийских замашек.

Ну а те, кто не захотел расставаться с венцом «сверхчеловеков», так и ушли с Красновым в Германию. А в сорок первом вернулись, насаждать «новый порядок». Поэтому вооруженные близким их сердцу нацистским учением, резали бывших соотечественников самозабвенно да без жалости. И не «жидов с коммунистами», а самых обычных людей.

Так что, сдается мне, сумасшедший градус противостояния в Гражданской войне новой власти с казачеством связан, в первую очередь, именно с их сословным нацизмом. А привилегии казачьи это уже вторично. Немаловажно, но вторично…

* * *

Утро началось замечательно. Поднимающееся солнце освещало светлые облака, говорящие о том, что дождя в ближайшее время не ожидается. Зато и сильной жары тоже можно не опасаться. Во всяком случае, до обеда. А это уже совсем неплохо. И до окончания утреннего туалета я пребывал в благодушном настроении. Но вот по окончании оного меня внезапно настиг бич божий. Имя бичу было – Сергей Андреевич Бурцев. Нет, после того, как я отдал студента Федору на воспитание, тот вроде стал исправляться. Взбрыки присутствовали, но так – в пределах нормы. Зато каллиграфический почерк у Бурцева оказался очень даже хорош, и все это время он подвизался помощником батальонного писаря. То есть за ним зорко следил писарь. За ним продолжал наблюдать Федор. Поэтому я не ожидал никаких особых подвохов. А зря…

Мага спокойно поливал мне из кружки, но стоило только умыться и начать вытирать морду полотенцем, как вдруг сзади послышалось:

– Чур …ленович!

Отчества не расслышал, потому что как раз в этот момент мизинцем из уха извлекал остатки воды. Но один хрен, меня это так потрясло, что я прыжком развернулся. Как вы помните, отчество мне досталось в детдоме от завхоза-алкоголика. И здесь его вообще никто знать не мог! Даже Жилин! Седому я известен лишь по имени и фамилии. То есть как Артем Чур. Без всяких Владленовичей!

А развернувшись, увидел перед собой Серегу. Рядом с ним терся курносый и белобрысый парнишка в гражданской одежде, но при этом в черном берете со звездой. Эдакий Че Гевара южнорусского розлива. К слову – здоровенький парнишка. Кровь с молоком, да раза в полтора здоровее худосочного студента. Почему-то мне не знакомый. Не помню я эту краснощекую физиономию. Но глаза у обоих горели настолько одинаково, что я как-то сразу понял насчет белобрысого – такой же малахольный, как и Бурцев.

Студент тем временем, радостно переглянувшись с белобрысым, повторил:

– Чур Пеленович, я всех оббежал и посчитал расход керосина, продуктов и боеприпасов за прошедший день. Вот.

Он протянул мне любовно обернутую газетой амбарную книгу, в которой вели учет. Я машинально ее взял, но потом спохватился:

– Стоп. Ну как объясни мне, товарищ Бурцев, – какой в жопу «Пеленович»? С какого хрена ты так меня обозвал и как в твоей башке это вообще появилось?

«Бич божий» даже подпрыгнул от перевозбуждения:

– Но ведь вы откликнулись! То есть начали вспоминать! Значит, правильно Алексей предположил, что вы – аватара!

Тут уже подпрыгнул я:

– Кто?!

Невозмутимый Магомед от моего вопля выронил кружку, а студент с жаром принялся объяснять:

– Ну как же! Все сходится! Про Дориана Грея я тогда действительно глупость сморозил! А Лешка мне рассказал, что у индийцев есть верование, что иногда на землю сниходит божество и поселяется в человеческом теле. И у древних греков так же было! Но у индийцев немного по-другому. У них вначале аватара гораздо слабее божества и почти ничего не помнит! Но при этом несравненно сильнее, умнее и лучше обычного человека. Во всем! Как и у вас! Не может обычный человек так стрелять, драться и мыслить. А вы как? Сразу с двух пистолетов в летящую бескозырку! Или одним ударом наповал валите! А как вы вчера прямо с лошади на врагов прыгнули и давай их уничтожать? Ни у кого бы этого не получилось. Да и вообще… Так что теперь все сходится! Вы вначале были совсем старенький и немой. А потом резко помолодели, потому что аватара стал развиваться! И в России есть такое божество – Чур! Сын Пелена и внук Сварога! Значит, вы – Чур Пеленович Сварогов! Вот! Начали что-то вспоминать?

Мага опять уронил кружку, а я, глядя в сияющую ожиданием божественных откровений физиономию студента, набрал воздуха и заорал:

– Потапова ко мне! Комиссара ко мне!

Названные появились почти моментально, и я стал раздавать указания:

– Федя! Ты вконец забросил возложенные на тебя обязанности. Ослабил внимание, и у этого индивида снова кукуха слетела! Все от того, что у Сергея появилось очень много свободного времени для идиотских мыслей, перенапрягших неокрепший мозг! Выдать Бурцеву пулемет! Он его сильно отвлечет от поиска мистических сущностей!

Опытный Потапов не стал уточнять нюансы, лишь уточнил:

– Разбитый?

– Разумеется! Дашь ему целый – и к вечеру у нас будет еще один не работающий пулемет!

Федор уже ухватил остолбеневшего студента за шкварник и собрался его уволочь в сторону, но я их остановил:

– Погодь. Еще не закончил. – После чего, ткнув пальцем в краснощекого, спросил: – Ты кто, чудовище?

Тот браво выпятил грудь:

– Боец отдельного батальона морской пехоты Балтийского флота Алексей Барметов!

Я прищурился, вспоминая:

– Барметов? Э-э… Хм… Ага! Это который Алеша Попович?! Сын отца Вениамина? Несовершеннолетний отрок, тайно сбежавший из дому? Мля! И в бескрайней степи ты умудрился безошибочно найти второго такого же долбодятла?! Чтобы жизнь мне отравить?! Теперь понятно, откуда Бурцев эту бредовую идею почерпнул! Да твою дивизию! Ты же вроде в православной семье рос! Откуда у тебя вообще термины и понятия индуистской философии взялись?

Блудный сын опустил глаза:

– Ну… батяня разные разговоры с другими священниками вел…

Повернувшись к Лапину, я подытожил:

– Короче. Эти два ухаря с глузду съехали и считают меня богом.

Студент пискнул:

– Аватарой…

Глянув, как Потапов слегка двинул ему по шее, я удовлетворенно продолжил:

– Поэтому ты, как комиссар, проводишь среди темных и несознательных бойцов в лице Бурцева, отдельную усиленную антирелигиозную пропаганду. Ибо сказано – «не сотвори себе кумира». То есть – тьфу! Наоборот… Э-э… Ну, короче, ты меня понял! Нам и так его придури хватает, но если студент еще и в религию вляпается, то это просто пипец получится. Поэтому он теперь должен существовать исключительно между Потаповым и тобой. С перерывом на короткий сон. Что касается тебя… – я повернулся к белобрысому, – ты сдаешь винтовку, снимаешь берет, берешь лошадь, запас продуктов и ясным соколом летишь в родное село, к папе! Это вон в ту сторону, порядка пятидесяти верст!

Попович вроде как даже всхипнул, но тут неожиданно вступился Потапов:

– Командир, может, не стоит Ляксея гнать? Он парнишка соображающий. С оружием ладит. Пулемет уже со второго раза понял. Да и твою мотоциклу почти освоил. Пока тебя не было, он даже ездить пробовал.

Упоминанием о байке Федор меня заинтересовал. Хм… если пацан научится гонять на моцике, то это будет очень хорошо. Да и сам парнишка крепенький. Не скажешь, что несовершеннолетний. Поэтому переиграл, резюмировав:

– Ну если ты и его на воспитание возьмешь, то пусть остается. Как – с двумя справишься?

Бывший унтер кивнул и, испросив разрешения, удалился, захватив обоих возмутителей спокойствия. А я, приходя в себя, продолжил готовиться к выходу. Мысли, правда, продолжили крутиться вокруг случившегося. Разговор-то наш слышали многие. Да что там «многие». У всего батальона уши как локаторы были. Даже лошади, сука, не ржали и не звякали сбруей, поддерживая общую тишину. И чем мне это может грозить? Я усмехнулся. Да ничем! Просто появится очередная байка про героического Чура. На этот раз с уклоном в мистику. И как это разрулить, я тоже знаю. Поэтому, когда уже выдвинулись, а едущий рядом Буденный спросил:

– Не понял… тебя тот хлопец, что – давно знает?

Я усмехнулся:

– Нет. Просто мы с ним в красновской контрразведке вместе сидели, а потом из-под расстрела ушли. Беляков перебили да ушли. И вот у него с тех пор немного плохо с головой. Не критично, но сам понимаешь, не каждый после расстрела прежним останется… А из батальона его убирать не хочу. Пропадет мальчишка ни за грош…

Семен понимающе кивнул и решил уточнить:

– А чего он там про старичка говорил? Ты на вид навроде помладше меня будешь. Так, ежели навскидку, то чуть за тридцать…

Грустно сплюнув, я пояснил:

– К контрикам я попал раненым. А потом еще при допросе так обработали, что и мать родная бы не узнала. Поэтому студент посчитал дедом. Я и не возражал. Да что там «возражал» – разговаривать и то толком не мог. Ну а позже, когда уже сбежали – очухался, отмылся, отъелся, вот Бурцев и охренел от изменившегося вида. Чего тут говорить – ты в госпиталях такое наверняка не раз видел.

Буденный вздохнул:

– Это да… помню, землячка у меня как-то подранило. Дык оказия случилась, та я его на лечении навестил. Навестил и не признал бедолагу. Та же беда, что и с тобой. А потом – ничего. Вернулся к нам почти прежний. Токмо глаз дергается. Но один хрен, убило его после. «Чемодан» германский прямо под ним рванул. И ни Митяя, ни лошади…

Собеседник машинально перекрестился, а потом, искоса зыркнув на меня, смущенно замолк. Я лишь хмыкнул, заметив:

– Чего засмущался? В окопах атеистов нет, так что нечего тут стесняться. Все мы и крестимся, и молитвы читаем. Особенно когда пулеметами прижмут или артиллерия накроет.

Михалыч от этой сентенции аж на стременах привстал:

– Чё, прям все твои бойцы?

– Ну… кто как. Я в основном матерюсь. Хотя иногда очень хочется помолиться. Не, ну а чего?

Буденный усмехнулся:

– Да так… ничего. Просто как-то странно… Чур и помолиться…

– А по мне, так нормально. Так что ты своих тоже за это не гноби. Если людям так легче, то пусть их.

– А комиссар твой как к этому относится?

Я удивился:

– Комиссар не человек, что ли? Нормально относится. Понимает, что сразу невозможно перебороть то, что тысячу лет до него было. К тому же разделяет между собой сами понятия веры и религии. К слову сказать, это несколько разные вещи. Да и со священниками, если те нормальные, тоже нормально общается. Вон, с отцом того паренька, что я у нас оставил, Лапин в первую очередь мосты в Квашнино навел. И отец Вениамин нам сильно помог. Так что к каждому подход индивидуальный нужен.

Собеседник задумчиво тронул усы:

– Навродь твоего, с офицериками? Ведь все диву даются, иде ты таких находишь? Ведь приходит к тебе, считай, полубеляк. А через какое-то время, глядишь, и он уже краснее балтийского матроса!

Я поднял палец:

– О! Именно в этом и заключается первоочередная работа командира с личным составом. Вчера у нас просто времени не было, а так, каждый вечер все, начиная от комбата и заканчивая отделенными, проводят эту работу. Ну ничего. Сегодня вечером сам посмотришь.

Буденный заинтересовался нюансами, и так мы беседовали до тех пор, пока нас не прервал посыльный с головного дозора. Резко осадив перед нами коня, боец доложил:

– Товарищ Чур, немцы! В пяти верстах далее у озера. Три десятка верховых и броневик «Остин». Похоже, собираются встать на дневку.

Я подобрался:

– Вас заметили?

– Никак нет, – парень гордо задрал нос, – мы по-первой их дозорных увидали. А опосля уже схоронились и стали глядеть. Чуть позжа унюхали, а потом углядели малеха в стороне, в низинке, основные силы германцев. Те возле озера гуртоваться стали. Коней расседлывали. Костры разводили. Ить точно на дневку собираются встать. Ну а как мы это поняли, дык командир меня сюда и послал.

Кивнув гонцу, я, привстав на стременах, заорал:

– Командиры взводов, ко мне!

По растянувшейся батальонной колонне в обе стороны потянулась череда дублирующих выкриков, и вскоре я докладывал прибывшему комсоставу полученные сведения. После краткого, но бурного обсуждения было принято решение атаковать противника. Единственно, несколько различались подходы. Васильев предлагал накрыть их минометами и отполировать полученный фарш из пулеметов. Михайловский же мыслил более прагматично и, иногда поглядывая на молчащего командира, двигал идею: не вдаваясь в ересь глобализма, экономно причесать низину из пулеметов. А вот минометы использовать исключительно по броневику. Пока он стоит на месте. Если же вдруг поедет, то уконтрапупить вражескую бронетехнику при помощи «пом-пома». И вроде все пришли к консенсусу, но идиллию нарушил взводный-два – Данилов. Кашлянув, привлекая внимание, он произнес:

– А командир за броневик в батальоне гутарил… И ежели вы его из бомбомета или своей скорострелки разберете, то не будет у нас «Остина». Тады товарищ Чур огорчится. И с его огорчения нам всем солоно покажется…

Васильев язвительно оппонировал:

– Угу! Но если у нас потери из-за этой жадности пойдут, то командир нас будет любить всем скопом и совершенно противоестественным образом!

Я утверждающе кивнул:

– Еще как буду. Во все щели. Но вы продолжайте…

И еще через пару минут (опять-таки без моего участия) было выработано решение – принять идею Михайловского. То есть по спешенным и отдыхающим кавалеристам шарахнуть пулеметами. Авось под это дело и экипаж броневика получится положить. Но ежели с броником не выйдет, то расчет «пом-пома» должен ювелирно отработать по пулеметным башням, чтобы вывести стрелков из строя. Главное при этом ходовку и двигатель не повредить. А уж обезоруженную бронекоробку с одним водителем мы как-нибудь поймаем.

После чего все замолкли и дружно уставились на меня. А я улыбался. Все-таки постепенно получается у меня из сборной солянки создать нормальную боевую единицу. Ведь не прошло и десяти минут после доклада разведки, а комсостав уже выработал и принял вполне нормальное решение. Да еще и нюансы учел. И что мин у нас совсем мало осталось. И что броневик отряду нужен. И что необходимо срочно доразведать округу, чтобы не вляпаться. Даже куда переместить и кем охранять неприлично разросшийся обоз, быстро решили. Молодцы парни!

Конечно, сейчас прибудем на место и там уже своими глазами посмотрим, что да как. Возможно, планы придется менять. Но я не сомневаюсь, что ребята и в этом случае особо мешкать не станут.

Буденный, находящийся рядом, внимательно наблюдал за блиц-совещанием и, когда я начал раздавать распоряжения, лишь крякнул. А судя по его задумчивым глазам, отметку себе в мозгу сделал. В принципе, насколько я слышал о поведении будущего маршала, он поступал в будущем точно так же. Выслушивал идеи подчиненных, а потом, добавив свое видение, отдавал приказы. В общем, так и должен поступать любой нормальный командир. Имея авторитет, не давить этим авторитетом всех остальных, убивая здоровую инициативу, а давать каждому высказаться. Подобные традиции существовали во всех армиях (когда на совещании дают высказаться всем, начиная с самого младшего). Но сейчас это больше походило на мозговой штурм, который мне кажется более продуктивным для нашего дела.

А дальше… Ну а дальше мы выдвинулись к точкам наблюдения. Там уже пришлось спешиваться и двигаться чуть ли не по-пластунски, обходя немецкие дозоры. Точнее, с нашей стороны был конный дозор, который не торопясь переезжал от холма к холму, обозревая окрестности. Незаметными к ним подобраться не получалось, поэтому наши стрелки просто следили за фрицами, готовые при малейшем признаке нервозности с их стороны валить дозорных.

Ну а я, добравшись до места и вооружившись биноклем, смотрел, что же делается возле озера. Само озерцо было небольшим. Зато это была вода и растущие вокруг деревья давали тень. Вот в этой тени и расположился противник. Судя по всему, лошадей они напоили. Сами умылись и сейчас заканчивали обед. Наиболее шустрые уже успели пожрать, потому как я наблюдал мытье котелков. Но коняшки пока расседланы. То есть к выходу этот отряд будет готов минут через двадцать-тридцать, не раньше. Правда, фрицы, несмотря на общую идиллию, не расслабляются. Вон, винтовки не в козлы́ составлены, а находятся возле солдат.

Броневик тоже хорошо разглядел. Стоит метрах в двухстах от меня, кормой приткнувшись к веткам ивы. Боковая дверь и все бронежалюзи открыты. Ну это понятно – на жаре броня нагрелась, да и опасности нет никакой. Вот и проветривают.

Кстати, судя по мокрому блеску, экипаж его еще и водичкой полил. Да и сам экипаж – вот он! Хоть и без своих кожаных курток (не та температура для кожанки), но вычисляются сразу. Один ковыряется в открытом капоте, второй стоит рядом, судя по жестам, давая ценные советы, третий сидит на колесе. А вот четвертого не видно. Но вряд ли он сейчас внутри торчать станет. Чего ему там париться?

Хм… ну а мы тогда чего ждем? Сползя вниз по склону холмика, я отдал распоряжения, и посыльные исчезли, оставив меня с десятком охраны. Ну, а теперь ждем. В этот раз первый выстрел не мой. Вначале должны снять дозор, который увидит выметнувшиеся из-за пригорка тачанки Михайловского. До этого они двигались медленно, скрываясь в складках местности и не поднимая пыли. А вот после выстрелов рванут во весь опор. Тут же Васильев по дальнему краю начнет долбить со своих «самоваров». Ну а мы попробуем проредить экипаж до того, как они нырнут в свою бронекоробку.

Почти получилось. Почти – потому что спокойно сидевший на колесе броневика фриц еще до первых выстрелов встал, отбросил в сторону окурок и, потянувшись, влез в открытую дверь. Я рассчитывал, что он там долго не задержится, но буквально сразу после его исчезновения раздались первые хлопки выстрелов – и пошла жара!

Механика-водителя и его советчика удалось завалить сразу. А курильщик так и сидел внутри, поводя торчащим из башни раструбом пламегасителя. Даже дверь не закрыл. Жаль, в этой двери мы его всеми стволами выцеливали…

И эта сволочь нам практически сломала всю задумку. Началось с того, что метрах в пятидесяти от нас на дорогу вылетело две тачанки и почему-то не перескочили ее, скрываясь за кустами, с другой стороны, а резко остановились. Гад в «Остине» их засек, довернул ствол и влепил длинной очередью. Благо еще не сразу нащупал, и основная часть пуль прошла мимо. Но один хрен, заднюю тачанку зацепил. Было видно, как от нее полетела какая-то щепа и одна из лошадей забилась в упряжке. Правда, я даже выругаться на идиотизм бойцов не успел, потому что, попав под огонь, самоходные пулеметчики тут же рванули в сторону, уходя за укрытие. Одна тачанка свалила, а та, где подстрелили лошадь, далеко не уехала. Второй очередью немец, поправив прицел, прошелся исключительно точно. Возница успел нырнуть за упавших лошадей, но вот расчет пулемета уже ничего не успел…

Тут наконец-то появился наш артиллерийский грузовик. Точнее, я увидел его верхнюю часть, с подувядшими маскировочными ветками кустарника. Появился. Отъехал. Опять появился. Снова откатился. Ага – понятно. Водила криво выезжает и теперь пытается выравняться, чтобы можно было нормально работать, не вылезая при этом целиком.

Грузовик ерзал почти за нами, и поэтому вражеский пулеметчик его пока не засек, развернув стволы в сторону подбитой тачанки, вполне благоразумно контролируя опасный сектор. Наконец «пом-пом» растопырился более-менее удачно и влепил первую пристрелочную.

«Дум-дум-дум-дум-дум». Скорострелка своим баханьем заглушила даже разрывы мин, а возле «Остина» взлетели крупные комья земли. И опять – «дум-дум-дум-дум-дум». На этот раз затряслась ива, так как очередь прошла выше, и броник засыпало узкими листочками да срезанными ветками. И лишь от третьей порции снарядов на броне заплясали высверки попаданий. Пробило? В рикошет ушло? Разбираться было некогда. В любом случае сидящий внутри ганс охренел и какое-то время (даже если его не зацепило) будет приходить в себя.

Пару секунд я напряженно глядел на повернутый немного в сторону и застывший ствол пулемета, уже почти решившись на рывок к «Остину», но в последний момент передумал, опять припав к земле. Да ну его нафиг! Не командирское это дело, героически броневики захватывать. Если и не добили фрица, то можно будет снова по броне долбануть. Но сейчас эти двести метров бежать – увольте. Там ведь прочих недобитков хватает. Вон как активно пуляют. Их лошади (те, что живые) частично успели разбежаться, а вот солдаты, спрятавшись за конскими трупами, сдаваться пока не желают. Уже третья серия мин пошла, а они все отстреливаются. Но ничего – минут через десять додавим…

Прошло чуть меньше десяти минут, но сейчас, глядя, как мои бойцы настороженно шныряют между деревьев, я потрусил к не подающему жизни броневику. Подойдя ближе, сразу оценил степень повреждений. Хм… Одна дырка в верхней части башни (чуть ниже амбразуры) и длинная вмятина с трещиной на полукруглом боку. Надо же. Не думал, что снаряд «пом-пома» может в рикошет уйти от этой жестянки. Сколько там той брони – миллиметра четыре? Точно не больше. А вот гляди ж ты…

Осторожно заглянув в дверь, увидел сапоги. Точнее говоря, первыми увидел сапоги, а потом и обутое в них тело. Тело съехало на пол, не подавая признаков жизни. А когда парни извлекли фрица наружу, выяснилось, что убил его даже не пробивший снаряд, а осколки отлетевшей изнутри брони, получившиеся после ушедшего в рикошет снаряда.

Кстати, Михайловскому вот это дело надо будет обязательно показать. И жмурика, и внутренние повреждения бронеавтомобиля. Даже интересно, как быстро Витька додумается о том, что боевое отделение должно быть не просто обклеено войлоком и фанерой (защищающей от совсем мелких пулевых сколов), а иметь слой жесткой резины. Как раз для предотвращения подобных случаев.

Пока я крутился возле броника, взводные разбирались с потерями и трофеями. Потом комсостав потянулся с докладами. Убитых у нас было четверо. Из них двое – расчет пулемета. Да еще трое раненых. Кстати, выяснилось, почему тачанки повели себя настолько странно. Оказывается, на той стороне дороги была скрытая травой длинная промоина. И ее увидали, лишь когда выскочили на проселок. Та заминка стоила парням жизни… Ну а вторую тачанку сломали, уходя из-под огня, когда просто слетели со всего маха в ту канаву.

Трофеями же досталось полтора десятка хороших лошадей (остальные были или убиты, или их не удалось поймать), куча снаряжения с амуницией и неожиданно – неподъемный ручник на базе «максима» – MG 08/15. Откуда он взялся у кавалеристов, решительно непонятно. Ну и, конечно, как вишенка на торте – бронеавтомобиль «Остин». Русские пулеметы там были заменены на немецкие MG, а в остальном все осталось неизменным. Во всяком случае, так мне сказал наш опытный, но пока безлошадный водила, который сейчас хищно обнюхивал новое приобретение. Ну и я тоже проявил интерес.

Пока батальон готовился к дневке, я, вместе с любопытствующим людом, внимательно осматривали трофей. Подобный тарантас видал лишь в музее, поэтому с энтузиазмом вникал в детали. Из пояснений понял, что это не просто «Остин», а «Остин-путиловец»[10].

В девичестве английский бронеавтомобиль прошивался даже обычными пулями из винтовки. А ижорцы, по чертежам путиловцев, сделали вполне нормальный броник. Усилили броню (с 4 до 8 мм), раму, рессоры, балку заднего моста. Колеса – не пневматика, а из гуссматика. Бронелисты расположили под наклоном. Уменьшили амбразуры. В них установили пуленепробиваемые стеклоблоки. Башни сместили по диагонали, и теперь оба пулемета могли работать в одном направлении. В общем, от английской задумки оставили лишь двигатель да кое-что по мелочи. А так вполне нормальная машинка у русских инженеров вышла. И хрен бы мы ее без «пом-пома» расковыряли! Повезло еще, что водилу сразу шлепнули, а то бы укатила эта прелесть в далекие ебеня, да с концами. Там движок пятидесятисильный, который при пяти тоннах живого веса (ну, чуть больше) разгоняет броневик по грунтовке до шестидесяти километров в час. Тут ведь никакая лошадь не угонится!

Еще внутри удивило освещение боевого отделения и наличие в корме рулевого механизма. Это для управления, при движении в бою задним ходом. Я вначале удивился столь извращенному подходу, но потом дошло, что зеркала заднего вида на броневик присобачить, конечно, можно, но вот вынос этих зеркал (из-за выступов башен) будет по метру в каждую сторону. А это несерьезно. Да и хрен там что увидишь в это зеркало, через узкую щель амбразуры. Даже в том случае, если их пулями сразу не раскоцают. Так что инженеры нашли вполне нормальный выход из положения.

Бачки с охлаждающей жидкостью в верхней части башен, соединенные шлангами со стволами, тоже порадовали. При их наличии можно поливать из пулемета, не особо опасаясь перегрева. В общем так скажу: если под прямой выстрел из орудия не попадать, то по нынешним временам данный бронеавтомобиль – настоящая вундервафля! Даже лучше «железного капута». Тот монстр явно не пройдет там, где проскочит наш (уже наш!) броневичок! А два пулемета любого не окопавшегося противника с легкостью разгонят. Так что теперь осталось сформировать экипаж и – вперед, за орденами! Да, к слову, об экипаже. В «Путиловце» экипаж не четыре, а пять человек. Так что нам очень даже повезло, что не один, а двое из прежнего состава шлялись где-то вдалеке от своей машины.

Чуть позже, с Михайловским, соображали, кто будет на пулеметах в бронике. У Виктора все первые номера асами были, поэтому он сильно переживал за потери в своем взводе. И резерва у него тоже не было. Но взводный обещал что-нибудь придумать, при этом плотоядно косясь на Берга. Я махнул рукой:

– Ладно. Временно отдам тебе барона на броневик. Но только временно! Учти это! По возвращению к нашим я Евгена сразу заберу. А ты ищи нужных специалистов. Ну, или воспитывай в своей среде. Из вторых номеров, возниц, подносчиков… да хоть из лошадей!

Собеседник козырнул и сразу озадачил:

– Есть воспитывать в своей среде! Командир, разреши Барметова к себе забрать?

Я опешил:

– Поповича? Он же долбанутый. Не надо настолько перегибать. Про лошадей я образно сказал, вовсе не имея в виду новое пополнение.

Взводный возразил:

– Никак нет. Не долбанутый. Просто молод еще. При этом – голова светлая, математику знает, к технике тянется. И главное – на него сейчас никто не претендует. Вы же все равно никого из автоматчиков или из расчетов ручных пулеметов насовсем не отдадите? Вот видите… Ну а он, пока вас не было, постоянно в нашем взводе пропадал. Потапов его, опять-таки, хвалит. А мнение Федора, это, как вы говорите – показатель! Я просто расчеты тачанок не хочу разбивать. Они хорошо сработались. На броневике же все внове. Так что буду сам парня учить, чтобы сразу знания получал на новой технике. Ну и Евгений в этом деле поможет.

Хм… интересный подход. Витяй верно сообразил, что никого из автоматчиков я ему не отдам. Там ребята подобрались со своеобразным характером и складом ума. Поди еще таких найди. Я вот нашел, и нефиг на мое претендовать. Это личная, так сказать, гвардия комбата. За легких пулеметчиков обделенные взводные Михайловского схарчат, не поморщившись. У нас между взводами негласное соревнование идет, и перевод толковых людей из одного взвода в другой будет воспринят с такими воплями и нытьем обиженных, что лучше не связываться. Временно в ударный кулак сводить, это одно. Но насовсем отдавать…

А тут совершенно ничейный парнишка. Образованный, да со светлой головой. Вот его Витька и заприметил. Поэтому на предложение пулеметного командира, больше ничего не уточняя, ответил:

– Добре. Действуй. Делай из щегла нормального бойца. Ну а если он еще и вождение машины освоит, то совсем хорошо будет… Передай – тогда я ему «парабеллум» подарю.

Создав материальную заинтересованность для будущего многостаночника, развернулся, собираясь идти в сторону волнительных запахов, доносящихся от кашеваров, но уткнулся в Буденного. Тот, молча стоя в двух шагах сзади, задумчиво разглядывал броневик. Я поднял брови в молчаливом вопросе – дескать, «чего застыл?», и будущий командарм, ухмыльнувшись, выплеснул накипевшее:

– Говорил, паря – везучий ты. Вот как тебе это удается? Токмо вчера речь у нас про броневик шла. Я, каюсь, в душе посмеялся твоими думками. От такого в чистом поле просто ноги унести уже за благо. Ты ж его затрофеить возжелал. И вот он – стоит! Экипажа дожидается… Тебе ж теперь купаться нельзя, бо везет, как утопленнику! То бронепоезд, то бронеавтомобиль. А завтра что – самолет захватишь?

– Ты что – забыл? Самолет был вчера. А так как прыгать на такую высоту я не умею, пришлось его приземлять.

Собеседник, хлопнув себя по «ушам» галифе, заржал:

– От то-то и оно! Сознавайся, товарищ Чур: может, ты и в самом деле – автара? Или как там тебя тот блаженный называл?

Я ухмыльнулся:

– Богом он меня называл. И ты можешь так же величать. Хочешь, я тебе свое фото дам? В красном углу повесишь да молиться станешь. Не, ну а чё? Тебе все равно, а мне приятно!

Буденный, не переставая ржать, пихнул меня в плечо:

– Ха, будь ты бабой сисястой, то вот те крест, фото бы взял. А так – мужик, грязный да небритый. Никакого естетичного удовольствия. Поэтому можешь оставить свой портрэт себе. Но вот удачей делиться придется. Удачей, знаниями да ухватками. Я ж ведь теперь с тебя не слезу, пока сам не пойму, что да как надо делать, чтоб жар-птицу за хвост непрестанно ловить.

Глава 6

С территории, контролируемой немцами, батальон вышел через день после захвата броневика. Без всяческих героических прорывов и прочего превознемогания. Мы просто обогнули противника по большой дуге и вышли к Володаеву. Во всяком случае, именно так, судя по карте, назывался этот небольшой, утопающий в зелени городок. Патриархальный и в корень провинциальный. Во всяком случае, в других местах я не видал, чтобы прямо посередине центральной улицы небольшая свинья дралась с двумя собаками. Чего они там не поделили, было непонятно, так как при виде нас живность резко прекратила разборки, исчезнув под заборами на противоположных сторонах дороги.

Местные жители в основном вели себя очень похоже. Увидев всадников, они на несколько секунд застывали, а потом всячески стремились смыться. Хм… Судя по всему, общие потрясения прошли мимо сего населенного пункта, но каким-то краем горожан зацепили. Не станут непуганые люди днем ставни закрывать…

Перед въездом на небольшую площадь (единственное замощенное брусчаткой место) обратил внимание на информационную тумбу. Исходя из сохранившегося призыва голосовать на выборах в Учредительное собрание, о второй революции здесь, возможно, и слыхали, но не совсем этому верили[11].

Ну, это я так ерничаю. Мы же не сразу влезли в Володаев. Сначала мотнулась разведка, которая и доложила, что в городе отсутствуют немцы, зато присутствует советская власть. Да и красный флаг над узким, но двухэтажным зданием администрации как бы на это намекает. Сама администрация, предупрежденная нашими разведчиками, встречала колонну перед зданием. Впереди стоял усатый мужик в блестящей кожанке и с наганом на боку. Рядом не менее усатый, но с винтовкой и красной повязкой на рукаве пиджака. А вот за ними наблюдались какие-то странные персонажи. Паренек в гимнастерке и со студенческой фуражкой на голове еще нормально вписывался в пейзаж. Но вот дедок, в странном мундире явно невоенного образца, сильно выпадал из образа. Да и еще один здоровенный мужчина, в полицейской форме без погон, но зато с саблей и совершенно монструозной револьверной кобурой, тоже был довольно странен.

Ну а мы что? Спешились да, попутно знакомясь, стали выяснять обстановку. Кожаный оказался председателем городского совета. Старичок (бывший коллежский секретарь) заведовал коммунальным хозяйством. То есть, как начал еще со времен папы последнего царя, так до сих пор и продолжает работать в коммунхозе. Тот, что с красной повязкой – командир местного ополчения. Здоровяк с саблей и рукой на перевязи – заместитель начальника милиции. Ветеран русско-японской войны. После увольнения из армии устроился работать в полицию городовым. Но был правильным городовым, поэтому сейчас (при полной поддержке трудящихся) продолжил работать по профилю.

Тут же в разговоре, выяснилось, что личный состав городской милиции (все пять человек) во главе с командиром сейчас где-то на хуторах, ловит банду конокрадов некоего Блинчика. Те совсем обнаглели и вчера нагло увели двух лучших коней прямо из конюшни при горсовете. Терпение властей лопнуло, после чего было решено изловить супостатов во что бы то ни стало.

Слушая председателя, я несколько обалдел от его спокойствия. Какие, нафиг, Блинчики? Он что, не знает, что тут, в тридцати верстах, немецкая армия стоит? И наших войск в этом промежутке нет. Вообще нет. Но оказалось, что знает. От его дальнейших слов я не то что обалдел, а охренел полностью. Обстоятельный мужик, вытирая лоб тряпицей (все-таки жарко ему в кожане), спокойно рассказал, что на прошлой неделе к ним немецкая разведка приходила. Три десятка конных. И местные приняли бой. Благо все были на месте. Ну а потом на звуки перестрелки и набата подтянулся народ из городского ополчения.

Немцы, видя, что их обстреливают со всех сторон, не стали усугублять и свалили. Понятно – это же разведка, которая не города брать должна, а нащупывать линии сопротивления. Нащупали, доложили начальству, которое отметило Володаев как место, где присутствуют красные, и на этом пока всё.

А я совсем другими глазами стал смотреть на этих людей. До этого только что на «хи-хи» не пробивало. Ну ведь оперетка какая-то. Везде полыхает, а здесь – идиллия полупейзанская. Еще и Блинчик этот… Но слушая спокойный рассказ председателя, у меня аж спину холодом обдало. Эти люди отлично понимают, что к чему. И готовы стоять до конца. Понимая, что подмоги ждать, в общем-то, неоткуда. Хоть телеграф в городе и присутствует (в отличие от железнодорожной ветки), но кого сюда пришлют? И когда? Поэтому мужики рассчитывают лишь на себя. Блин… я бы, наверное, так не смог…

Алексей Геннадьевич (так звали председателя) тем временем, выяснив, что мы не являемся частями Красной Армии, прибывшей защищать город, лишь вздохнул и, несколько стесняясь, поинтересовался:

– Товарищ Чур, а есть ли у вас возможность патронами поделиться? Или, может, оружие какое-никакое найдется? А то люди для ополчения у нас есть, но вот ни винтовок, ни патронов почти нет. Особенно с патронами беда. Прохор Архипович, – он кивнул в сторону бывшего городового, – когда все расстрелял, с саблей на германца пошел. Зарубил, но и сам пулю в руку получил. И еще один хороший хлопец погиб, когда пытался у убитого немца винтарь утянуть… Катнув желваками, я лишь хлопнул героического председателя по плечу:

– Какое количество ополчения под ружье поставить сможете?

Тот на секунду задумался:

– Ну, сейчас полтора десятка оружных будет. С «мосинками», револьверами да охотничьими ружьями. А так еще столько же точно наберем. Тех, кто не дрогнет и не сбежит. – И, несколько виноватясь, пояснил: – Пролетариата у нас очень мало. Так-то народ нормальный, но не сознательный. Живут все больше по пословице «моя хата с краю». Мы пропаганду ведем, но пока не очень-то получается. Правда, ночами в нас уже не стреляют, и это хорошо…

Хм… еще раз оглядев собеседника, задал вопрос:

– А офицеры в городе есть? Ну и солдаты-дембеля? В смысле те, кто с фронта пришел?

Алексей Геннадьевич кивнул:

– Есть, как не быть? У нас десяток в дружине, это как раз бывшие фронтовики. А остатние сказали, что они уже по горло навоевались… Да и офицеры есть. Только они тоже: или «навоевались», или вообще к Деникину лыжи вострят. Разговаривают эдак свысока… видать, невместно им вместе с голытьбой город свой защищать.

Я сплюнул:

– Что, прямо все?

– Да нет. Двое, когда в набат ударили, прибежали на подмогу. Прапорщик бывший, с выбитым глазом. Я его знаю – маслозаводчика Павленкова сын. Всегда шебутным был, и даже ранение его не угомонило. И еще один. Тоже калеченный – без двух пальцев. Тот не здешний. Недели две назад появился. Когда мы его проверяли, показал документы на имя поручика Брагина. Живет сейчас примаком у одной вдовушки. Но с револьвера стреляет – на загляденье! Вот как раз именно он сзади к германцам каким-то макаром приблизился и сразу четверых застрелил. В общем-то, опосля этого те и утекли…

Почесав небритую щеку, я принял решение:

– Понял тебя, товарищ Горохов. Дам тебе и патроны, и зброю. Получите тридцать винтовок «маузер». По пять десятков патронов на ствол. Получите ручной пулемет MG и четыре ленты к нему. Ну и россыпью отсыплю. Пулеметчики у тебя есть?

Неверяще застывший председатель кивнул:

– Найдем! Есть у нас такие!

А когда, не теряя времени пошли к обозу, и он увидел телеги, груженные оружием, то ошарашенно спросил:

– Это как же так? Сколько же вы германцев положили, что столько всего с них насобирали… Да тут на полк хватит!

Улыбнувшись, я ответил:

– На полк не хватит. А положили много. Работа у нас такая. Мы же не просто так погулять вышли. Мы отдельный рейдово-диверсионный батальон морской пехоты Балтийского флота! И ты вот что, Алексей Геннадьевич, собирай народ для торжественного вручения оружия. Комиссар наш речь скажет. Объяснит, что к чему. Да и останемся, пожалуй, мы у тебя до завтра. Как – поможешь разместить людей?

Собеседник с готовностью согласился, тут же принявшись раздавать распоряжения.

Ну а потом был митинг, на котором Лапин так расписал боевой путь батальона, что даже я удивился. При этом комиссар почти ничего не преувеличивал, но в его устах наш рейд сильно походил на сказочный поход былинных богатырей с Илюшей Муромцем во главе. Угу, это когда они дружиной малой выдали знатных люлей всем окрестным супостатам, заодно надругавшись непотребно над Змеем Горынычем. И главное, не поверить ему было невозможно, так как Кузьма, словно опытный менеджер-продаван, повествуя о том или ином боевом эпизоде, в виде доказательств указывал на технику, снаряжение и вооружение, полученные в виде трофеев. Правда, бронепоезд живьем предъявить не получилось. Пришлось довольствоваться лишь ярким рассказом. Но зато, говоря про самолет, потрясал зажатыми в кулаке защитными очками и летным шлемом. Ха, а я все гадал – на хрена они ему нужны? Вот, оказывается, для чего. И сдается мне, что Лапин сейчас активно тренировался перед митингами в Таганроге и Ростове. Оттачивал, так сказать, мастерство жестов, точность формулировок и яркость образов.

Местные столь пылкого оратора, судя по всему, еще не встречали, поэтому слушали раскрыв рты. К слову, про местных – площадь в городе, как я уже говорил, была очень мала. Поэтому от батальона присутствовал сводный взвод, броневик с машиной и часть передаваемого володаевцам обоза. Остальной личный состав (кроме дозорных и части разведчиков) был занят размещением по хатам. И даже вот этим кастрированным взводом мы занимали почти половину площади. С другой стороны выстроилось ополчение. А обычные горожане разместились кто где мог. Включая крыши зданий, окружающих наше построение.

Ну а перевозбужденные городские мальчишки просто рвались на части. Им было интересно посмотреть, как морские пехотинцы становятся на постой. Им было интересно посмотреть на тачанки. Им было интересно пощупать бронеавтомобиль. И им было интересно послушать, что говорят на митинге. От невозможности объять необъятное некоторые даже впадали в шок, просто подпрыгивая на месте, рывками смещаясь в ту или иную сторону. И я их вполне понимал. Наверное, в последний раз столько событий одновременно происходило в Володаеве… да никогда не происходило! Вот их и прет.

После окончания митинга было торжественное вручение оружия и снаряжения володаевской дружине. Ну а чуть позже я объяснял Горохову со товарищи дальнейшие действия по защите города. Те вначале брыкались, но потом согласились, что даже если сюда заявится хотя бы рота фрицев, то всех оборонщиков здесь и положат. Я, конечно, сомневался, что немцы сюда еще раз сунутся (чего им тут делать?), но этот вариант не исключал. Поэтому рекомендовал местным наладить разведку и при появлении превосходящих сил противника организованно уходить к ближайшей части Красной Армии. Ну или партизанить по-мелкому, сделав своей базой какие-нибудь дальние хутора.

Под конец пояснил:

– Пойми, Алексей Геннадьевич, ты ведь сам говорил, что сознательных в городе мало. А если вас перебьют, то что? Их вообще не останется. С кем тогда советскую власть строить? Понятно, что если тебя убьют, то на замену обязательно кого-то пришлют. Другой вопрос, кого, и как он с местным людом поладит? Ты человек спокойный, обстоятельный, не кровожадный. Здешний уроженец, опять-таки. Ну а появится кто-то чужой? Рьяный такой фанатик преобразований, со своим видением прекрасного будущего. И радикальными методами перевоспитания несознательных граждан. Он ведь тут всех раком поставит, да при малейшем недовольстве кровью зальет. Так что думай. – Обведя взглядом его соратников, внимательно прислушивающихся к моим словам, добавил: – И вы все думайте.

Ну вот, где-то так. В таких городках слухи расходятся моментально. Поэтому местные уже завтра к утру (край, к обеду) будут знать, что между спокойной (путь и несколько непривычной) жизнью и возможными революционными потрясениями стоит всего один человек – Горохов. Он говорил, что поначалу в него даже стреляли ночами? Ну-ну. Теперь, я думаю, его всем Володаевым охранять станут, чтобы не дай бог, вместо него никакого отмороженного революционера не прислали. Это я, конечно, преувеличиваю, но отношение точно изменится в более доброжелательную сторону. Люди ведь не дураки. Им просто подсказать вовремя надо, развернуть перспективы развития, ну и малость пугануть. А в остальном сами справятся.

Утром же, в первую очередь, едва продрав глаза, я наблюдал результат вчерашней всеобщей политинформации. В смысле, это когда проводил свой практически ежевечерний ритуал вопросов и ответов. В этот раз, помимо личного состава батальона с буденновцами, присутствовала толпа местных жителей. Расположились прямо вот так – под открытым небом. Вначале володаевцы стеснялись, но потом, поняв правила, вмешались в разговор, перетянув на себя львиную долю внимания.

Ну и как результат, с утра я увидел разновозрастную толпу добровольцев, желающих присоединиться к нашему героическому соединению. Сразу отсеял несовершеннолетних. Потом привлек одноглазого сына маслозаводчика (тоже рвущегося стать морпехом) к созданию из недорослей городского подразделения разведки. А что? Воевать мальчишкам рано, зато глаза и ноги у них есть. Нехай шныряют по окрестностям и заранее предупреждают о появлении ворогов. Этим я сильно отвлек малолетних борцов за революцию. Плюс смелый прапорщик будет при деле да при пайке. Понятно, что при папе-заводчике ему этот паек никуда не уперся, но факт работы на советскую администрацию, в самом начале становления власти, парню в будущем точно пригодится.

Следующими по очереди пошли бывшие солдаты-фронтовики. Из тех, кто вроде «навоевался по горло». Но после вчерашних разговоров нашедших в себе силы снова повоевать. Аж девять человек. Возможно, их было бы больше, но ко мне пришли лишь бессемейные парни. Еще около двадцати семейных выразили желание записаться в городскую дружину. Под них пришлось выделить Горохову еще два десятка винтарей. Ха! Не зря я вчера расписывал прелести возможной оккупации! Прониклись мужики (невзирая на бабий вой).

Ну а потом батальонной колонной мы выдвинулись к месту дислокации. Чистые, сытые, довольные, бодрые. Правда, не все. Ведь вчера у личного состава была и баня, и стол, и к столу. Некоторые… ну как «некоторые», многие перебрали с гостеприимством, поэтому сейчас имели стеклянный взгляд, двигаясь при этом так, чтобы не растрясти организм. Ребят я вполне понимал, но сия невоздержанность мне не особо понравилась, и от форсированного марш-броска удержал лишь добросердечный комиссар. Из-за его потакания личному составу шли медленно и печально. Поэтому, не дойдя до Покровки верст пятнадцать, опять заночевали в степи.

Побеседовав еще раз с новым пополнением и пояснив, что их распределением займемся завтра, в пункте дислокации, кивнул одному из новеньких:

– Товарищ Брагин? Пойдем, поговорим…

Интерес к суперметкому бывшему поручику у меня возник не случайно. Нет, я и так бы говорил с каждым из новобранцев, выясняя их мысли и побудительные мотивы. Только вот к беспалому стрелку образовалось повышенное внимание. Началось с того, что еще на марше меня догнал Трошкин. Это бывший прапорщик, а ныне отделенный у Васильева. И он, отведя командира в сторону, поведал интересную штуку:

– Товарищ Чур, хотел бы уточнить – я утром увидел, что у нас появился новый боец – Брагин. Без двух пальцев на руке. И представился он вроде как бывшим поручиком?

Кивнув, я подтвердил:

– Угу. По документам – поручик, вышедший в отставку по ранению. А что?

– Да непонятно… у меня память на лица хорошая. А я его в прошлом году, в Питере, один раз видел. Когда в сентябре на Дворцовой площади в патруле был. Тогда у этого человека были погоны капитана.

Глянув на командира отделения, я выразил сомнение:

– Может, обознался? Это ж не твой сослуживец, чтобы настолько уверенно говорить.

Но Трошкин продолжал настаивать:

– Нет. Я бы Брагина, может, и не запомнил, но с ним барышня присутствовала. Очень красивая. И одета необычно, словно иностранка. Поэтому тогда и на капитана внимание обратил. Просто с такими девушками обычно воркуют и ручки им целуют, а он говорил достаточно сурово. Словно ругался. О чем был разговор, я так и не понял – во французском не силен. А когда хотел приблизиться, дабы пресечь грубияна, они сели на извозчика и укатили. Из-за того капитан в памяти и отложился. И запомнилось еще, что у него правая рука покалечена…

Вот после этого разговора с бдительным отделенным я плотно заинтересовался Брагиным. Поэтому и увлек его за собой для приватной беседы. Начал с того, что поинтересовался биографией поручика. Как выяснилось, сам он был из Лодзи. Не поляк – русский. Родители почили в бозе. Есть сестра, которая ныне проживает в Варшаве, будучи замужем за владельцем нескольких доходных домов. С владельцем у поручика отношения не сложились, поэтому он даже не пробовал связаться с сестрой после ранения. Тем более что там сейчас немцы. Лодзь, с отчим домом, тоже под оккупацией.

При этом собеседник пояснил, что помимо ранения в руку у него была контузия. Но когда он от нее почти очухался, то подхватил тиф. Поэтому провалялся в госпитале в общей сложности около полугода. Соответственно, выйдя, не обнаружил ни своей части, ни даже страны, которой присягал. Вместо нее появилось какое-то странное независимое федеративное образование с Центральной Радой во главе. А после странного перехода территории под контроль немецкой и австро-венгерской армии понял, что ловить там нечего. Пришлось двигать на восток. Идти практически без денег, имея на руках лишь справку о ранении, было достаточно проблематично. Поэтому, когда вышел из-под немцев, решил немного передохнуть и прийти в себя. Вот временно осел в Володаеве. А при первом же удобном случае присоединился к частям, дерущимся с немцами. Пусть они себя называют не русскими, а советскими, но германцев лупят любо-дорого, поэтому он, как гражданин и патриот, не смог остаться в стороне.

Благожелательно кивая и вежливо улыбаясь собеседнику, я честно дождался, когда он замолкнет, после чего задал вопрос:

– А вас за что разжаловали?

Тот в удивлении поднял брови:

– Простите?

– Хм… Видите ли, в чем дело. Ваш шикарный рассказ, он ведь непроверяем. Все, кто могут его подтвердить, остались либо вообще за пределами России, либо на оккупированных территориях. Это не страшно. Сейчас много таких. Но в вашем случае есть одна нестыковка. В то время, когда вы, по вашим же словам, лежали в госпитале под Киевом, вас видели в Петрограде. В звании капитана и в обществе прекрасной дамы.

Брагин только что не подпрыгнул в раздражении:

– Глупости! Говорю же вам, что в сентябре семнадцатого я был в госпитале! И звания капитана никогда не носил! А тот, кто утверждает, что видел меня в Питере, просто ошибается! И вообще, кто это сказал? Покажите мне его, и тогда, возможно, все разъяснится.

Я пожал плечами:

– Какой смысл? Чтобы вы здесь спор начали? Один будет говорить одно, а второй утверждать другое… В принципе, мне и так все уже ясно. Просто вы несколько взволновались и бесконтрольно сентябрь упомянули. Заметьте, не август, не октябрь, а именно сентябрь. То есть как раз то время, о котором говорил мой человек. Этого вполне достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы.

Увидев, что оппонент словно невзначай сунул левую руку в карман, добавил:

– И вы зря наган тискаете. Даже если при извлечении большой палец на курок положить, то он все равно мушкой цепляется. То есть рывком не вытащить. А через карман галифе стрелять не получится. Ствол просто не поднимется на нужный уровень. Да и вообще – Мага, прими оружие у гражданина. А то этот тип с переполоха хозяйство себе отстрелит.

– Сычас…

Брагин, услыхав за спиной хриплый голос, дернулся от неожиданности, а я лишь головой покачал. Неужели этот «капитан-поручик» думал, что его, кроме меня, никто не контролирует? И что красный командир вот так вот в ночную степь с ним в одиночку для острого разговора поперся? Зря он так думал. Я собеседника не опасался, но правила надо соблюдать. Поэтому, после того, как револьвер был передан вновь отступившему в темноту Магомеду, так же спокойно продолжил:

– Мне вот только непонятно, чего вы к нам вообще прицепились? Шпион, затевающий что-то против моего батальона? Нет. Никакой шпион не мог знать, что мы зайдем в Володаев. Абстрактный шпион, желающий легализоваться в Красной Армии? Возможно. Но проще было в каком-нибудь крупном городе записаться военспецом. Да и с более подходящей легендой. Поэтому странно все как-то…

Брагин продолжал мрачно смотреть на меня, а я в последний раз попытался достучаться до человека:

– Ну ты хоть пукни, колобок. А то молчишь, словно засватанный. Я тут голову ломаю, соображая, зачем ты себя в звании понизил, а от тебя помощи никакой…

Офицер мрачно хмыкнул:

– Чего говорить-то? Я уже все сказал, только мне не поверили.

Не поверил, это точно. Но не стану же я сейчас говорить про подарок Сатихаарли? Теперь я понимаю слова Седого, что этого не объяснить. Действительно, не объяснить. Просто появлялась уверенность, что человек врет. Почему? Черт его знает. Чую и все. Хотя, честно говоря, в данном случае и без того подарка можно было обойтись, так как оговорки насчет сентября вполне хватало. И что дальше? Даже не знаю. Вот есть человек, который что-то скрывает. Мало ли какие у него причины? Главное, что гнили в нем не ощущаю. Поэтому, вздохнув, подытожил:

– Ну и хрен с тобой, золотая рыбка. За то, что намедни ребятам в бою помог, благодарность тебе от лица советской власти. Но из-за того, что правду говорить не хочешь… Хм, шинелка твоя с вещмешком, насколько я понял, возле костра осталась? Забирай вещи и топай обратно в… Да куда хочешь туда и иди. Только не вместе с нами. И в армию больше не суйся. Ты ведь у нас инвалид империалистической войны? Вот и осваивай гражданские профессии. Ну всё – чао, Буратино. – И обращаясь к Чендиеву, добавил: – Мага, верни ствол гражданину. Он нас покидает, а в степи сейчас опасно. Кого только ни водится…

Абрек невозмутимо уточнил:

– Сы патронамы?

– Угу. Нафиг эта железяка без патронов нужна?

Брагин, получив оружие, на ощупь проверил барабан и, сунув наган за ремень, удивленно уточнил:

– То есть вы, даже не доверяя, меня просто отпускаете? И в ЧК не сдадите?

Я фыркнул:

– Ну, сложно отпускать мы не умеем. А что касается ЧК, так вроде как и не за что. Поэтому идите, Брагин, или как вас там на самом деле. Идите и не грешите.

Тот, пожав плечами, направился к костру новобранцев, а мы, какое-то время поглядев ему вслед, пошли к себе.

Минут черед десять появился отделенный командир, который рулил новоприбывшими, с уточнением – действительно ли Брагин был отчислен из батальона? Получив подтверждение, убыл. Но на этом история ни фига не закончилась. Потому что еще через час нарисовался «капитан-поручик». Мы с комиссаром при свете керосинки в это время разбирались с амбарной книгой, в которую были внесены трофеи. Поэтому, мельком глянув на подошедшего, приказал:

– Минут через сорок подойди. Сейчас мы заняты.

Брагин, не настаивая, козырнув изуродованной ладонью, исполнил отточенный поворот «кругом» и удалился.

А когда через назначенное время возник снова, я спросил:

– Ну и чего ты бегал туда-сюда? Отделенный тебе ведь даже сухпай на дорогу дал. Так чего вернулся?

Офицер вытянулся:

– Гос… товарищ Чур. Прошу меня извинить за дезинформацию о себе. Я действительно не поручик, а капитан Брагин Максим Федорович. Но я готов все объяснить.

Комиссар поощрительно кивнул:

– Объясняй.

Парень, на секунду замявшись, дополнил:

– Дело в том, что я не пехотный офицер, а служу… служил в Особой канцелярии при штабе Русской императорской армии…

Лапин удивился:

– Это что за зверь? Что-то из корпуса жандармов?

Но я, заинтересованно привставая с лежащего на земле седла, пояснил:

– Нет. Это военная разведка. Штучный товар… И что дальше?

А дальше капитан пояснил, что к чему. К началу войны он работал, так скажем, «на земле». Но после ранения, в пятнадцатом году, был переведен на более спокойную должность. А в начале семнадцатого его отправили во Францию. Официально (для союзников) – офицером для особых поручений при экспедиционном корпусе Русской армии во Франции и Греции. Ну а реально… реально и так понятно, чем занимается разведка. Еще Брагин, помимо отчетов от командования корпусом, через посольство, слал свои отчеты в Особую канцелярию. В том числе и о том, насколько безжалостно французское командование использует русские войска, бросая их на самые тяжелые участки фронта[12].

Со стороны нашего руководства никакой реакции на это не было. Да и кто вообще будет жалеть «серую скотинку»? И так продолжалось до февраля. То есть до первой революции. А вот когда в корпусе о ней узнали, то солдаты (да и многие офицеры) начали задавать вопросы, которые вылились в попытку бунта. Но французы смутьянов быстро уестествили и корпус расформировали. После чего наиболее горластых отправили в Алжир. Мелкими группами, да в разные места. Чтобы они там не скооперировались и опять чего-то не учудили. И не просто так отправили, а считай – на каторгу (включая даже младших офицеров). Остальным предложили либо вступать во французскую армию, либо идти чернорабочими на заводы.

Около полутора тысяч завербовались к местным воякам. Но остальной личный состав просто хотел домой. На официальные запросы из России никто толком не отвечал, вот Брагин и рванул разведывать обстановку да выяснять саму возможность переправки людей на родину. Информацию о событиях они черпали из французских газет, которые прямо кровоточили ужасами, происходящими у «диких варваров», поэтому сразу ехать в Советскую Россию он откровенно опасался. Решил для начала двинуть к Деникину. Ну а что? Вроде все свои и должны подсказать, что делать. Но не подсказали. Очень долго кормили завтраками, а потом вообще предложили отложить вопрос до окончательной победы над красными.

Брагин к этому времени уже несколько вник в обстановку и понимал, что данную победу можно ждать до морковкина заговенья. Вот и решился (после долгих раздумий) пытать счастья у официального революционного правительства. Разумеется, об этом капитан не стал орать на каждом углу, ибо контрразведка могла на сие деяние очень косо посмотреть. Решил действовать самостоятельно.

А из разговоров с деникинцами вынес еще одно наблюдение. Офицеры говорили, что здешние красные просто звери лютые. По слухам, матросня полк того же Дроздовского не просто разгромила, а еще живому полковнику уши отрезала. В назидание. То есть в руки им попадать никак нельзя. А если вдруг попал, то чем выше звание, тем больше шансов, что тебя тут же прислонят к стенке. Существовали, правда, и диаметрально противоположные мнения. Но их доносили все больше в пьяном виде и кулуарно.

Капитан, будучи по натуре пессимистом, сразу настроился на худшее. Поэтому не пожадился и потратился на то, чтобы соорудить справку о ранении. За гражданского он выдавать себя не рискнул, так как выправку и привычки никуда не денешь. А так – получился бывший поручик. Инвалид, коих тысячи и тысячи. Чего с такого взять?

В общем, вооружившись этой липой, он тайно перешел линию соприкосновения. Но сразу в большой город идти побоялся, решив на короткое время осесть где-нибудь в провинции и оглядеться. Ну вот и огляделся…

А к нам примкнул в надежде на то, чтобы где-то недели через три-четыре закосить на «старые раны» и уволиться, при этом получив вполне достоверный документ о службе в Красной Армии. И уже с этой ксивой ехать в Петроград. Тут я его перебил:

– Не в Питер ехать надо, а в Москву. Правительство сейчас туда перебралось.

Капитан кивнул:

– Я знаю. Но сначала рассчитывал в Петрограде найти хоть каких-то знакомых по канцелярии и действовать уже через них.

Закурив, я оглядел путешественника, заметив:

– Ну, в принципе, понятно. Попробую помочь вам в этом деле. Но до этого времени уж не взыщи – будешь под контролем. Пока, временно, переходишь в подчинение Федора Потапова. Мага тебя проводит…

А когда капитан уже собрался уходить, спросил:

– Слушай, а в Питере что за барышня-то была?

Парень повернулся и, слегка скривившись, нехотя пояснил:

– Невеста. Бывшая…

Я поднял руки:

– Понял. Больше вопросов нет. Можете быть свободны.

* * *

К своим мы вышли перед обедом. А так как головной дозор послал гонцов, опередивших основную колонну часа на три, то нас встречали. Ух как нас встречали! Григоращенко расстарался настолько, что через небольшое время после прибытия у меня от ассортимента установленных прямо на улице столов глаза разбегались. Причем там явно не пайковая номенклатура продуктов присутствовала. Те же жареные поросята и курочки в паек точно не входили. Равно, как и четверти с загадочной мутноватой жидкостью. Но Матвей Игнатьевич, видя недоумение на командирском челе, быстро прояснил ситуацию. Оказалось, что ушлый боцманмат еще позавчера, в ожидании возвращения батальона, развил бурную деятельность. Узнав от меня о богатых трофеях, захваченных на немецких складах, он быстро вышел на одного таганрогского купца, с которым и заключил сделку об обмене продуктов на тевтонские шинели. Соль сделки заключалась в том, что продукты купец давал прямо сейчас, а оплата планировалась в будущем. Я удивился:

– И что? Тебе вот так, на слово поверил? Офигеть! Ты ему даже в нос револьвером не тыкал? Еще раз офигеть! И сколько шинелей пристроил таким макаром?

Матвей Игнатьевич приосанился:

– Командир, ну какие могут быть револьверы? Мы же не эти, как ты там говоришь… не беспредельщики. Тебя знают все. Наш батальон знают все. И все видят, как мы к людям относимся. Поэтому нормально с тем купчиной поговорили. Поторговались и за двадцать пять шинелок – вот! – председатель матросского комитета сделал округлый жест, указывая на столы, добавив: – С меня даже расписки не попросили. Просто с Агафонычем по рукам ударили и всё. Потому как доверяют нам.

Я лишь головой покрутил:

– Круто… Но на хрена ему шинели понадобились? Я думал, что сейчас обувка в цене…

– Дык он их распарывать собрался и обычные гражданские польта шить. Матерьял, говорит, там хороший. А за сапоги я сразу сказал, что они самим нужны.

Меня это заинтересовало.

– О! Так это не просто барыга купи-продай? Это производственник?

Собеседник неопределенно покрутил ладонью:

– Как же без купи-продай. Это ж купец. Токмо у него еще цех швейный. Небольшой, но шьют, по слухам, хорошо. Только вот с матерьялом у него сейчас не ахти…

Довольно улыбнувшись, я уточнил:

– А если ему заказ подкинуть, то панамки он нам сшить сможет? Тем более мы на тех складах и несколько рулонов материи ухватили.

Игнатьич даже остановился.

– Не понял. Какие такие панамки? Зачем?

– Да вот, – указывая пальцем, пояснил: – Видишь ухо? Пара дней на солнце в степи, и оно обгорело. Облазит. А если еще раз обгорит, то болячка появится. Вообще, береты – это хорошо, но в них мы будем по городу форсить. В степи же, летом, нужна панама, чтобы уши и шею от солнца прикрыть.

Председатель фыркнул:

– Это потому, командир, что вы и сами обстриглись, и других заставили оболваниться почти в ноль. Ране волосья башку защищали, а теперича – всё. Нет защиты.

Я поморщился:

– Аполитично рассуждаете, Матвей Игнатьевич. Волосы – это вши. Вши – это тиф. Тиф – это пипец. Так что лучше мы сейчас потратимся на головной убор, приемлемый для жаркого климата, чем станем дохнуть от тифа.

Тот припомнил:

– Навроде в Туркестане специальные платки к фуражкам пристегивали. Как раз для защиты от солнца. М-да… но у нас береты. К ним не пристегнешь… А что за панамы-то?

– Хорошие панамы. Продуманные. Сейчас объясню!

Про смену головного убора я задумался еще пару дней назад, когда обнаружил, что верхушки ушей начали потихоньку саднить. А помня еще по своему афганскому опыту, чем это чревато, решил сразу озаботиться проблемой. Это на гражданке вроде ничего страшного в подобном обгорании нет. Помазал поврежденное место, пару дней поберегся и все. В армии особо не побережешься, и когда ожог наслаивается на ожог, то и до санчасти дойти может. Вот я и стал обдумывать идею.

При этом можно было взять за образец обычную солдатскую панаму времен моей срочной службы. Но мне она тогда еще казалась слишком тяжелой. Не в смысле, что прям как каска и ее тяжело носить. Нет. Она избыточно тяжела, именно как защита от солнца. Понятно, что в армии все должно быть красиво, и простеганная вдоль и поперек панама неплохо держит форму, являясь по-армейски функциональной. Угу – и кондовой при этом. Так что хотелось чего-то более легкого. Наподобие того, что носят в двадцать первом веке на двести первой базе в Таджикистане. Только из более тонкого материала.

Но наше обсуждение пришлось прервать из-за предстоящего праздничного обеда. Там комиссар развил бурную деятельность, и пришлось говорить речи. Хотя, честно говоря, сильно сбивали аппетитные запахи, и почему-то присутствовало ощущение, что гуляю на деревенской свадьбе. Возможно еще из-за того, что личный состав, накатив на вчерашние дрожжи, сделался весел и игрив. Я особо не вмешивался (могли бы и не понять). При этом лишь уточнил у Григоращенко:

– Выпивки хватает?

Умудренный жизнью боцманмат подтвердил:

– Вполне хватает, чтобы самые прыткие в умат укушались. Во всяком случае, не будут опосля бегать в поисках баб.

Убедившись, что проинструктированные взводные и младшие командиры зорко следят за порядком, я кивнул и несколько расслабился. Ну а почему бы и нет? Дополнительные посты (помимо местных) выставлены. Те полвзвода управления, что изначально оставались на базе, сейчас вообще не пьют. Так что пусть бойцы после рейда пар выпустят. Сильно их пережимать тоже не дело. В остальных красных частях вообще полуанархия царит, поэтому мне это тоже надо во внимание принимать. А так люди видят отношение командования и бухтеть насчет дисциплины не будут. Еще и хвастаться перед другими станут.

А вообще, тьфу-тьфу-тьфу, все пока чинно-благородно. В агрессию вроде никто не впадает. С буденновцами махач устраивать тоже не собираются. Вон, даже песни начали петь. Я, сытый и умиротворенный, благосклонно наблюдал за посиделками, попутно ведя беседу с неугомонным Семеном.

Позже, когда все доели и допили, было объявлено «личное время». Ну а вечером я собрал старший комсостав, обсуждать завтрашние дела. Тем более что дел было реально много. Одна предстоящая передача людей для экипажа бронепоезда чего стоит. Хорошо еще, что Григоращенко все «приданое» для них заранее приготовил. Но один фиг, просидели почти до ночи.

* * *

А с утра сразу началась суета. Готовили телеги для амуниции, снаряжения и просто разного барахла, передаваемого на «Братишку». Также телеги готовились и для его совсем небодрого экипажа. Морячки, аргументируя алкогольную невоздержанность слезной горечью расставания, вчера так назюзюкались, что сегодня передвигались с трудом. Но это все было учтено, поэтому болезным вручалась фляга с рассолом, и они грузились на транспорт. Комиссар, в связи с невменяемым состоянием убывающих, урезал речь прощания до неприлично минимальных размеров, аргументировав это так:

– Ладно. Пока до Таганрога доедем, они очухаются. В городе все равно митинг запланирован. Там и попрощаемся от лица батальона…

А у меня было еще одно дело, поэтому, не став дожидаться окончательной загрузки, я вызвал к себе Матвеева.

Бывший пленный подполковник в роли рядового за это время показал себя неплохо. От работы не увиливал. От боя тоже. Опять-таки, по личной инициативе помогал младшим командирам обучать крестьянское пополнение. При этом нос от парней не воротил и брезгливые рожи не корчил. В повседневной жизни больше молчал и слушал, но если возникал какой-то разговор, то поддерживал его без снобизма, так свойственного «их благородиям». То есть, если бы в нем было какое-то внутреннее отвращение к «быдлу», то оно хоть как-то бы уже проявилось. Но ребята докладывали, что ничего такого не замечали. Единственно, что отметили, так это какую-то странно обостренную нелюбовь к Керенскому, которого офицер иначе как «подлецом» не называл. Но по поводу причин он особо не распространялся. А в остальном Матвеев ничем не отличался от остальных бывших офицеров, принятых в батальон. Так что пришло время решать с ним вопрос.

Вызванный ждать себя не заставил и уже через несколько минут доложил о прибытии. М-да… в рейде переодеть в нашу форму не получилось, поэтому подполковник до сих пор был в своем. Единственно – снял погоны и кокарду. Окинув взглядом подтянутую фигуру, я, козырнув в ответ, сказал:

– Ну что, Игнат Тихомирович. Рейд закончен. Так что вы сейчас вольны в своих решениях. В моей власти выписать вам направление до Саратова. Там ведь ваша семья проживает? Или у вас какие-то другие мысли есть?

Подполковник вопросительно поднял брови:

– Другие мысли, это мысли по поводу ухода к Деникину?

Я пожал плечами:

– Или к Краснову…

Офицер насупился:

– Насчет Краснова это даже как-то оскорбительно. Я просто физически не смогу служить у человека, сотрудничающего с врагом.

– А с Деникиным? – спохватившись, предложил: – Да вы присаживайтесь.

Матвеев сел и как-то буднично ответил:

– С Деникиным у меня тоже проблемы возникнут. – Видя мое недоумение, продолжил: – Я понимаю ход ваших мыслей. Подполковник. Штабист. Вроде должен стремиться к своему окружению. Наиболее подходящее окружение сейчас у Антона Ивановича. Только, видите ли, есть одна загвоздка. Подобных мне там принимают крайне неохотно. Дело в том, что я монархист.

От неожиданности я чуть папироску не проглотил и, сплевывая табак, пробурчал:

– С ума сойти. Эк вас угораздило… А с виду производите впечатление вполне приличного и адекватного человека.

Собеседник поспешил пояснить:

– Нет. Вы несколько недопоняли. Я не из тех монархистов, что готовы голосить осанну государю-императору, кем бы он ни был. Вовсе нет. Как раз последний самодержец на своем месте вовсе не блистал. Просто, по моему глубокому убеждению, Россия может быть либо монархией, либо России не станет. Разнообразные социалисты, с их коллегиальным правлением, просто развалят страну. Что и показало Временное правительство. Все эти модные среди русской демократии президенты и назначаемые ими члены правительства думают в первую очередь о своем кармане, являясь по сути именно временщиками. Теми, кому в общем-то плевать на страну. И лишь сильный монарх может сохранить Россию.

Насчет коллегиального правления подполковник несколько загнул. Ведь даже «лучший друг физкультурников» решений в одиночку никогда не принимал, а уж другие тем более. Но какой смысл это сейчас объяснять? Поэтому я лишь фыркнул:

– Ага. То есть у вас царь-батюшка еще и определенного сорта должен быть? И что – вот прямо обязательно царем должен называться? А если будет не царь, а к примеру, диктатор? Хотя нет. Диктатор – это перебор. Электорат не поймет. Но, к примеру, если это будет «генеральный секретарь»? Со сроком правления лет на двадцать пять – тридцать. Всенепременно ведущий народ типа к «светлому будущему». Зорко бдящий за границами страны и даже, при удобном случае, приращивающий ее размеры. Который всех министров будет в кулаке держать и регулярно сажать или стрелять зажравшихся элитариев? Ну и цены периодически снижать. На продукты да промтовары. Как вам такое?

Матвеев фыркнул в ответ:

– Сего правителя народ при жизни в святые произведет и молиться на него станет. Но таких не бывает. Никто не решится стрелять приближенных к себе власть предержащих… Даже если они, как вы выразились – «зажрались».

Сдержаться у меня не получилось:

– Еще как бывает. И вы, батенька, получается, не монархист, а… – чуть было не ляпнул «сталинист», но, вовремя прикусив язык, вывернулся: – Обычный государственник. Из тех, что ближе к большевикам-жилинцам. А к монархистам себя причисляете от неполного знания ситуации. Кстати, вы с комиссаром не говорили на эту тему?

Собеседник отрицательно качнул головой:

– Знаете, как-то не пришлось. Вначале, честно говоря, я сильно опасался признаваться в своих политических предпочтениях. Уж больно слухи нехорошие о красных ходили. Тем более о красных матросах. Но потом понял, насколько эти слухи не соответствуют действительности. Да и вы на вечерних собраниях такие вещи говорили, что я был просто поражен. Поэтому и решился открыться…

Увидев в окно идущего к хате Лапина, я подытожил:

– Хорошо. Сейчас у нас времени для нормального разговора нет. Мне надо уезжать. Но через пару-тройку дней вернусь, тогда продолжим. – И обращаясь к вошедшему Кузьме, сказал: – Комиссар, обрати внимание на товарища Матвеева. Как с Таганрога вернемся, надо будет плотно с ним пообщаться. В основном тебе.

Деловито настроенный и скрипящий ремнями Лапин не удивился, лишь уточнив:

– По поводу?

– Да он только что своими словами неофициальный партийный гимн исполнял. Акапелльно, без рифмы и текст несколько переврал, но сдается мне, что вы друг друга поймете.

Комиссар заинтересованно посмотрел на бывшего подполковника, а тот несколько растерянно спросил:

– Что за гимн?

– А это тебе помощник комиссара Шульгин пояснит. Скажи, что я приказал. И запевалу с гармонистом пусть подтянет. Для лучшего, так сказать, звучания. Ну а ты, боец особого батальона морской пехоты, после этого решишь, насколько тебе с нами по пути. Или, глядишь, может, Саратов больше привлечет?

И я пошел к мотоциклу, насвистывая: «Забота у нас простая…»

Глава 7

А в Таганроге на меня нагло и дерзко покусились. Э-э… нет, не так. Звучит, будто я юная девственница, которую гопники в подворотне попытались того-этого… Посягнули? Хм… тоже не то. Ладно, в общем, говоря казенным языком протоколов – в Таганроге на товарища Чура было совершено покушение. Разумеется, не сразу. Изначально все было просто замечательно. Хотя, наверное, надо по порядку.

Батальон, как я уже говорил, остался на своей базе в Покровке. Я просто не видел смысла переводить его в город. Опять-таки, что в Покровке, что на хуторах, всегда можно оказать селянам посильную помощь (или совершить взаимовыгодный обмен) и иметь с этого приварок к котлу. А в городе придется всем сидеть на невкусном пайке.

Именно поэтому в Таганрог выдвинулись экипаж БП, отделение охраны, броневик и я с комиссаром на мотоцикле, возглавляющие все это шествие. По прибытии доложился командующему. Матюшин, рассчитывая, что мы просто вернемся, никак не думал, что даже при возвращении можно столько наворотить. Особенно его впечатлил даже не сбитый аэроплан и не уничтожение вражеских кавалеристов, а то, что мы усилили и вооружили верных людей в Володаеве.

А уж когда мы вышли на улицу, при виде броневика он весь изошел на слюну, но я суровым взглядом оборвал начинающиеся поползновения. Поэтому Анатолий Иванович, задумчиво похлопывая ладонью по металлу боковой башенки, лишь спросил:

– А вот эту трещину в броне и дырку заделывать будешь? И чем это вы его так расковыряли?

– Такой же автоматической скорострелкой, что на «Братишке» стоит. Мы ее на грузовик установили и теперь имеем мобильное средство борьбы с вражеской бронетехникой.

Командующий восхитился:

– Эк ты завернул! Сразу видно, что есть у тебя тяга к военному делу. Пояснил эдак по-армейски – коротко и понятно.

Пожав плечами, я не стал комментировать данное заявление, а сразу поинтересовался городскими ремонтными возможностями. Матюшин заверил, что в железнодорожных мастерских мне окажут всю возможную помощь в починке броневика. Да и вообще – любую помощь. Ну еще бы – мы ведь ему целый бронепоезд с экипажем подогнали. Плюс с барского плеча отдали три пулемета. Это те, которые чинить надо. И я вовсе не разбазаривал достояние батальона. В конце концов, одно дело делаем.

Но главная причина была в том, что сейчас у меня пулеметов больше, чем пулеметчиков. И это проблема. Вроде бы что тут такого – взять и обучить работе с пулеметом. Ан нет, не скажите. Для этого нужен талант, куча времени и не меньшая куча патронов. С одной стороны, вроде любой может плюхнуться за «максимку» и начать поливать. Угу. Подобное лишь в кино возможно. В реальности такой стрелок будет садить в белый свет как в копеечку. Пока пристреляется, пол-ленты уйдет. А если надо переносить огонь на разные цели? Или вдруг утыкание патрона, а то еще какая задержка? Поэтому мне и нужны обученные пулеметчики-виртуозы. Неумех обучать никаких боеприпасов не напасешься.

Еще Матюшину передавалось сорок пар сапог, полсотни винтовок «маузер» и столько же немецких сабель. К винтарям давали по одному БК на ствол. В итоге Анатолий Иванович вконец обезумел и повел себя совершенно по-брежневски. То есть схватил не ожидающего подобной подляны Чура и чуть было не впился в его уста сахарные страстным поцелуем. От неожиданности я ему чуть было по печени не пробил, но вовремя спохватился, успев подставить щеку. Просто в это время подобное считалось вообще в порядке вещей, и целующиеся мужики вовсе не являлись символом принадлежности к гомосекам.

Но один хрен, я-то к такому был непривычен, поэтому, быстренько вывернувшись из объятий командующего, призвал его следовать плану. А по плану у нас был общегородской митинг. Проходил он на вокзальной площади (чтобы «Братишка» был виден всем), и Лапин, поймав вдохновение, показал класс. Час. Целый час он играл чувствами огромной толпы, словно знатный шоумен. Не отвлекаясь на вспышки фотокамер и стрекот киноаппаратов, Кузьма отжигал не по-детски. Жесты были выверенные. Слова зажигательные. Интонации пламенные. А уж экспрессии было столько, что партайгеноссе Адольф, на пике популярности, по сравнению с Кузьмой показался бы просто жалким сопляком. Вот ей-богу я бы удивился, если б после такого к нам в подразделение не началась бы запись всего городского населения, включая малых детей и домохозяек.

При этом комиссар периодически хватался за меня и, выдвигая вперед, демонстрировал публике главного героя своего спича. В эти моменты, щурясь от вспышек, я махал ручкой и делал «чиз». В принципе, большего и не требовалось. Все и так впечатлялись до невозможности.

Ответную речь Зайцева – комиссара «Братишки» – я слушал вполуха. Нет, видно было, что человек тоже хорошо подкован в ораторском искусстве, но сразу после Кузьмы эффект был уже несколько не тот. Хотя… Может, и ошибаюсь – вон как толпа ревет в нужных местах. Так что, возможно, я просто не совсем объективен и именно поэтому считаю Лапина лучшим комиссаром? Ведь свое оно завсегда лучше чужого. Может, и так, но один черт, перед Кузьмой сейчас офигительные перспективы карьерного роста открыты. Сами прикиньте – быть комиссаром одной из первых (если не самой первой) части Рабоче-Крестьянской Красной Армии. При этом наиболее боеспособной и на данный момент самой известной. Так что если Лапина не убьют в предстоящих боях (тьфу-тьфу-тьфу), то у него есть все шансы занять положение на самых верхах комиссарских структур. Ну а что? В прошлой истории там Мехлис шашкой махал, при полной поддержке Сталина. А сейчас, возможно, станет Кузьма, при поддержке Жилина. И сдается мне, это будет гораздо лучше.

После митинга, прямо из-под носа у командующего, меня утащил счастливый Гриня. Бурные обнимашки он устроил еще перед всеми мероприятиями, поэтому сейчас просто хвастался и спрашивал. Хвастался проведенными за эти дни работами и спрашивал, что и как делать дальше. Васильев же моментально вписался в ревизию всего и вся, и краем глаза заметив, с какой любовью артиллерист провел рукой по стволу орудия, я окончательно понял, что не ошибся с выбором. Жаль, конечно, отдавать столь грамотного командира, но на бронепоезде бывший капитан точно окажется на своем месте. Все-таки взвод в три миномета это слишком мелко для него. А сейчас – орудия, пулеметы, зенитная установка… Поэтому, надеюсь, что Гришкин авантюризм и профессионализм Александра сыграют так, что противнику тошно станет.

А на следующий день мы занялись броневиком. Благо в мастерских хватало самых разных станков и инструмент был в наличии. Правда, сильно вникнуть в броник у меня не получилось, так как расщедрившийся Матюшин неожиданно подогнал нам сразу два убитых напрочь грузовика. Вернее, убит был один (его притащили на конной тяге). А второй, дергаясь и попердывая, прикатился сам. Сидящий внутри «шоффер» прилагался к машине и также передавался в батальон. Водила, внешне напоминающий сильно помолодевшего Козлевича из фильма «Золотой теленок», поддерживал жизнь транспорта как мог, но на все его умений не хватало. Поэтому мне, в прямом смысле этого слова, пришлось закатать рукава.

Местные работяги от такого подхода несколько офигели, так как по нынешним временам простой люд вообще не привык, что начальство (тем более такого уровня) может с размаху нырнуть в говно. Зато мои ребята тут же распушили хвосты, поясняя, что их командир не просто героический рубака, а еще и инженер-моторостроитель, который не только ручки испачкать не боится, но и знает, что да как делать. В общем – круче только горы, да и то далеко не все. Также мастеровые офигели от заданных темпов (а чего ходят, словно вареные?). А после нескольких особо ветвистых рулад, подслушанных мною у мореманов, народ зашевелился, и я, можно сказать, влился в коллектив.

Грузовики, невзирая на импортное название «Fiat-15 ter», оказались нашими. В смысле выпущенными по лицензии на заводе Рябушинского. И самое главное, что в кузове неработающего лежала неопрятно-ржавая куча запчастей. Это внушало надежды, что получится починить оба изделия Автомобильного московского общества.

На следующий день на артиллерийском грузовике мне в помощь прибыли наши водилы, и работа закипела сразу по нескольким направлениям. Для начала раскидали подарочных итальянцев. У «умершего» ко всему прочему вылез дефект на раме. Но я, обнаружив в цеху допотопный сварочный агрегат, запустил его и заварил эту трещину. Честно говоря, затрахался, так как режимы и электроды были настолько непривычные, что пока приноровился, семь потов сошло. Зато когда закончил, то увидел, что вокруг меня собрались все местные пролетарии, глядящие так, словно перед ними не человек, а Афродита Пенорожденная.

Сразу не придал этому значения, но заметил, что их отношение стало каким-то загадочным. Токари, до этого важно выслушивающие наши задания, принялись просто-таки навязчиво предлагать свою помощь в любом деле, а цеховой мастер с тамошним начальником без затей пытались меня напоить, ведя при этом туманные разговоры про то, что на войне любого могут убить, а хорошая профессия – это верный кусок хлеба с маслом. И что девушки в Таганроге очень красивые, и их много и на любой вкус. В принципе, сразу догадавшись, чего этим ухарям надо, я два дня честно терпел, а на третий спросил в лоб, чего конкретно им надо?

Оказалось, что много чего. Только перечисление желаний заняло минут пятнадцать. Оказывается, аппарат у них был, но вот самого сварщика не было с прошлого года. И что характерно, реально умеющего варить найти не могли нигде. Были разные самозванцы и неумехи, падкие на хороший паек, но они не оправдывали высокого звания. А после того, как оторвавшейся из-за плохой сварки балкой чуть не расхреначило станок, вместе с работающим на нем токарем, эксперименты решили прекратить и опять перейти на клепку. Но клепать выходит не везде, и работы для сварщика накопилось много.

Я лишь пальцем у виска покрутил, спросив, не попутали ли они берега? Но заключив меня в плотное кольцо, железнодорожники, взывая к Христу и революционной сознательности, продолжали настаивать. При этом наиболее невоздержанные намекали даже на попутное обучение ученика.

Еще раз покрутив пальцем, от ученика я отказался, пояснив, что за неделю никого нормально научить просто невозможно. Но потом, под напором охреневших гегемонов и собственного комиссара, сломался. Поэтому, ткнув пальцем на остаток электродов, предложил показать наиболее необходимое к ремонту оборудование. Дескать, вот сожгу все электроды и на этом всё – баста.

Из-за столь внезапной подработки даже встречу с купцом пришлось провести прямо в ремонтных мастерских. Вернее, в пустующем кабинете на втором этаже административного здания.

При этом сам посетитель как-то сильно выбивался из представляемого мною образа. Исходя из фильмов, купец должен быть в шелковой косоворотке, скрипучих сапогах и борода лопатой. Илья Агафонович предстал в пиджачной паре, очках, а вместо неопрятной «лопаты» была аккуратная бородка клинышком. Вообще, он почему-то сильно смахивал на Чехова с того портрета, что у нас в школе висел.

К банкам и внешней торговле таганрогский бизнесмен отношения не имел, поэтому национализация его не коснулась. Но прежние технологические цепочки были нарушены, поэтому сейчас купец вертелся как мог. И мой заказ на пошив из материала и ниток заказчика воспринял словно манну небесную. Обговорили с ним и панамы, и маскхалаты, и даже (оказывается, у него и с кожей работать могли) изготовление кое-какой амуниции. Также заказал ему и примитивные разгрузки, для автоматчиков, расчетов ручных пулеметов да пеших разведчиков. Остальному личному составу они не понадобятся. Им еще тупо пока нечего разгружать.

Что характерно, торговался Мелешко словно в последний раз. Показывая полное отсутствие страха перед грозным предводителем отмороженных матросов. Правда, не наглея и не кидая шапку (в данный момент – котелок) оземь, но, сука, весьма упорно. Причем часть оплаты хотел деньгами, а часть – трофейным барахлом.

Слушая купца, удивлялся про себя. Вот ведь как быстро люди в себя приходят. Я ведь знаю, что в начале февраля (то есть всего четыре месяца назад) здешние революционеры собрали наиболее богатых людей города и затребовали с них пять миллионов. При этом, в виде альтернативы, предлагали расстрел. Ну не было у Советов денег и их где-то надо было срочно добыть, как для выплат зарплат, так и в принципе – для закупок продовольствия. Реквизировать на халяву это самое продовольствие у здешнего крестьянства красные опасались. С одной стороны, пейзане социально близкие, а с другой – в деревнях и на хуторах столько оружия заныкано, что легко можно было получить большую бузу.

В общем, решили тряхнуть городских толстосумов. Тем деваться было некуда, и поэтому деньги они дали. Но после этого рванули из города, кто куда. Ну а оставшиеся (в основном мелкие предприниматели) затаились. Как по мне, так решение власти было хоть и вынужденное, но совершенно идиотское. Экспроприация, блин, экспроприаторов. Грабеж, ничем не прикрытый! Можно ведь было это исполнить хоть как-то по-другому. Пусть также под винтовками, но более культурно. Вон тот же Аль Капоне тоже грабил, но делал это с уважением. По этому настолько мерзкого осадка у людей не оставалось. Ведь могли же, к примеру, оформить все как заём, года на три. А через указанное время (исходя из предполагаемой инфляции) даже честно вернуть эти пять лимонов. Угу – пятью бумажками. Результат тот же, зато люди не так остро чувствовали бы, что новая власть – это полный и безоговорочный пипец. Хотя чего теперь говорить? Особенно, если учесть, что подобное проворачивали во многих городах.

Да и вообще, пока Жилин в коме пребывал, разнообразные революционеры такого наворотили, что разгребать и разгребать. Правда, сейчас Седой подобного уже не допускает, но реноме-то уже потеряно и восстанавливать его будет гораздо труднее.

Но труднее это не значит, что невозможно. И как пример – приход наших войск и переход власти под начало Матюшина показал местным деловарам, что красные, они тоже далеко не все одинаковые. Кто-то ударен на всю голову, а с кем-то можно иметь дело. И батальон морской пехоты попадает под категорию вменяемых. Вот Мелешко и разошелся…

В конце концов – с купцом мы поладили, но мне пришлось несколько дней подряд приходить для консультаций и пояснений к нему в цех. А на четвертый раз Чура подловили…

* * *

От железнодорожных мастерских до пошивочного цеха было минут двадцать неторопливым ходом. Поэтому я и ходил пешком. Не один – в сопровождении Магомеда. И сейчас, пройдя за ворота, ограждающие небольшую промзону, привычно направился обратно. Но при этом обратил внимание на стоящий метрах в тридцати от нас экипаж. Вроде вообще обычнейшая картинка – парень и барышня поймали извозчика и сейчас уедут. Только вот как-то странно. Эта пара не договаривалась с водителем кобылы. Они просто стояли рядом и смотрели в нашу сторону. А завидев нас, парень в студенческой тужурке, что-то сказав дамочке, полез в коляску, а она осталась стоять, при этом копаясь в сумке. И это показалось странным.

Нет, в городе, после митинга, я стал достаточно популярен. Со мною даже незнакомые люди раскланивались. И в гости зазывали. Можно было бы предположить, что эта парочка просто мои поклонники, желающие пообщаться. Но слишком уж у девахи физиономия напряженная да сосредоточенная. С таким лицом не знакомятся. Вот это и настораживает, тем более, как по нынешним временам, женщина (особенно молодая) считается просто придатком к мужу или отцу. Да и парень, который вроде бы должен нас знакомить (ибо самой девушке знакомиться неприлично), сидит в коляске. Значит, вариант с общением отменяется.

На секунду поймав холодный и оценивающий взгляд мамзельки, все сомнения улетучились. Похоже, мочить нас будут. И стрелять станет именно вот эта коза. Тем более что опасности от подобной фифы никто не ждет. Хотя та же Вера Засулич, чуть не пришившая цельного градоначальника, доказала обратное, но барышень все равно в расчет не берут. Но я-то воспитан на других традициях! Поэтому, остро сожалея о бесполезном пистолете в кобуре (не взведенном и на предохранителе), просто широко улыбнулся мрачной девушке. Ту от моей улыбки аж слегка перекосило.

Я же, не переставая улыбаться, лихорадочно прикидывал: так – между нами уже шагов десять, а у нее плечо пошло вверх и из сумки стала показываться кисть в белой перчатке. На фоне этой белизны бросилось в глаза металлическое воронение зажатого в руке пистолета. Окончательно скривив лицо в какой-то странной ухмылке, со словами:

– Сдохни, тварь! – она выдернула ствол и стала наводить его в мою сторону.

Как я и говорил, мой пистолет был в кобуре (расслабился в городе, совершенно не ожидая подобных подлян). Это целых четыре секунды до приведения в боевую готовность. В данном случае считай – вечность. Начни я доставать «люгер» заранее, она бы и стрелять начала раньше. А мне расстояние между нами надо было уменьшить, потому что нож на бедре не надо было ни снимать с предохранителя, ни взводить. И с восьми метров я вообще не промахиваюсь. Вот он и полетел в правое плечо долбаной террористки. Одновременно с этим, пригнувшись и уходя с линии прицеливания, метнулся к коляске.

Для стороннего наблюдателя (а таких на улице вполне хватало) прилично одетая девушка громко говорит странные вещи, а потом вскрикивает, роняя непомерно большой для ее руки «Кольт 1911». А комбат Чур в три длинных шага запрыгивает в экипаж и двумя ударами вырубает сидящих там студента и извозчика.

Водителя кобылы я приобщил до кучи, исходя из того, что вряд при совершении покушения рулить будет обычный человек. Наверняка и он при делах. Тем более – не бывает извозчиков с модельными стрижками. Правда, прическу я увидел уже после того, как от удара с башки водилы слетел картуз.

Выстрелов не было, поэтому не было и паники. Зато любопытствующие быстро стали собираться в толпу, жадно разглядывая произошедшее. За это время несколько охреневший от произошедшего Мага подхватил валяющийся пистолет, проверил сумку нападающей и, напряженно крутя головой во все стороны, решил уточнить:

– Это кито?

Огорченно глядя на безвольно болтающуюся голову извозчика (похоже, с переполоха сильно переборщил с силой удара), я прекратил его обыскивать, отвечая:

– Не знаю. Но сильно хочу узнать. Тем более что два «языка» у нас есть.

Горец удивился:

– Дыва?

– Ага. Я извозчику с испуга шею перебил, но второй – живехонек. Так что давай, помоги дамочку загрузить. Нож только не трогай, а то в крови перемажемся, да и ее можем не довезти.

Быстро подхватив сомлевшую барышню, усадили ее в коляску. Сам уселся рядом, придерживая довольно крепкое тело. Труп и бессознательного студента бросили между сиденьями. Мага взялся за вожжи, и перегруженное транспортное средство покатило по улице.

А уже через сорок минут перевязанная террористка была готова к допросу. Его проводили тут же, в больнице, куда, потрясенные новостью, прибыли все городские силовики. Для начала объяснил, что случилось, чекисту Галомахе, отдав ему очухавшегося парня. Он хотел забрать и девку, но по техническим причинам это было пока невозможно. Переговорил с Матюшиным. Потом еще и примчавшегося Лапина пришлось успокаивать. Тот появился не один, а в сопровождении наших автоматчиков. В общем, больничка на какое-то время стала весьма оживленным местом.

От всего этого переполоха даже благообразный доктор без звука выделил помещение для допроса. Хоть и причитал, что барышня, после получения обезболивающего (наверняка опиумом ее пичкал), несколько не в себе. Да и внешний вид у нее не совсем подходит для общения с мужчинами, так как для перевязки пришлось резать платье. На что я возразил:

– Фигня, док. Простынкой ее накроете, и приличия будут соблюдены. Поэтому давайте в темпе! Цигель, цигель, ай лю-лю!

Тем самым сопротивление было сломлено, и через пару минут я уже созерцал несостоявшуюся убийцу. Та томно лежала на койке, но услышав шум наших шагов, открыла несколько вздуренные от наркоты глаза. Сфокусиров взгляд на мне, с чувством выдала:

– Ненавижу! Убийца!

Такое начало меня несколько возмутило.

– Вы с ума сошли? Что значит – «ненавижу»? Вы меня даже не знаете, чтобы испытывать столь сильные чувства.

Но та упорствовала:

– Я тебя знаю вполне достаточно! Убийца! И разговаривать с тобой не буду!

Комиссар попытался было влезть, но я жестом остановил его. После чего опять обратился к этой ненормальной:

– Ну, если вы желаете перейти на «ты», то пусть так и будет. Просто интересно, откуда столько экспрессии? Да, я убивал немцев. Но сейчас идет война, поэтому с этой стороны ваши претензии беспочвенны. Что еще может быть? Как вариант – ты шмара ростовского урки Коськи Шмыги. Этого хмыря тоже шлепнул я, поэтому вполне понятна твоя личная неприязнь.

Повернувшись к Лапину, добавил:

– В принципе, тут все ясно. Эта бандитская подстилка от кокса вообще сбрендила и решила мстить за своего любовника. Дело житейское. А за покушение на красного командира ее скорее всего шлепнут по решению ревтребунала. Пойдем, Кузьма. Мне беседы с бывшими проститутками, ставшими воровками, совершенно никуда не уперлись. Брезгую я…

Подследственная, во время моего монолога вытаращившая глаза, увидев, что мы собрались уходить, не выдержала:

– Как вы смеете так говорить? Какая проститутка? Я честная девушка! А вы подлец! Вы убили моего отца и надругались над его телом!

Я возразил:

– Брехня. Не мог Шмыга быть вашим отцом. Молод слишком. И что значит «надругался»? Вы вообще соображаете, что мелете? Может, в вашей уголовной среде и принято трупы иметь, но не надо распространять свои больные фантазии на нормальных людей. Извращенка! Тьфу! Пойдем, комиссар, а то меня от этой калишной шлюхи сейчас вырвет!

Лица у присутствующих, включая охранника от ЧК, выражали полное непонимание ситуации. Благо этот наивный народ держал рот на замке (о чем они и были строжайше предупреждены перед входом), не пытаясь влезть и испортить игру. И тут, наконец, возмущенная совершенно беспочвенными обвинениями деваха поплыла. Со слезами на глазах она выкрикнула:

– Что за нелепость вы несете? Мой отец – подполковник Твердов! Алексей Федорович Твердов! Вы его убили там, в степи, вместе с господином Дроздовским и всем штабом! Но перед этим глумились над ранеными, пытая их и отрезая уши!

Народ несколько офигел от сказанного, а я, вздохнув, опустился на табурет. После чего уже совершенно другим тоном произнес:

– Алексеевна, не надо шуметь. Что-либо доказывать тебе я не стану. То, что подобные мероприятия очень сильно разлагают личный состав, ты могла и не знать. Это вряд ли входит в круг твоих интересов. Но хочу спросить – хоть какие-то зачатки логики у тебя есть? Ведь если допустить, что мы звери, не имеющие тормозов, то даже у зверей есть инстинкт самосохранения. И неужели ты думаешь, что «красное быдло» стало бы так резвиться, зная, что в любую секунду могут появиться многократно превосходящие силы неприятеля? Так даже турки не делают. Поэтому, девочка, думай сама, зачем тебе эту ложь в голову влили…

Отвернувшись от хлопающей глазами дамочки, я почесал начавший обрастать затылок и обратился к комиссару:

– Вообще странная вещь получается. За эту неделю я уже второй раз слышу про то, что чуровцы в том бою как-то не по-человечески себя вели. Но в первый раз просто говорили, что мы уши трупам резали. А сейчас, что над ранеными глумились…

Кузьма задумчиво выдал:

– Ну, пропаганда, она такая вещь… Очернить врага, это в порядке вещей. У беляков с тем же успехом могут сказать, что ты младенцев на завтрак ешь.

Я покачал пальцем:

– Это понятно, но вопрос, у каких именно беляков? Среди деникинцев просто слухи ходили. В которые в основном сами офицеры не верили. И рассказывались они исключительно по пьяному делу, в виде страшилки. А запустить подобную шнягу могли лишь те, кто исключительно по себе меряет и сам не гнушается над пленными издеваться. Угадайте, кто это?

Чекист, отряженный для охраны, напряженно слушающий наш разговор, выдохнул:

– Красновцы, суки! Я разок видал, что казачки с нашими обозниками сотворили. Словно мясники поработали. У нас половина отряда от одного токмо вида замученных обблевалися… С тех пор мы зарок дали – казачню в плен не брать! На месте кончать ентих тварей!

Лапин кивнул в сторону молчащей террористки:

– То есть, думаешь, она от красновцев?

– Уверен. Но не профессионалка. Вот так вот, навскидку, могу сказать, что по каким-то причинам барышня осталась одна. Просто будь она хоть при каких-то родственниках, они бы подобного не допустили. Так что – одна. Скорее всего приезжая. Возможно – беженка. Не исключено, что с целью вспомоществования обратилась к военной администрации за помощью. Вот ей и «помогли»…

Всхлипнувшая мамзелька внезапно подала голос:

– Мы с тетушкой в середине апреля из Царицына ехали. В дороге она тифом заболела. А когда тетя Маша умерла, я совсем отчаялась и решила опять обратиться к военным, чтобы они помогли найти папа. Я и до этого обращалась, но никто ничем помочь не мог. Так и ходила, пока не наткнулась на Анатолия Архиповича Жданова, сжалившегося надо мною и пошедшего навстречу. Он в контрразведке служит, поэтому, сделав запрос по своим инстанциям и получив ответ, рассказал, что сталось с папенькой. Еще рассказал, кто его убивал и как. Говорил, что там свидетель оставался, которого красные не увидели…

Кузьма встрепенулся:

– А-а… так вот оно что. А я голову ломаю, что за Твердов? С Дроздовским тогда положили много офицеров, но только двух подполковников. По документам, один был Каслер, а второй Нетаров. Никаких Твердовых там не было. А тут вона как… М-да, редкостный подонок, этот ваш Анатолий Архипович! Еще и свидетеля какого-то приплел.

Я пожал плечами:

– Согласен – говнюк. Но это нормальная работа опытного контрразведчика. У них ведь принципы морали отсутствуют по определению. А тут пришла дурочка, которой он за несколько дней мозги промыл и нацелил, словно одноразовый выстрел, на опасного врага. Получится? Хорошо! Не получится, так и черт с ней. Затрат ведь практически никаких. Да и…

Деваха же, похоже, услышала лишь то, что хотела слышать. Поэтому, перебивая меня, она жадно спросила у Лапина:

– Постойте! Постойте! Вы сказали, что там не было подполковника Твердова? Вы не лжете?

Тот развел руками:

– Барышня. Если бы он там был, то зачем нам это скрывать? Так и сказали бы, что был убит в бою. Но его там не было.

У недотеррористки заблестели глаза:

– Так значит, возможно, папа жив?

– Может, и живой. Кто же его знает?

А я, пользуясь моментом, спросил:

– Не подскажете, где вы милейшего Анатолия Архиповича встретили?

Дамочка, переваривая ответ комиссара, машинально ответила:

– В станице Орловской.

– И еще один вопрос – а вам сколько лет?

Бросив косой взгляд, та буркнула:

– Девятнадцать…

На этом мои интересы заканчивались, и когда мы вышли из палаты, комиссар, закуривая, протянул:

– Да-а… Какой же этот Жданов подонок. Ведь совсем еще девчонку с пути сбил. Может, с Голомахой поговорить, чтобы он не сильно на нее давил? Ведь…

Тут я его перебил:

– Ты прав. С Голомахой говорить надо обязательно. И прямо сейчас. А то еще щелкнет клювом и упустит вражину. И из больницы ее сегодня же надо в камеру перевести. Иначе она отсюда свалит этой же ночью. Даже невзирая на покалеченную руку. Уж больно хитра, змеюка.

Лапин потрясенно открыл рот:

– Да как же так? Ты же сам пять минут назад…

Надув щеки и с шумом выдохнув, я пояснил:

– Понимаешь, Кузьма, все несколько не так, как ты думаешь. Я там пальцы гнул, изображая из себя великого дознатчика. Важности на себя нагонял, блистая дедукцией. То есть полностью соответствовал образу удачливого красного командира, считающего себя самым умным. А она сделала вид, что я ее замечательно развел своей хитростью про любовницу бандита. Мол, не выдержала трепетная девичья душа столь мерзкого обвинения и она раскололась. Моментально подкинув слезливую версию про несчастную и обманутую офицерскую дочь. Которую я очень удачно развернул и поддержал.

Комиссар аж остановился:

– Стоп. А на самом деле?

– А на самом деле… Понимаешь, она вообще не волновалось перед покушением. Я ведь внимательно ее реакции отслеживал. Не было там волнения. Напряжение, сосредоточенность – это да. Но не волнение. Не ведет себя так человек с тем нервическим темпераментом, что она потом в палате изображала. Тем более, которая еще буквально пару недель назад была обычной домашней девочкой. – В этом месте, не удержавшись фыркнул. – Ха! Девочкой! Этой крале не менее двадцати пяти. Может, больше. Там и сиськи уже подотвисли, и мимические морщины никак не тянут на малолетку.

Собеседник удивился:

– Ты когда ее общупать-то успел?

– Когда в коляске ехали. Общупал, осмотрел. Заодно забрал дамский пистолетик на подвязке. Что, кстати, тоже намекает… И еще обнаружил весьма характерный мозоль на указательном пальце. Хорошо так загрубевшую. Это означает, что дамочка пострелять любила. Да и само оружие покушения… Ты шмалял из кольта? Нет? Так вот – это довольно тяжелый пистолет, и к нему надо привыкать. Зато калибр такой, что валит практически гарантированно.

Лапин продолжал недоумевать:

– Но зачем тогда все это было? Ну, весь разговор?

Я не стал ему говорить, что чужую ложь с каждым днем чувствую все лучше и лучше. Зачем смущать умы неискушенных людей? Мне и «Чура Пеленовича Сварогова» выше крыши хватило. К чему преумножать? Поэтому бесхитростно ответил:

– Ну а что, надо было прямо там, в лечебнице, из нее сведения выбивать? Ну так народ этого не поймет. Слухи пойдут. Зачем это надо? Да и расслабилась она сейчас. Считает, что навешала нам лапши на уши… э-э-э… ловко обманула. А ее, такую всю тепленькую, через часик чекисты к себе уволокут и начнут там колоть по полной. Студентика-то уже небось вовсю допрашивают.

Комиссар задумался.

– Слушай, ежели она настолько опасная, то вдруг сбежит, пока мы ходим?

– Не сбежит. Там, помимо чекиста, еще двое наших парней осталось. Думаю, если что, втроем с однорукой справятся. Хотя мышцы у нее интересные. Не девичьи. Такое впечатление, что она какой-то борьбой занималась…

* * *

Ночка выдалась бессонная. И если бы не мое участие, то развела бы эта стервь чекистов, словно кроликов. Не умеют они еще работать. Вот практически ни фига не умеют. А так оказалось, что невинная барышня Твердова не столь уж невинна и вовсе даже не Твердова. Настоящие анкетные данные этой фурии – Лидия Прохоровна Грубец. Вдова, двадцати восьми лет. Детей нет (то есть был ребенок, но умер во младенчестве). Сама из мещан. С мая семнадцатого была добровольцем в Кубанском женском ударном батальоне. Нынешнее звание – подпоручик. Служит в контрразведке Всевеликого Войска Донского. Меня «всевеликие» решили шлепнуть, как ответ за уничтожение Дроздовского. Ведь после его смерти подразделение распалось, а офицеры разбрелись кто куда. Большая часть при этом осела у Краснова (я даже не удивился, что эти русофобы друг друга сразу нашли). Вот они и ели плешь, взывая к мести.

Вначале Чура думали исполнить в Ростове, но пока собрались, выяснилось, что батальон убыл в Таганрог. Там, соответственно, его тоже поймать не получилось, поэтому пришлось возвращаться в Ростов. И тут их агент (студент по фамилии Лемако) сообщает, что искомый комбат чуть ли не в одиночку шляется по городу. Грубец вместе с напарником, который впоследствии исполнил роль невезучего извозчика, тут же рванули в Таганрог. Пару дней следили, а потом решили, что пора действовать.

Ну а по результатам получилось взять группу террористов, вскрыть красновскую агентуру в Таганроге (Лемако оказался достаточно осведомленным господином) и выяснить несколько интересных адресов в Ростове. Правда, таганрогские подпольщики частично успели разбежаться (что поделаешь, слухи в небольшом городе быстро расходятся), и, невзирая на то что уже ранним утром их поехали брать, захватили всего пять человек. Зато в Ростове, после телеграфного сообщения, зацепили всех, кого указали. Но я думаю, что один фиг – пустой след. Свеженазначенные сотрудники ЧК, образца восемнадцатого года, это вам не зубры ГУГБ НКВД времен войны. Ни черта у них не получится раскрутить цепочки дальше.

Ну да это их дела. А меня прямо там же, на телеграфе, поймало сообщение, что сегодня, после шестнадцати часов, следует ждать гостей. В том смысле, что Седой прибывает даже раньше назначенного срока.

Глава 8

С Жилиным прикатила масса вооруженного народа. Вначале я даже офигел от количества охраны. Но оказалось, что охраны там как раз не особо много, а основная часть толпы, в количестве пятидесяти человек, это стажеры, отобранные в мой батальон. То есть вначале я подумал, что мне их дают как пополнение, но Чура быстро поправили. Нет, это оказались именно будущие командиры подразделений регулярной Красной Армии, которые, находясь в моем батальоне, должны изнутри прочувствовать все нюансы новых взаимоотношений, принятых среди морпехов. На живом, так сказать, примере. И перенести их в формируемую РККА.

Из этих пятидесяти восемнадцать человек были бывшими офицерами, от прапорщика до капитана. Еще двадцать два происходили из унтеров. Оставшийся десяток (в основном не служивых) являлись личинками комиссаров и переходили под крыло Лапина.

Но это я узнал несколько позже. А поначалу все окрестное начальство встречало председателя ВЦИК на перроне. И там, поручкавшись со всеми, хитро блестящий глазами Седой представил мне своего спутника. Матюшин, судя по приветствиям, его знал и до этого. А я даже сразу как-то и не обратил внимания на этого парня. Единственно отметил, что его усато-бородатая физиономия кого-то смутно напоминает и всё. А тут Иван, с прыгающими чертиками в глазах, сказал:

– Вот, товарищ Арсений, знакомься. Это и есть сам Чур.

Усатый, с большим уважением протягивая руку, представился:

– Михаил. Михаил Васильевич Фрунзеэ, – и добавил: – Очень приятно познакомиться со столь выдающимся человеком.

Я, машинально пожимая ладонь, недоуменно посмотрел на обоих:

– Э-э… не понял. Вы как-то определитесь. Так Арсений или Михаил?

Парень располагающе улыбнулся:

– Арсений – это партийный псевдоним. А родители нарекли Михаилом.

Кивнув, представился в ответ:

– Чур. Но подозреваю, что это тоже псевдоним…

Михаил покачал головой:

– Да, я знаю. Товарищ Жилин рассказывал о вашем ранении. Но будем надеяться, что вы еще вспомните всё.

Угу. Прямо как Шварценеггер в том фильме. Вспомню и моментально устрою революцию на Марсе. Ну да ладно – это все хохмочки. Только вот пока непонятно, зачем Иван сюда этого парня приволок? И с чего бы он представился как Фрунзеэ, а не как Фрунзе? Откуда у этого ухаря сей французский прононс в фамилии взялся? Хотя, возможно, это очередное отличие между нашими мирами? Кто ж его знает?[13]

Ну а потом началась суета. Митинги (уже, честно говоря, утомившие), поздравления и награждения. Седой приволок целый чемодан советских наград и, после консультаций со мною, щедрой рукой распределял ордена и медали. Не обошли никого, а мне досталось даже две. «Знамя» – за рейд с захватом БП, и «Красная звезда»[14], за уничтожение немецкого гарнизона в Дьяково. Ну и как вишенка на торте, весь батальон был награжден почетной грамотой от Советского правительства.

Потом было переформирование взводов, с учетом как стажеров, так и пополнения. В общем, нормально переговорить с Жилиным у нас получилось лишь через два дня. А узнав, зачем он так срочно возжелал встречи, я охренел:

– Чего? Ты это серьезно? Что значит – не пустить противника в Крым? Как ты себе вообще это представляешь?

Устало вытянувший ноги Иван на этот крик души отреагировал странно:

– Почти никак не представляю. Но если немцы вместе со своими подручными австрийскими «сечевыми стрельцами» возьмут Севастополь, то Черноморского флота у нас не останется. В прошлый раз именно так и было. Пришлось самим топить свои корабли. Очень не хочется это делать и в этот раз…

Я же закусил удила:

– И в чем проблема? Затопим. Потом поднимем. А еще лучше не поднимем, а новые построим. Лично для такого дела пару десятков тонн золота выделю.

Седой спокойно возразил:

– Ты своими кладами не раскидывайся. Копейка рубль бережет. Слыхал такое? Постройка – это время. А там, помимо кораблей, еще такие запасы сосредоточены, что если я тебе их перечислю, ты слюной захлебнешься. Да и, в принципе, нам флот в ближайшее время понадобится.

Хм, знает, бродяга, куда бить. Воинские запасы – это серьезно… Только вот насчет флота я недопонял. Зачем он понадобится, тем более в ближайшее время? Спросив об этом, получил интересный ответ:

– Я рассчитывал с Черноморского флота часть кораблей перевести на Балтику. А с Балтийского несколько единиц на Север переправить. Годика эдак через два, когда инфраструктуру там более-менее подготовим…

– Куда?! И зачем?

Глава ВЦИК криво улыбнулся:

– Не зачем, а почему. А на Север это – в Романов-на-Муроме. Тебе это место больше известно как Мурманск.

Я насупился:

– Там что – интервенты ожидаются?

Иван отрицательно качнул головой:

– Это вряд ли. Хотя всякое может быть, и поэтому надо подстраховаться. У нас же Север вообще не прикрыт, а соседушки беспокойные. Пока империя жива была, никто не дергался. Зато сейчас… Вот ты в курсе, что на нашем берегу они тюленей миллионами уничтожали?

– Тюленей?

– Угу. Их самых. Драные потомки викингов – норвежцы – уж очень постарались. И если у нас там хоть небольшого военного флота не будет, то все повторится. А ты говоришь – затопить…

– И что прямо действительно – миллионами? Кстати, чего они так вообще с бедными ластоногими? – я фыркнул. – Личная неприязнь?

Собеседник коротко ответил:

– Бабки. Все как обычно упирается в деньги. Тюлени – это шкуры, мех, мясо, жир. Норги тогда к двум целям стремились. Хапнуть на халяву, а также уничтожить ресурсную базу конкурентов. И потеряли мы там столько, что если брать по деньгам, то несколько флотов отстроить можно. К слову сказать, соседушки тогда настолько постарались, что и в наше время их старание сказывается. То есть спустя почти сто лет…

Подняв руки вверх, я согласился:

– Ладно. Про котиков понял. Но я один черт не представляю, что можно сделать в Крыму. Я когда пленных тряс, попутно и окружающую обстановку узнавал. Так вот – ко входу в Крым готова пятнадцатая дивизия лендвера. Плюс австро-венгерские «сечевые стрельцы». Да будь я жидким Терминатором, у меня быстрее батарейки закончатся, чем я их изничтожу! И вообще, что-то не понимаю – чего вы раньше-то не чесались? Ты сам где был? Или заподпрыгивал, только когда петух жареный клюнул?

Иван моментально озверел:

– Я? Я в коме лежал! А эти мудаки еще в конце семнадцатого заслали в Крым своего «надежного человека», который до последнего, тварь, бодрые рапорты слал! А когда я заподозрил неладное, то выяснилось, что эта сука там тупо сторчался, вообще не владеет обстановкой и ничего не контролирует. Совершенно! Жертва, мля, модного кокаина! Я в прошлом месяце, когда доклад своих ребят получил, озвезденел полностью! Ну и сразу действовать начал. Поэтому сейчас Михаила с собой и притащил.

Я удивился:

– Кстати, зачем?

Седой, остывая, лишь вздохнул:

– Принято решение поставить его командующим Крымским фронтом. Согласования провели. С тамошними товарищами договорились. А это было тяжело. Там такое кубло… эсеры – левые, правые, центристы, анархисты, меньшевики, большевики, националисты… В общем, мрак. А товарищ Арсений вроде как устроил большинство. Ну а ты бы за ним приглядел и помог на первых порах.

Побарабанив пальцами по столу, я спросил:

– И много в Крыму надежных войск? Я имею в виду не сброда, а реально надежных?

– Сложно сказать… Так-то людей хватает. Но там даже те, кто за советскую власть, периодически меж собой грызутся. То есть как в той басне – в товарищах согласья нет. Да ты и сам понимаешь.

Это точно. Понимаю. Красные, так же как и белые, ныне активно меж собой выясняют отношения, разве что без применения тяжелых орудий. И то только потому, что к ним снарядов почти нет.

Жилин при этом продолжал говорить, описывая сложившуюся обстановку, и по мере его рассказа в моей голове стали появляться разные мысли. В конце концов – попытка не пытка. Ну не получится, значит, не получится. Придется флот топить. Но из допросов тех же пленных я сделал вывод, что немцы не особо-то и хотели идти в Крым. Да они, в принципе, и сейчас сильно вперед не рвались, переваривая уже захваченную Польшу с Малороссией и Прибалтикой.

Поначалу, после нашей революции, наверняка у них были мысли триумфально войти в Петроград и там подписать капитуляцию, тем самым выбивая Россию из войны. Но на подступах к Питеру их смогли остановить. А советское правительство сделало финт ушами, переехав в Москву. Тут фрицы и задумались, что делать? Гоняться за правителями дальше, идя до Москвы? Или до Волги? Или до Урала? Кто знает, что эти дикие варвары еще придумают, лишь бы не сдаваться? При этом собственные войска ненадежны. Им осточертела война, и рядовой состав с удовольствием поддается социалистической пропаганде. А коммуникации уже растянуты до предела, и в родном фатерлянде не то чтобы откровенный голод, но ощутимая нехватка продуктов. Тех самых продуктов, которые есть в Польше и Малороссии. Так чего надрываться? Надо быстрее окучивать то, что уже захватили. Тем более что сопротивление русских растет с каждым днем.

Поэтому и с Крымом тянули. Немецкое командование считало, что там слишком много русских войск и потери будут неприемлемо большими. Также они предполагали, что укрепления на Перекопе без тяжелых орудий не взять. Во всяком случае, именно так мне расписывали общую обстановку пленные.

Угу… При этом исторически подкованный Жилин только что рассказал, что эту Сивашскую переправу в нашем времени, еще в конце апреля, захватила дивизия «небратьев», под руководством какого-то полковника Болбочана. Открыв тем самым дорогу немцам.

Но сейчас вся эта дружная компания застряла под Мелитополем, из которого красные ускоренными темпами вывозят в глубь полуострова массу интереснейших вещей, что скопилась в городе. Под термином «интереснейших» я подразумеваю самое разное, включая орудия, самолеты и даже броневики. Да и сама обстановка другая. Брестский мир не был подписан, поэтому УНР (объявившая себя вышедшей из войны стороной) не может вот так взять и выступить на стороне немцев. Опасаются шароварные, что им за это могут предъявить. И даже не ненавистные «москали», а Антанта. Так что немчура еще не в Крыму, и есть шансы удержать их на перешейке. Но даже если и не удержим, то есть другие варианты.

Например, тут почему-то никому не приходило в голову глобально, на всем ее протяжении, портить железную дорогу. Опять-таки – колодцы. Это же старинная забава, изничтожать колодцы в степи перед наступающим врагом. А там посмотрим, как они станут рыть новые для снабжения войск. Да и передвигаться пехом, растягивая коммуникации – тоже весьма интересное занятие. Но чтобы оно стало еще более интересным для врага, я сказал:

– Ладно. Сколько у меня времени есть?

Седой при этих словах даже расцвел. Но был краток:

– Дней десять. Максимум две недели. Потом немцы войдут в Крым, станет поздно.

Я ухмыльнулся:

– Поздно, не поздно… Ты знаешь – я почему-то сразу исхожу из того, что Перекоп удержать не удастся. Вроде такая мощная линия обороны, но судя по всему – то место, наверное, проклято. Ну, как земля под ВАЗом. Даже я (профан в истории) знаю, что этот Перекоп брали все кому не лень. И очень быстро. И немцы, и красные, и опять немцы.

– А что предлагаешь?

Начав рассказывать предварительный план действий, я сразу пояснил, что это именно первые наметки. Но даже для их исполнения мне нужно кое-какое обеспечение. Иван кивнул:

– Все, что в моих силах.

– Ну тогда начнем с раций.

Собеседник удивился:

– С раций? Они же вроде размером с телегу. Да и ненадежны…

Я широко улыбнулся:

– Эх ты! Целый, мля, председатель! Второй человек в партии! А в натуре лох не лучше меня. Хотя я и сам несколько дней назад считал так же. Но так получилось, что сбили мы намедни самолет. Ну, ты знаешь. На митингах про него тоже говорили. Так вот в этом самолете была установлена рация! Благо еще фрицы ничего передать не успели. А когда я начал этому удивляться, то полковник Матвеев, очень удачно находившийся рядом, просветил командира во всем разнообразии ныне используемых средств связи. Ты знаешь – оказывается, еще семь лет назад рации уже ставили на самолеты![15] А в шестнадцатом году было заказано уже под двести станций! Разной мощности. И вес у того же передатчика «Радио-Электрик» всего около двадцати килограммов! При дальности связи почти десять километров! Я, когда это услыхал, себя полным идиотом почувствовал!

Жилин от моей информации несколько опешил и, задумчиво почесывая затылок, признался:

– Вот ведь как… Даже и не задумывался, что такие интересные штуки уже существуют. Думал, все это только к тридцатым годам во что-то нормальное разовьется…

Я скривился:

– Ага. Это только у нас к тридцатым. А во всем мире вояки быстро сообразили, что к чему. И те же немцы прямое этому доказательство. На каждую единицу бронетехники рацию впихнули. Наши же, до начала войны, флажками сигналы подавали. Так что душевно прошу, займись этим вопросом глобально. И чем быстрее, тем лучше. Пока грамотные спецы по миру не разбежались. Что там надо? Людей, фонды и прочее. Дело это достаточно муторное, но уже пускай сейчас начинают изобретать. И нормальные средства связи, и чтобы два раза не ходить, сразу системы РЭБ. Ну а прямо сейчас мне нужны четыре самолетные рации и к ним расчеты радиотелеграфистов в комплекте.

Седой, прекратив делать записи в блокноте, покусывая карандаш, признался:

– Кхм… Не гони лошадей. Тут может быть проблема. Я же о них только что услышал. Так что пока найдут… В общем сразу скажу, что это дело не быстрое. Распоряжения отдам и пинать ежедневно буду, но неизвестно как пойдет. Где их искать – ума не приложу. Может, эти рации вообще куда-нибудь за Урал загнали? – тут он оживился. – Слушай, а может, тебе те, что сейчас в штабе стоят, подойдут? Понятно, что здоровенные, но…

Одним движением брови я обозначил отношение к сему волюнтаризму, и председатель ВЦИК затух. Но почти сразу встрепенулся:

– Кстати, насчет изобретений. Я там тебе, помимо всего прочего, привез триста панцирей Чемерзина. Сто легких и двести тяжелых.

– Это еще что за хрень?

Иван воодушевился:

– Ты же про штурмовые отряды в Отечественную слыхал? Во! Так вот, оказывается, панцири у этой пехоты были как раз слизаны с панциря полковника Чемерзина. Он еще в пятом году изобрел сплав и сделал что-то типа бронежилета. Легкие, весят около двух кило и держат пистолетную пулю практически в упор. Тяжелые – почти пять и не пробиваются из винтовки с пятидесяти шагов[16].

Я усомнился:

– Что-то уж очень фантастически звучит… Два кило… Так не бывает. Тебя где-то обманули.

Седой фыркнул:

– Никакого обмана. Лично читал заключение комиссии. Потом проверил на практике. И сам его теперь ношу. – Увидев мой скептический взгляд, поправился: – Ну не прямо сейчас. В основном, когда на митингах выступаю или на встречи хожу. Легкий, и под курткой вообще незаметен.

Оттопырив губу, я задумался.

– Все равно какой-то гон. Это что же, они – лучше большинства современных броников? Если так, то в чем засада? Почему распространения не получили?

Жилин вздохнул:

– Потому что в том же девятьсот пятом году стоимость комплектов была от полутора до двух тысяч рублей. А индивидуальные, сделанные по мерке фигуры заказчика, до восьми тысяч. Вот и прикинь…

Потрясенный грандиозностью суммы, я поперхнулся:

– Их что – из цельного куска золота вытачивали?

А собеседник невозмутимо произнес:

– Типа того. Платина, серебро, иридий, ванадий и много еще чего. Да и сам процесс плавления хромо-никелевой стали под давлением тоже очень сложен. Поэтому и сделано было чуть меньше пяти тысяч. Ну, так по документам выходит. Мне же удалось обнаружить на складе всего полторы тысячи. Пока остальные не прочухали, я их тут же в свой фонд прибрал. Заодно дал указание этого полковника найти… Ну а ты как – доволен?

Туманно пошевелив кистью, ответил:

– Надо смотреть. Если все, как ты говоришь, то просто замечательно выйдет. У меня еще и пара сотен немецких касок есть. Так что нормально снарядить ребят получится. Но ладно. Вернемся к нашим баранам. Насчет раций я понял. Но вот тебе дальнейшие хотелки: мне еще нужны четыре самолета. Два маленьких, для разведки, и два больших. Как их там? Вроде «Ил» называются?

Настала очередь Жилина ронять окурок:

– «Илов» точно еще нет! Это я тебе гарантию даю! И что значит «больших»?

Я покладисто согласился:

– Может, и не «Ил». Но они точно есть. Четырехмоторные. И именно в России. Я даже плакат с ним видел – здоровенная такая дура.

На секунду задумавшись, Иван выдал:

– Может, ты «Илью Муромца» имеешь в виду. С-22?

– О! Точно! Я же говорил, там что-то с Ильей было связано! Вот таких две штуки надо. Только их придется немного испортить.

– Э-э… зачем?

Собеседник был так удивлен, что пришлось пояснять.

– Думаю, сделать из них эрзац-ганшип. Как бомбардировщики они мне пока не интересны. А вот как летающая пулеметная батарея даже очень. – Оживившись, стал пояснять свою задумку: – Понимаешь, буденновцы целой сотней по фрицевскому разведчику стреляли и не могли попасть. Просто потому, что их этому не учили. И летел он сбоку от них. Да и мои архаровцы, хоть и обученные, его сшибли, лишь когда он прямо над батальонной колонной прошел. То есть сейчас пехотинец просто не сообразит, что в летящий в пятистах метрах самолет упреждение надо брать чуть ли не в целый корпус. Вот и думаю поставить в «Муромца» пару «максимов» с одного борта, и нехай он походные колонны рассеивает, летая по кругу. Ну и панцири эти твои использую для защиты людей. Выдам каждому по две штуки, чтобы не только торс, но и зад был прикрыт.

Седой задумался.

– Ну-у… вариант интересный. Я в этом слабо понимаю, но если ты так говоришь, то попробовать можно. То есть – самолеты будут. Что-то еще надо?

Я кивнул:

– Да. Нужны два броневика с экипажами и шесть трехдюймовых орудий. В принципе, всё. Ах да! К орудиям надо двух спецов-комбатов типа Васильева.

– Кхм, а зачем так много комбатов? И куда ты Васильева дел?

– Александр Михайлович сейчас замкомандира на «Братишке», и отзывать его оттуда считаю не верным. На нашем направлении немчура тоже к наступлению готовится. А так: один комбат-виртуоз у меня есть. При минометах. И еще двоих нужно, потому что собираюсь орудия разделить на две батареи по три трехдюймовки. В случае необходимости их можно сливать в дивизион. Ну а броневики необходимы для непосредственной защиты артиллерии от отрядов вражеской конницы. Вернее, немного не так. Орудия и броневик будут приданы каждому взводу, а потом… Хотя чего сейчас говорить? Я там на месте сам все решу. Но для этого необходимы очень толковые артиллерийские командиры.

М-да… комбатами я озадачил Жилина не менее, чем рациями. Дефицитная профессия. Оружейной обслуги хватает. Вот как раз с кораблей флотилии выделят. Но командиров… Тем более мне ведь не абы какие нужны. Да и специфика подразделения… Ведь так получилось, что хороший арткомандир это нынче завсегда офицер. И нам подойдет далеко не всякий офицер, даже если он и спец в своем деле. Ляпнет что-нибудь не то матросне и всё – уноси готовенького. Но мне клятвенно обещали найти подходящих. Правда, не прямо сейчас. Я было возмутился, но быстро понял, что Жилин людей действительно не рожает, и тут или ждать, или брать кого придется. Да и в конце концов – те артиллеристы, что сейчас дают, они ведь не в первый раз орудие видят? Так что как-нибудь вывернемся.

Потом я поинтересовался положением дел вообще и в частности на Кавказе. А то новости оттуда больно уж непонятные приходили. Седой, вздохнув, сказал, что пока он лежал с ранением, все нормальные варианты были упущены. Солдаты, еще после февральской революции, стали постепенно покидать свои части. А уж после сентября началось повальное дезертирство. Личного состава осталась горстка. Хорошо еще генерал Лебединский согласился в феврале этого года принять комиссара из Петрограда, и они смогли уговорить часть офицеров и солдат продолжать сопротивление. Но один черт, идет постоянное отступление. А основной боевой силой на этом фронте является Армянский добровольческий корпус. Благо что турки не особо напирают, потому как помогать еще и там у нас сил практически нет.

Дела-а-а… Закурив очередную папиросу, я спросил:

– А в Финляндии что? По сводкам, там какие-то добровольцы и латышские стрелки, во главе с «товарищем» Троцким, вовсю геройствуют? Эти-то как туда попали?

Жилин крайне самодовольно надулся, но потом сдулся, потер лицо рукой и сказал:

– Эх, знал бы ты, чего мне это стоило. Сколько времени, нервов и бабок… Но зато теперь наиболее радикальные красные отморозки вовсю режут националистически настроенных финских отморозков. Что, по официальной задумке, должно обеспечить советизацию Финляндии, но в реальности, скорее всего, просто долгую «любовь» между финнами и прибалтами.

Я удивился:

– Что значит «в реальности»? И не понял – «Суоми наш», или как?

Иван лишь рукой махнул и честно ответил:

– Вряд ли. Там французы вякают, да из Швеции и Норвегии толпы добровольцев в помощь финнам прут. Так что, в конце концов, «стрелков» и тамошних революционеров задавят. Но и самой финке, после локальной гражданской войны, переходящей в мясорубку, станет вовсе не до территориальных претензий. Население-то или вырезается, или разбегается. Зато одно можно сказать точно – хрен им, а не Петсамо! Да и от Питера до финской границы будет не менее двухсот – двухсот пятидесяти километров по прямой. Финляндия, как суверенная страна, наверняка состоится, уж больно Антанта за это ратует, но будет несколько поменьше по территории, чем мы с тобой привыкли видеть.

Почесав затылок, я неожиданно вспомнил:

– Слушай, я как-то читал, что там вот эти националисты некоренное гражданское население активно уничтожали. Семьи морских офицеров, да и просто обычных людей.

Седой опять задрал нос:

– Все учтено могучим ураганом. Была разработана операция, и мы вывозим всех желающих в Россию.

– А кто не желает?

Собеседник пожал плечами:

– Тот сам себе злобный буратино. Там ведь, помимо националистов, Троцкий развернулся в лучших своих традициях. Уж очень человек хочет пронести знамя революции в Европу. Поэтому только щепки летят…

Я взволновался:

– Э! А потом его оттуда вышибут и все эти выкрутасы на нас повесят! Ты об этом думал?

Жилин, ткнув меня пальцем, словно дядя Сэм с американского плаката, выдал:

– В корень глядишь! Поэтому сейчас специальная команда там применяет новинку – подготовку полной документации преступлений националистических банд по отношению к мирным жителям. Протоколируют все, ну как ты, с теми ранеными, что немцы убили, сделал. Только еще включая фото- и киносъемку. А лишь кто-то вздумает разевать рот, вот этими материалами рот и заткнем. Ну и заодно также документируются все «подвиги» Льва Давидовича с его орлами. Чтобы при нужде всегда можно было прижать. Не у нас. А так скажем, перед «лицом мировой общественности», если он за бугор лыжи вдруг навострит. Троцкий – жук очень хитрый, но у меня удачно получилось ему мозги запудрить, и теперь у него обратного хода нет. Так что никогда не быть Лейбе наркомом по военным делам. Пока он в Финляндии «геройствует», время уйдет. А потом уже станет поздно дергаться, пытаясь хапнуть власти. Но даже если и начнет, то ледоруб давно запасен…

Несколько ошарашенный столь вопиющим отходом от канонов, я какое-то время помолчал, переваривая ситуацию. Блин… Все-таки Иван глубоко либеральный человек. Столько телодвижений, вместо простой пули в башку. С другой стороны, еще в первый раз, когда я предлагал без затей ликвидировать «политическую проститутку», Жилин отказался, сказав, что Троцкий входит в какие-то его далеко идущие планы. Вот значит, что там за планы были… Настолько прополоскать мозги «Демону Революции», это надо уметь! Такого ни Ленин, ни даже Сталин сделать не смогли. А Седому удалось… Но как это у него вообще вышло? Он что, мля, колдун, что ли?

Тут у меня мысль вильнула в нужную сторону. А ведь так и есть! Именно что колдун, такой же, как и я. Только он здесь дольше трется и подарки Сатихаарли у него развернулись в большей степени. Поэтому спросил прямо:

– Как у тебя это вообще получилось? Возможностями «зеленого гробика» воспользовался?

Жилин сморщился, словно от зубной боли:

– Да чуть не сдох. Два месяца, почти каждый день, с ним под видом совещаний работал. И это я еще его внутренние базовые установки и воззрения почти никак не цеплял! Пару раз чуть не спалился, когда носом кровь идти начинала. Хорошо, отмазывался последствиями ранения. Так что меня теперь совсем больным считают…

Этот ответ меня несколько успокоил, а Седой, невесело усмехнувшись, спросил:

– Что? На себя примеряешь? Зря. Процесс внушения очень долгий и очень муторный. И я сильно сомневаюсь, что на тебя это вообще подействует. Все-таки в одних «гробиках» лежали… Да и незачем мне подобной хренью по отношению к тебе заниматься. Я все-таки целым замдиректора был и в людях разбираюсь. Ты ведь не врал, когда говорил, что власть тебя особо не привлекает. Что там надо быть либо прошаренным трудоголиком с высочайшим скилом интригана, либо кончить, как Коля номер два. А тебе больше интересна техника. И чтобы при этом никто не мешал, так как интриганов и мешальщиков будешь просто отстреливать. В целях недопущения массового геноцида, мы договорились, что каждый станет заниматься своим направлением, и я тебе дам полное прикрытие сверху. Договоренности в силе?

Я улыбнулся:

– В силе. Просто меня твои новые умения несколько напрягли…

Собеседник пробурчал:

– Понятное дело. С другой стороны, я о твоих способностях почти ничего не знаю. И ничего, не напрягаюсь.

– Вот тут, батенька, соврамши. Ты же не идиот, чтобы даже гипотетическую опасность недооценивать. Просто понимаешь, что мы друг другу не конкуренты. В одной упряжке бежим. А прикинь, если бы я оказался либерально настроенным общечеловеком? Истово поклоняющимся светлому граду на холме? Вот было бы «весело»!

Жилин отмахнулся:

– Откуда в Сирии общечеловеки? Это же не офис «Новой газеты». Там стреляют, поэтому подобные не водятся.

Мы, поглядев друг на друга, рассмеялись, и, пользуясь моментом, я решил уточнить:

– Кстати, про кадры. Что там за новый нарком по военным делам нарисовался? Некто Чибисов. Вообще про него раньше не слышал. Что собой представляет?

Седой, посерьезнев, коротко ответил:

– Геннадий Аристархович наш человек. Я его еще в тринадцатом нашел. Тогда же он и в партию вступил. Грамотный, волевой, преданный. – И видно, сообразив, что находится не на заседании партайгеноссе, проталкивая нужную кандидатуру, закруглился: – В общем, еще раз скажу – наш человек. Без закидонов.

Я понимающе кивнул, а собеседник неожиданно вспомнил еще об одном персонаже:

– Слушай, тут мне охрана с утра доложила о каком-то кадре, рвущемся встретиться. Говорит, что с Чуром пришел. Но при этом приехал из Франции. Не просветишь, кто таков и чего ему надо?

Коротко поведав эпопею французского путешественника, я поинтересовался:

– И что думаешь?

Председатель ВЦИК особо не размышлял:

– Чего тут тянуть? Надо людей вытаскивать. В первую очередь тех, кто в Алжире. Вернусь в Москву, дам распоряжение – пусть маршруты продумывают. Денег на это выделим. Ну и с посольством свяжемся. Вопросы зададим – чего это они как рыбы молчали? А то оборзели лягушатники… – Выдав ответ, Иван решил уточнить: – Сам-то какие-то виды на него имеешь?

– Имею. Мне его связи во Франции нужны будут. Не сейчас, позже, но понадобятся. И не только его, а в принципе, какие найду. Нам ведь еще подставных фирм по миру десятки и сотни открывать. А твои фармакологические конторы тут никак замазывать нельзя. Они должны быть вне подозрений. Солидными и респектабельными. Санкции против нас введут, это к бабке не ходи. С обширнейшими «стоп-листами». И к этому времени у нас должны быть готовы обходные пути. Мы же это обсуждали. Вот я и решил начать потихонечку…

* * *

Как обычно, с Жилиным мы просидели до утра. А потом начались гонки со скачками. Распределял стажеров и пополнение по взводам. Отсылал суровых гонцов в Ростов, за обмундированием. Суровых, потому что ребята везли деньги в оплату и были накручены до невозможности. В принципе, форму пошить брался и мой таганрогский деловар, но он не успевал по времени. А в Ростове на фабрике и выкройки есть, да и руку они уже набили. Так что Мелешко оказался в пролете.

Потом занимались пристрелкой десятка винтовок с оптическим прицелом, привезенных Иваном. Оказывается, оптика на винтари уже вовсю производилась, и теперь я в спешке формировал снайперские пары. Позже, уже в узком кругу, проводил испытания глушителей, сделанных собственноручно в таганрогских мастерских. Глушаки были исключительно для наганов и получились типа БраМитов[17], но представляли собой «жалкое подобие левой руки», по сравнению с современными.

Поэтому, как их можно использовать, я пока не представлял, так как звук выстрела, конечно, уменьшался и искажался, только один хрен, звучал как громкий щелчок хлыста. То есть не «пук, пук», словно на дорогих глушителях моего времени, а «ШЛЕП, ШЛЕП», будто я из АК с ПББС[18] шмаляю. Хотя это я так больше с расстройства говорю. Реально получилось несравненно тише, чем с ПББС, но все равно конструкцию еще надо доводить до ума.

Попутно знакомился с приданными мореманами-комендорами и смотрел, какими кораблями батальон будет переправлен в Крым. Точнее, десантными «Эльпидифорами», которые в свое время делались для высадки десанта в Босфоре. Но десант так и не состоялся, а несколько единиц стояли без дела. Вот ими и решено было воспользоваться. Сопровождать нас должны были боевые корабли, и вот на одном из них увидел прелестные компактные пушечки. Увидел и пропал. Я их облизывал и обнюхивал, а ничего не подозревающие хозяева орудий активно поясняли, что это такое.

Мля-я… сорокасемимиллиметровая пушка Гочкиса это вещь! Скорострельность – пятнадцать выстрелов в минуту! Дальность – 4,6 км! Вес всего 450 килограммов! Ну и станок 213 килограммов. То есть встанет на грузовик как родная. Да еще и расчет весь туда же поместится! И гаплык всем немецким броневикам! Я, честно говоря, их очень опасался, так как против того же «железного капута» крупнокалиберный пулемет мог и не сыграть. А я сомневаюсь, что «капут» на фронте в единственном экземпляре катается. Возможно, их в каждой немецкой дивизии штатно по нескольку штук?[19]

Но при этом подозревая, что сию цацу мне просто так не отдадут (тем более что я хотел как минимум две штуки), решил задействовать сторонние силы, в виде Григоращенко, который к этому времени навел хорошие мосты со здешней корабельной братвой. И все получилось! Причем даже проще, чем рассчитывалось. Оказывается, ничего демонтировать не надо было, так как на здешнем складе, после ремонта, находилось аж четыре пушки Гочкиса. При этом пара из них была установлена на колесные лафеты, для возможности боевых действий на суше. И снарядов к ним вполне хватало! Так что, по распоряжению Матюшина, я их и получил. Правда, не все, а лишь две, потому что местные вояки легли грудью на остальные, и по решительности их физиономий было понятно, что биться за них будут даже с легендарным Чуром. Чтобы не портить отношения, настаивать я не стал и оказался совершенно прав, так как в процессе последующих дружеских посиделок мне дали интересную наводку. Крепкий мужик, в бескозырке с надписью «Евстафий», услышав о моих поисках командира батареи, крякнул:

– Да, браток. Толкового комендора найти непросто. Наши-то «драконы»[20] все поразбежались. Ну, кого мы сразу не успели макнуть. А те из братвы, шо с одного орудия хорошо палят, командование цельной батареей не потянут. Для этого наука нужна. – Многозначительно разгладив усы, он продолжил: – Но вот помню, у нас старший лейтенант был – Холмогоров Вадим Саныч. В голове все расчеты за пару секунд делал и поправки, считай, сразу выдавал. «Гебену» в том бою у мыса Сарыч от всей широкой моряцкой души насовал. И к матросикам душевно относился. Лишний раз зуботычины не раздавал. Завсегда объяснял, что непонятно. А вот ежели совсем тупой попадался, тады да – зверел и старался его куда-нить побыстрее перевести. Ну это-то понятно… Но в шестнадцатом его ранило, ногу ниже колена отпилили да списали вчистую. Живет сейчас с матушкой да сеструхой в Таганроге. Мы ему, по старой памяти, нет-нет да продуктов подкинем, а то на пенсион инвалидский сейчас не очень протянешь…

При этом мореман хитро поглядывал на меня, и я принял его намек:

– Знаешь, Серега, если это действительно грамотный специалист, то мне по фигу, есть у него нога или нет. Я ведь и с Матюшиным говорил. Из разговора понял, что на нашем участке артиллеристов мало, и командир любого подразделения скорее на говно изойдет, чем отдаст своего человека. Так что надо искать ничейных. А то, что без ноги – ничего. Главное, чтобы голова была, а придется – и на себе таскать станем. Не переломимся. Тем более что это временно. Мне обещали чуть позже нужных людей прислать.

Кондуктор с «Ефстафия» вздохнул:

– Комендор-то он от бога, но вот революцию человек не принял. Говорит – «власть мерзавцы с прохвостами захватили» Эт он так про Февральскую. А про Сентябрьскую и того хлеще – а теперь, грит, во власть лиходеи пролезли, для которых кровь людская, что водица. И они всех ею умоют. И своих, и чужих. – Сергей снова вздохнул. – Мы его тогда токмо из большого уважения не шлепнули. Поэтому и навещать прекратили. А опосля как-то встретили на улице – худющий, одни глаза хлопают. Вот и стали понемногу продукты заносить да матушке его передавать. Сам бы он не взял. Гордость в нем, вишь ли, играет…

Я, офигевший от верности формулировок, данных старшим лейтенантом обеим революциям, хлопнул себя по колену:

– Все! Беру! – И поясняя мысль, добавил: – Понимаешь, браток, мне фрица бить придется малыми силами. Поэтому каждый человек на счету, и потеря даже одного бойца, это вот такенный шрам на сердце. А этот старлей потери поможет снизить до минимума. Так что на его политическую ориентацию в данный момент можно закрыть глаза. Немцев-то он не любит?

Собеседник ухмыльнулся в усы:

– Вот германцев он точно не переваривает. Токмо попробуй еще одноногого-то убедить на войну итить. Хотя у тебя, товарищ Чур, язык подвешен – ты и мертвого уговоришь. Бывал я на твоих вечерних митингах. Слыхал, как ты все непонятное доступно объясняешь. Кстати, в этом вы с Холмогоровым похожи. Поэтому его и вспомнил сейчас.

Кивнув, я подытожил:

– Вот, ты мне его адресок дай. Схожу, переговорю с инвалидом. Может, и получится чего дельного.

* * *

Этим же вечером я выдвинулся по указанному адресу. От сопровождения охраны удалось отбрыкаться. После покушения Лапин, будь его воля, меня бы по городу пускал исключительно в сопровождении броневика. Но я пресек его поползновения, поэтому на мотоцикл уселись втроем. Кузьма разместился в коляске, а Мага, на которого возлагалась бдение за оставленным на улице транспортным средством (а то ребятня его живо разберет), плюхнулся на багажник.

До нужного места доехали довольно быстро и вскоре уже стояли перед длинным двухэтажным домом из красного кирпича. Вот на первом этаже и находилась квартира Холмогоровых. Вход в парадное был со двора, поэтому, оставив байк на улице (к нему сразу стали стекаться здешние пацаны), мы прошли через ворота, направляясь к подъезду. Правда, по пути были остановлены бдительным дворником, который дополнительно указал нужный адрес и тут же отвлекся на какую-то бабу, тянущую большое корыто к сараям, стоящим в глубине двора. Пройдя по коридору до двери, покрутил механический звонок с выпуклой надписью «Прошу крутить» и на женский голос, осторожно вопросивший: «Кто там?» – ответил:

– Здравствуйте. Мне нужен Вадим Александрович Холмогоров.

Дверь открыла худенькая старушка в накинутом на плечи платке и, удивленно глядя на нас (в основном на ремни портупей с оружием, выдающих в нас действующих вояк), еще раз уточнила:

– Вы к Вадиму? Но зачем?

Из глубины квартиры донеслось:

– Мама, кто там?

После чего что-то упало, мужской голос коротко чертыхнулся, и под стук костыля из комнаты появился мужчина с длинной шевелюрой и в халате до пят. При этом, что характерно, одна рука у него была в кармане этого самого халата. Окинув нас недружелюбным взором, одноногий спросил:

– Кто такие?

Козырнув, мы с комиссаром представились.

Визави, убрав руку из сразу отвисшего кармана (вот ствол там у него, зуб даю), удивился:

– Слыхал я про Чура. Только непонятно, я-то вам зачем понадобился. Хотя чего уж тут – проходите, коль пришли.

В квартире было чисто, поэтому мы, невзирая на причитания старушки: «Да что вы, не надо разуваться! У нас и тапочек нет», скинули сапоги и, шлепая босыми ногами (ну не в портянках же ходить, а насчет носков мы как-то не подумали), двинули за хозяином. Тот уже гордо восседал за круглым столом с застиранной скатеркой и, когда мы уселись, ненавязчиво поинтересовался:

– Так что, господа? Чем обязан?

Переглянувшись с усмехнувшимся комиссаром, я тоже хмыкнул. Пациент своим «господа» явно нас прощупывал, и чтобы долго не рассусоливать, я решил сразу бить в лоб:

– ТОВАРИЩ старший лейтенант, не могли бы вы ответить на вопрос – насколько сложно уже вторым-третьим залпом, с закрытой позиции, накрыть движущуюся механизированную колонну врага с постепенным переносом огня вдоль колонны? А потом быстро перенести огонь на приближающееся конное охранение противника? При этом учитывая, что предварительной пристрелки не было.

Одноногий озадаченно крякнул:

– Кхе… вообще это стандартная задача для любого грамотного офицера. Тут нет никакой сложности. Но офицер, подчеркиваю, должен быть опытным. Скорее, дело будет упираться в подготовку нижних чинов. – После чего, сделав ехидную физиономию, уточнил: – И вы лишь за этим ко мне пришли?

Не обращая внимания на ехидство, я продолжил:

– А вы эту «стандартную задачу» сможете выполнить?

Хозяин безразлично пожал плечами:

– Когда-то мог. Но мне все равно непонятен ваш интерес.

– Интерес мой прост и безыскусен. Сейчас вы днем сидите в будке и занимаетесь ремонтом керосинок, примусов, зонтов, да и вообще всего, что под руку попадется. Имея большую конкуренцию как со стороны мехмастерских, так и со стороны прочих частников. Получая копейки. Выживаете в основном продажей вещей, – я кивнул в сторону стены, на которой остался невыгоревший след от часов или большого барометра. – Мы же хотим предложить вам должность командира батареи в нашем батальоне. С испытательным сроком, потому как если с личным составом не поладите, то нам придется расстаться. Низкий профессионализм тоже категорически не приветствуется и ведет к расставанию. Это кнут. Пряником является ежемесячный оклад в двести пятьдесят рублей[21] и еженедельный дополнительный продуктовый паек красного командира.

Холмогоров чуть не выронил незажженную трубку, которую крутил в руках:

– А вы вообще обратили внимание, что у меня не все конечности в комплекте?

– Естественно. Но это не помеха. Тому же Джону Сильверу это, – указав взглядом на костыль, – вовсе не мешало жить и работать. И еще как работать! Понятно, что Окорок персонаж насквозь литературный, но наверняка взят из обычной жизни. В дополнение скажу – хорошо покажете себя в боях, я буду ходатайствовать о пенсии вам, именно как красному командиру. Обучите троих бойцов до своего уровня, или близко к нему, обеспечу место преподавателя на артиллерийских курсах в столице.

Хозяин, ошарашенно кашлянув, прищурился:

– Мне все это кажется настолько вздорным, что в голове не укладывается. Прийти к одноногому инвалиду и предложить ему идти на войну… Бред какой-то. Я что – последний артиллерист в стране? Почему вы явились именно ко мне? Да и с кем, позвольте спросить, вы воевать собираетесь?

Я кивнул, принимая правомерность вопросов:

– Отвечу по пунктам. Воевать с немцами. Артиллеристов в стране хватает, но все, кто находится в пределах доступности, заняты на своих участках и командуют своими подразделениями. А нас сейчас очень сильно поджимает время. Через месяц необходимые люди будут, но у нас нет этого месяца. К вам появились после слов кондуктора с броненосца «Евстафий» – Сергея Хижняка. Именно он порекомендовал вас как высококлассного профессионала.

Было видно, что слова насчет «профессионала» бальзамом пролились на инвалидную душу, но Холмогоров оказался крепок.

– А насчет моих политических воззрений он вам тоже рассказал?

Тут вступил комиссар:

– А как же! После этого товарищ Чур и решил с вами говорить.

Я добавил:

– Меня заинтересовала ваша общая оценка произошедшего в России и дальнейший прогноз ситуации в целом. Что говорит о трезвом мышлении и аналитическом складе ума. Да и вообще…

Как-то неожиданно меня вдруг поперло, и я высказался и о белых, и о красных, и о серо-буро-малиновых. Офицеров, отсиживающихся у Деникина, в то время, когда мы для войны с немцами инвалидные сусеки скребем, тоже припомнил добрым тихим словом. Отдельно прошелся по «мудрым» советским вождям. Кузьма, привычный к моим вывертам, лишь тихо улыбался, зато Холмогоров находился в стадии полного охренения. Ну никак у старшего лейтенанта не вязалась наша форма и содержание. Он открывал и закрывал рот, порываясь что-то сказать, комкал скатерть и в конце не выдержал:

– Позвольте, а вы действительно Чур? Тот, которого все газеты называют лучшим красным командиром? Пламенным борцом за власть Советов и дело революции? В честь которого митинги проводятся и, как я уже слышал, детей называют?

Новость насчет детей меня удивила, но, не подавая вида, я лишь хмыкнул и, достав документы, протянул их для ознакомления.

Хозяин, возвращая бумаги, ошарашенно произнес:

– И вправду – Чур. А вас в ваших же словах ничего не смущает? Я ведь и за газетами следил, и программы всех этих революционеров читал… Вы как-то сильно выбиваетесь из образа борца за «правое дело».

– Ничуть. Просто ситуация с сентября семнадцатого меняется с каждым днем, и радикально настроенных кровожадных персонажей во власти становится все меньше и меньше. Вот комиссар не даст соврать.

Лапин кивнул и, неожиданно уже для меня, выдал на-гора краткую выдержку программы жилинцев. Это убило летеху наповал. Какое-то время он переваривал информацию, но потом, отморозившись, стал засыпать нас вопросами. Минут через сорок, утолив первое любопытство, угомонился и, пробормотав: «Похоже, я катастрофически сильно отстал от жизни», поднял на нас глаза:

– Потрясающе… Значит, не все потеряно? Есть еще надежда? – и тихо добавил: – Неужели даже я вам настолько нужен? Вот такой – безногий калека?

Я кивнул:

– Надежда есть всегда. И мы будем делать все, чтобы будущее стало таким, каким видим его мы, а не как грезят разные «лиходеи». И нужны нам все. Переделка страны, она огромных сил потребует. Ну а сейчас, пока война и что касается конкретно вас, то – да. Нужны. Не то чтобы край, но ваше участие позволит сохранить жизни моих ребят. Это дорогого стоит. Поэтому с вами разговариваю, соблазняя разными плюшками. Ну и добавлю – остановка немцев на том направлении позволит сохранить российский Черноморский флот.

Холмогоров аж привстал:

– Постойте! Так вы что – в Севастополь идете?

– В Крым. А там уж как получится…

Парень окончательно встал и, придерживаясь рукой за стол, выпрямился:

– Я с вами! Что для этого надо делать?

Улыбнувшись, я ответил:

– Для начала привести себя в порядок. А то вы своей гривой напоминаете сельского батюшку. – И, выкладывая на стол купюры, продолжил: – Здесь аванс. Можете сразу оставить его в семье. Еще, в прихожей стоит вещмешок с продуктами. Это паек. Тоже можно оставить дома. Ну а завтра, к одиннадцати часам утра, за вами придет транспорт и отвезет в наше расположение. Там уже предметно поговорим. Ну и познакомим вас с личным составом. Кстати, я подозреваю, что большинство из них вам и так знакомы. Эти братишки в основном комендоры с флотилии. А сейчас, если уж вы решились, то – счастливо оставаться, товарищ старший лейтенант! У нас еще дела на сегодня запланированы.

А когда уже шли к мотоциклу, довольный Кузьма заметил:

– Ты обратил внимание, насколько быстро Холмогоров воспринял нашу платформу? Платформу жилинцев? – И хитро глянув на меня, добавил: – Только я немного сомневаюсь – это учение у нас настолько верное, или голодная жизнь так на старшего лейтенанта повлияла? Как считаешь?

Я фыркнул:

– Именно поэтому мы всегда ратуем за комплексный подход. И правильная пропаганда, вкупе с парой банок тушенки, зачастую значит гораздо больше, чем просто правильная пропаганда. Так что не забивай голову. Главное, что сейчас, в самый нужный момент, человек с нами, а дальше – время покажет…

Глава 9

В Крыму творился полный пипец. Нет, немцев там не было. Пипец происходил сам по себе, так как аборигены отлично справлялись без всякого постороннего вмешательства. И его последствия мы ощутили практически сразу же после высадки. Жилин как мог расписал прелести тамошней политической жизни, только вот его слова совершенно не передавали реальности момента. В общем, что сказать? Советской власти в Крыму было не больше, чем в дальнем кишлаке горного Бадахшана году эдак в девяносто втором.

Хотя, честно говоря, такая обстановка была по всей стране. Просто здесь мне это бросилось в глаза наиболее зримо. Ну вот сами посудите: начиналось все чинно-благородно – в ноябре семнадцатого прошли выборы во Всероссийское Учредительное собрание. Там места уверенно взяли социал-революционеры и анархисты. Вроде вот она, легитимная власть. Так? Хрена лысого! Свежеизбранные депутаты только начали принимать решения, как моментально перегрызлись между собой. Консенсус у них никак не ловился, несмотря на общие левые взгляды. Но это еще ничего – обычный рабочий процесс.

Гораздо интереснее стало, когда их с трудом утвержденные указания пошли в народ. Разумеется, тут же нашлись недовольные решениями этой власти. И я вовсе не говорю про офицеров, буржуев и прочих монархистов. Этих не устраивало вообще все, поэтому мнением «бывших» никто не интересовался. Но недовольными оказались прочие революционеры, и началась политическая борьба. Мало того что официально выбранные делились на непримиримые группы и группировки внутри себя, так еще и не вошедшие во власть партии принялись активно мутить воду. В конечном итоге приключился полный раздрай, и появилось аж три центра, считающие себя самыми легитимными. Это Совет народных представителей – те, которым в основном не нравились большевики. Курултай крымскотатарского народа – этим не нравился никто, кроме крымских татар, и они топили за отделение Крыма от России. Ну и Военно-революционный комитет, в котором шишку держали те, кто вроде как за советскую власть. Но с некоторыми местечковыми нюансами.

Столь дивное разнообразие не могло существовать мирно, и постепенно, по нарастающей, в Крыму началась рубка. А если сюда добавить почти три тысячи бывших офицеров, а также массу агентов от УНР, страстно желающих заполучить флот и прицепом включить Крым в территорию этой самой УНР, то стало вообще весело.

В столице (тогда еще в Питере) почесали репу и решили для усиления послать туда надежного и проверенного товарища. Некоего Слуцкого Антона Иосифовича. Не одного, а с замечательным балтийским матросом по фамилии Наливайко, в виде поддержки. Но хлипкий «надежный товарищ» умудрился заболеть воспалением легких накануне отъезда. Поэтому бравый моряк поехал один.

Братки черноморцы встретили братка балтийца как родного. Ну и пошла жара. В принципе, черноморцы себя и так не особо сдерживали, устроив в канун Нового года, для офицерства, «еремеевские ночи». Но потом, на время, подзатихли. А приезд Наливайко вновь всколыхнул матросню. Мешая просто водку с «балтийским чаем»[22], братва лихо проводила экспроприации на всей территории полуострова. Экспроприируемые от столь широкого размаха охре нели. А СНП с Курултаем решили этим охренением воспользоваться, начав выступления против советской власти. При этом очень рассчитывая на помощь со стороны как немцев, так и УНР. Матросы, которых в Крыму было около сорока тысяч, это приняли как вызов (тем более немцев пока видно не было) и прошлись по «контрреволюционерам» со всей молодецкой страстью. А чего бы не пройтись, когда даже просто численно они крыли всех, словно бык овцу.

И все бы хорошо, но при этом флотские (да и сухопутные) еще активно грабили и разлагались. Что в итоге получилось, коротко описал человек Жилина, выяснявший там обстановку: «На данный момент в Крыму армии нет. Есть банда мародеров, подчиняющаяся только своим главарям»[23].

И вот в этот «цветник» прибыл наш отдельный батальон морской пехоты. Поддерживало меня лишь одно – жизненный опыт, который говорил, что в природе не может быть такого, чтобы в одном месте собралось сорок тысяч полных мудаков. В конце концов, это ведь не пароход с проститутками из анекдота? То есть буйных отморозков с подпевалами там будет хорошо, если тысячи две. А остальные вполне вменяемые люди, которые, повинуясь стадному инстинкту, просто следуют за вожаками. Вот и будем нормальных приводить в чувство. А ненормальных… ну, тут уж как придется. Если чел берега потерял, то кто ему доктор?

Судьбоносная встреча с представителем местных «паханов» состоялась на четвертые сутки пребывания батальона в Севастополе. Дни выдались просто сумасшедшие, поэтому совещания, переговоры и договоры шли с утра до вечера. Фрунзе работал по своей линии, комиссар, с толпой помощников, гнал митинги с пояснениями в режиме нон-стоп. Остальные тоже не сидели без дела. Поэтому выйдя с Буденным с очередного скандального собрания, я даже не сразу понял, что некто в форменке обращается к нам. Вернее, к Семену.

Матрозен, с парой кентов, стоя перед толпой поддержки человек в двадцать, громко заявил:

– Ось, гляньте! Вправду баяли – даже казачня сюда притащилась. Душители народные окрас задумали сменить! Но ничо! От нашего глаза ни одна лампасная гнида не сховается! Ты что, усатый, думаешь, звезду нацепил и сразу – всё? Забудем, как вы нас нагайками полосовали?

Дружок так же громко подхватил:

– Дык, они навродь завсегда с гнильцой были. А энти даже офицеришку с собой притащили. «Дракона» одноногого. Видать, хочут, чтоб мы ему вторую ходилку оторвали.

Наезд был совершенно тупой и какой-то бессмысленный. Хотя и предполагалось, что здешние неформальные шишки «народных масс», видя, что появился некто серьезный и могущий приструнить власть здешней вольницы, не будут сидеть сложа руки. Их посыльных разведчиков-агитаторов уже два раза гоняли на х**ах в батальоне. Еще разок отметились приданные нам буденновцы. Вот теперь они решили прощупать на «слабо́» непосредственно командование. Моряков тут все «сухопутные» боялись, и поэтому в подобных случаях всегда старались сгладить углы, уступая требованиям и не обращая внимания на наезды. Поэтому пока все идет по накатанной ими схеме.

Но здесь и сейчас уступать никак нельзя. Это невосстановимая потеря лица. На Чура-то эти ухари вроде никак не наезжают. Только на совершенно незнакомого им Буденного. Хитренько действуют, исподволь разделяя нас. Но сами смотрят на мое поведение – позволю я опустить своего человека или как? И вообще, что буду делать?

Тем более постепенно морской народ на площадь стал прибывать, с интересом прислушиваясь к словам провокатора и с не меньшим интересом поглядывая на нас. Как поведут себя новенькие – утрутся сразу или ругаться начнут, взывая к сознательности и давя на совесть?

Вот только я не собирался ни взывать, ни давить. Демонстративно ощерившись в кривой ухмылке, расстегнул ремень с портупеей, скинул китель и, передавая все стоящему за спиной Маге, громко произнес:

– Смотри, Семен. Вот этот, судя по всему, здешний х**. А те двое, по бокам, это его яйца. Бывает два типа яиц – здоровые, смелые яйца, и маленькие, педерастичные яйчишки. – С этими словами я, сойдя с крыльца, направился к толпе, несколько сожалея, что расстояние не позволяет выдать этим хмырям весь монолог Тонни[24]. Из-за этого пришлось его сильно сократить. – И теперь эти яйчишки постепенно сморщиваются, и х** опадает. Знаешь, почему?

Идущий следом Буденный (который так же демонстративно скинул оружие) не сплоховал, громко спросив:

– Почему?

– Потому что за базар надо отвечать, и эти вялые, сифилитичные гениталии сейчас пожалеют, что не родились бабой!

К слову сказать, что заводила, несмотря на некоторую оторопь, не стал дожидаться, когда мы подойдем в упор, а начал действовать раньше и со словами:

– Урою падлу! – бросился на меня.

Я тоже немного ускорился, и буквально через секунду буйный мореман, получив сокрушительный удар в ломкую челюсть, опал. Парочка его друзей не стояла на месте, поэтому на следующем шаге таким же макаром на брусчатку осел второй. А третьего приголубил Семен. Буденный, он хоть и небольшого роста, но силы в нем как в хорошем тракторе, да и удар – словно лошадь лягнула. Вот и получилось так, что, не сбавляя шага, мы срубили главаря с его подручными и направились к группе поддержки, стоящей метрах в десяти за ними. Пока шли, я опять-таки не молчал:

– Ну, а вы что? Так и будете глазки строить, или поговорим по-мужски?

Вызов был моментально принят, и на нас наскочили человек восемь. Остальные сразу не полезли лишь потому, что только помешали бы.

Вот теперь пришлось покрутиться. В основном я смотрел, чтобы никто из матросни не достал чего-нибудь колюще-режущего, ну и чтобы не прибить кого-то ненароком. Смерти нам сейчас вообще не нужны. А стрельбы со стороны противника не опасался. Именно поэтому мы столь демонстративно и сняли оружие. Ведь среди матросов драки с разборками не редкость. Нормальный вариант, и использовать в нем оружие считается настолько не комильфо, что не поймут свои же. А на случай совершенно непредвиденного развития ситуации – пятеро наших автоматчиков на крыльце и парочка с ручными пулеметами на чердаке клювом щелкать не станут. Но вот этого совершенно не хотелось бы, и пока (тьфу-тьфу-тьфу) все идет, как планировалось.

Ну не думаете же вы в самом деле, что мы с Буденным, словно два дебила, бросились махаться с толпой чисто на эмоциях? Нет, нам еще вчера доложили (а я говорил, что нормальных людей здесь гораздо больше) о готовящейся провокации. Вот мы и прикинули свои возможные действия. Арестовать провокаторов? Но что им предъявлять? Тем более что через полчаса после ареста к месту их узилища заявится толпа в несколько сотен вооруженных морячков и потребует выпустить товарищей (что, кстати, неоднократно уже происходило еще в прошлом году). Взывать к революционной сознательности? Так они этого и ждут, чтобы вступить в перепалку с переходом на личности. Судя по всему, послушав нашего комиссара, эта братия поняла, что аргументированно на нас наехать не получится. Да и личный состав целыми экипажами склоняется на нашу сторону. Вот эти ухари и нацелилась, не затягивая, переходить к оскорблениям, с целью подрыва авторитета нового командования. Ведь, по их задумке, что им приехавшие сделать могут? Да ничего. Только обтекать.

Поэтому нами было принято решение – сразу ломать сложившиеся стереотипы и жестко ставить себя. Так, как никто еще до этого не делал. Было бы время (хотя бы месяц), мы действовали по-другому. Но времени у нас не было, потому пришлось воспользоваться истинно народными способами.

Поначалу наши ребята были против. Тот же Фрунзеэ, не привычный к подобным экзерсисам, после длинного перечня своих контраргументов, устал и лишь рот вхолостую открывал, пытаясь донести до нас всю абсурдность и опасность замысла. Но Семен просто взял и махом согнул в узел кусок дюймовой трубы, а я посоветовал Лапину вспомнить, что собой представляет Чур в драке. В общем, убедили соратников и теперь выполняем задуманное.

А тем временем, крутясь юлой, подпрыгивая и припадая к самой земле (все это под восторженный свист, вопли и улюлюканье зрителей из «нейтральной матросни», окруживших нас плотным кругом), я уложил восьмого. Семен тоже времени зря не терял – на его счету было три лежащих противника. Но чувствуя, что казак выдыхается (в драке дыхание сбивается очень быстро, а силы расходуются так, словно вагоны разгружаешь), я резко отпихнул очередного сунувшегося под удар морячка, рявкнув:

– Ша, барбосики!

Так как до этого даже не матерился, то оставшиеся супостаты от моего вопля притормозили атакующий рывок, позволив продолжить:

– Вас тут всего девять осталось. И уложим мы вас в минуту. А кто потом это говно в госпиталь потащит? – жест в сторону лежащих тел. – Уж точно не мы. Так что собирайте своих друзей и волоките в больничку. Не доводите до греха, а то вон Семен Михайлович мордой покраснел. А я его знаю – это значит, в раж вошел и теперь сдерживаться не станет – будет просто убивать. Сейчас-то он вас, словно папаша нерадивых сынов, учил. Но терпение у человека кончилось, и он превратился в злобного дядьку, которому по фигу ваша жизнь.

Отдышавшийся Буденный согласно рыкнул, показав в оскале испачканные кровью зубы (губу ему разбили), и противники впечатлились.

Нет, они были готовы рубиться до конца, так как морские просто так из драки не уходят. Но здесь все было против них. Быстрота расправы (драка длилась менее пары минут), резко отрицательное отношение остальных зрителей и моя лучившаяся бодрой радостью физиономия. Поэтому провокаторы вступили в переговоры. Один из них, крепыш среднего роста со злыми глазами, уточнил:

– Так робяты чо – живы?

Я пожал плечами:

– Сказано же, что учили вас вежеству по-батьковски. Так что живы. Поломаны малость, да вот у тех четверых, – кивнув в сторону тел, которых вырубал ударами в голову, – мозги стряслись. Поэтому, как очухаются, блевать станут, будто после сильной контузии. Ну а остальным – кашкой питаться, пока челюсти не срастутся.

Зрители со смаком комментировали мои слова, а мы, повернувшись, пошли сквозь расступающуюся толпу к своим ребятам. Но дошли лишь до высокого крыльца, потому что, отвечая по пути на какие-то вопросы и подначки, остановились, и уже минут через пять действо вылилось в импровизированный митинг.

Я уже несколько приноровился орать, не срывая горло, поэтому продлился он почти час. Вообще, народ в Крыму газеты читал. Читал он и о достижениях первого отдельного батальона морской пехоты. Но эти достижения были таковы и расписывались настолько ярко, что часть людей в них просто не верила. Слишком фантастически все звучало. Зато теперь, после банальной драки, уверовали все. В принципе, кто такие матросы? Это те же дети, только с большими х**ами. И вот сейчас на глазах этих «детей» два обычных человека, не особо вспотев, уделали толпу противников. Играючи. Произошедшее было настолько необычным (особенно всех добили спокойные слова насчет отеческого поучения), что зрители обалдели.

И, разумеется, немалую роль сыграла моя тельняшка. Ага – именно вот это нательное белье в полосочку. Если бы мы оба были в казачьей или простой пехотной форме, то, невзирая на первоначальное благожелательное отношение, «соленые» зрители могли бы и вступиться за своих. У них ведь разделение очень четкое идет – моряки и все остальные. Вот завопил бы кто на инстинктах: «Полундра, наших бьют!», и неизвестно, чем бы кончилось. А так народ знает, что я из морпехов. Народ видит родной тельник. Инстинкты молчат, так как вроде происходит обычное выяснение отношений между своими. Ну, правда, не совсем обычное, потому что «на кулачках» бьется не свой брат-кочегар или марсовой, а тот самый командир, о котором лишь в новостных выпусках читали. Да еще как бьется!

Моментально был сделан вывод, что слухи, газеты и прибывшие с батальоном комиссары ничего не преувеличивали, рассказывая о Чуре и боевом пути подразделения. Толпа прониклась, поэтому посыпались уточняющие вопросы. Пришлось отвечать – да, почти без потерь мы разгромили дроздовцев. Да – малыми силами захватывали города. Да – отбили и угнали немецкий бронепоезд. Да – сшибаем с неба самолеты и противников уничтожаем не меньше, чем эскадронами (тут несколько прибрехал, но кто ж проверит?). Да – ликвидируем вражеские батареи вместе с личным составом и поездами, на которых они едут. Да – в батальон добровольцев принимаем. Но! В моей части царит железная дисциплина! Та дисциплина, что прописана в требованиях к бойцу Красной Армии. Именно за счет нее и получается добиваться столь ошеломляющих успехов. А из этого следует уже все остальное – и усиленный паек с повышенным денежным содержанием, и ордена с медалями от советской власти, и всероссийская слава. В общем, разорялся целый час, до тех пор, пока дежурный не позвал к телефону. Горло уже саднило, поэтому, посоветовав напоследок почаще посещать митинги, проводимые Лапиным, удалось закруглить это сборище.

* * *

На следующий день словно рухнула стена отчуждения. Оно как-то совпало – и усилия Фрунзеэ, и работа комиссаров, и наше сольное выступление. Началось формирование флотских боевых отрядов. В моем же батальоне мелким ситом просеивали толпы добровольцев, выбирая наиболее подходящих. Я в этом лишь краем участвовал, занимаясь решением интересной задачи, связанной с артиллерией. Ну как артиллерией – просто почему-то никто из местных не додумался ставить орудия на железнодорожные платформы и таскать их до нужного места паровозом. По слухам, еще во время русско-японской нечто подобное делали, только вот к этому времени забыли.

Ну а я напомнил, тем более что орудия здесь были. И артиллеристов хватало. Правда вот командования к ним не было. Ну да ничего – даже если они просто в сторону противника несколько снарядов кинут, это снизит темп наступления. Ну а если уж вдруг попадать начнут, тут просто слов не будет. Единственно, Холмогоров самое вкусное зарубил. То есть, когда я нацелился на 152-мм корабельные орудия Канэ, старший лейтенант (оставивший костыль дома, а вместо него ходивший на протезе и с тростью) пояснил, что при выстреле платформа, скорее всего, опрокинется. Особенно если стрелять не по ходу движения, а в бок. Максимум, что можно воткнуть, это 120 мм. И то – надо проводить испытания, перед этим солидно усилив саму платформу. Но не успели мы толком заняться столь увлекательным делом, как пришло сообщение о скором прибытии самолетов. Поэтому пришлось бросать все и ехать на аэродром.

* * *

Глядя, как два «Ильи Муромца» по очереди заходят на посадку, я лишь выругался сквозь зубы. А все потому, что одним тянулась струйка дыма и винт одного из двигателей не крутился. Удивленный Лапин, вглядываясь из-под ладони на летящих гигантов, удивленно повернулся ко мне:

– Не понял. Он там что, горит?

Сплюнув, я мрачно ответил:

– Не совсем. Но вот как сядет, так и загорится. – После чего заорал трущимся на летном поле Качинского аэродрома людям: – Эй, готовьте ведра с водой! И вон ту бочку на колесах сразу цепляйте! Воды может много понадобиться!

Но народ тут был подготовленный, поэтому сам понимал, что надо делать. Пусть летуны-офицеры, вместе со своими самолетами, к этому времени практически все разбежались, но вот техников и прочей наземной обслуги вполне хватало. Поэтому справились быстро. А я, глядя на общую суету, мысленно погладил себя по голове. Вот как знал! Дело в том, что в Таганроге, на заводе «Руссо-Балта», собирались делать эти самые С-22. И почти собрали две штуки. Но в конце февраля этого года на заводе случился пожар, в котором недостроенные самолеты и сгорели. При этом не установленные еще на технику двигатели находились на складе. Где я их и нашел. Новенькие, в заводской упаковке отечественные РБВЗ-6, по сто пятьдесят лошадок каждый. Но почему-то семь штук. Куда делся восьмой, никто не знал. Даже быстрое расследование ничего не дало. Но и семь двигателей оказались словно манна небесная. Поэтому, не особо раздумывая, я их забрал с собой. И вот теперь, похоже, моя предусмотрительность пригодится.

Дождавшись, пока бравые огнеборцы ликвидируют возгорание, я подошел к самолету. Да-а… на плакате он смотрелся несколько миниатюрнее. А тут махина с размахом крыльев, сравнимым с АН-24. Здоровенная лайба. Сюда не два «максимки» впихнуть можно, а побольше. С другой стороны, меня даже сомнения взяли – нужно ли? У него и так во все стороны торчали пулеметные стволы. Вот, не менее десятка![25]

Угу… теперь бы еще сообразить, как всю эту красоту перетащить на один борт. Или ничего не надо перетаскивать? Просто заменить ручники (толстые стволы «льюисов» я приметил особо) на станковые? Сколько там выйдет? Ну… четыре штуки получится. И забронировать места стрелков и пилота. Да хоть обычным котельным железом, миллиметра два. Учитывая, что на людях еще будут панцири – хватит выше крыши. Обстрел с земли в этом случае скорее движки повредит, чем экипаж.

Кстати, насчет горевшего двигателя. Оказалось, что там ничего особо страшного не произошло. Перетерся бензопровод, и бензин, попав на горячую головку, загорелся. Но подачу горючего тут же перекрыли, двигатель остановили, и в воздухе мы наблюдали лишь последствия произошедшего.

Ну а я вместе с прибывшими командирами экипажей полез осматривать самолеты. По мере обнюхивания, общупывания и постукивания военлеты Данилов и Матушевский (как мне представились эти парни) давали пояснения с рекомендациями. Из этих пояснений я понял, что блиндировать борт только с одной стороны, конечно, можно, но им будет несколько неудобно вести самолет из-за нарушения центровки. Да и вообще, в этом особого смысла нет. Проще из этого же металла организовать по три стрелковых места с каждой стороны. Так же прикрыть самих пилотов снизу и с боков. Ну и очень желательно дополнительно забронировать бензобаки.

В общем, облазив аэропланы (особо поразившись круглым автомобильным баранкам вместо штурвалов и огромным обзорным окнам) и сделав в блокноте отметки о необходимых изменениях, отправился звонить Михайловскому. Просто именно сейчас до меня вдруг дошла мысль, что все может оказаться не так хорошо, как задумывалось. И дело даже не в том, куда мы поставим пулеметы, а в самих пулеметчиках. Вот как бы помягче сказать… В общем, люди в этом времени об аэропланах слыхали. Некоторые их даже видели. Но летали лишь летчики да бортстрелки. Для остальных подняться в воздуси было сродни немыслимому. Это как для людей моего времени в космос слетать. А теперь представим, что внутрь «Ильи» запихнем орлов Михайловского. И они сразу впадают в ступор. Кто-то начнет блевать из-за того, что укачивает, кто-то от страха высоты впадет в неконтролируемую панику. И что? Да, в общем-то, и все, потому что в таком состоянии бойцам будет не до выполнения задачи.

От осознания проблемы на какое-то время завис, но потом взял себя в руки. Блин! Чего я туплю? Нафиг нужны земные стрелки, когда есть воздушные! Пусть их меньше, чем рассчитывалось, исходя из увиденного количества пулеметов, натыканных в «Муромце». И квалификация неизвестна. Но неужели не получится отобрать хотя бы троих для моего дела? Я ведь с переполоха уже был даже согласен на то, чтобы самолеты действовали не парой, а по одному.

Чтобы долго не рассусоливать, приказал вести экипажи в учебный класс. Все-таки здесь целая летная школа была, поэтому помещений с досками и мелом хватало. И к слову сказать, судя по тому, как прилетевшие здоровались со встречающими, они друг с другом знакомы. Может, мои летуны тут когда-то и учились. Было бы неплохо, так как работать станет легче. Или тяжелее? Ведь кто его знает, какие раньше были взаимоотношения между офицерами-пилотами и наземным персоналом? Хотя вряд ли плохие, так как видимое мною общение было вполне доброжелательным.

Под эти мысли времени не терял, разрисовывая на доске свою задумку, обозначив самолетик, атакующий вражьи войска, и тянущиеся от него пунктиры пуль. Пока рисовал, очередной раз сожалел о малом количестве стрелков. Ведь экипаж «Муромца» состоял из пилота-капитана, второго пилота, пилота-штурмана и механика. А пулеметчиков как таковых было всего четверо. Двойное количество пулеметов при этом объяснялось просто – во время атаки вражеских истребителей бортстрелки бегали от точки к точке. Ну в самом деле, не таскать же оружие с собой, при атаке с другого направления?

Как раз к окончанию моих художеств в помещение зашли экипажи. Я предложил садиться и сообщил:

– Товарищи, я вам уже вкратце рассказал о предстоящей задаче. Но жизнь, мля, внесла свои суровые коррективы. До меня слишком поздно дошло – нет никакой гарантии, что наши земные пулеметчики, поднявшись в воздух, не впадут в панику. Понятно, что человек ко всему привыкает, но этого времени у нас нет. Да и горючего, чтобы их катать до появления иммунитета, не так много. Поэтому я обращаюсь к вашим бортстрелкам – у вас есть навыки обстрела наземных целей? Хотя стоп – откуда они у вас возьмутся? Спрошу по-другому – на сколько вы сами себя оцениваете? Хватит ли вам навыков в том случае, если самолет будет ходить по кругу радиусом метров пятьсот, качественно поражать наземные цели?

Парни начали переглядываться, а потом поднялся Данилов:

– Товарищ Чур, сейчас об этом говорить преждевременно. Как вы верно заметили, такого опыта у нас нет. Да и ни у кого его нет. Ведь ваша идея выходит вообще за все рамки известной нам стратегии применения летательных аппаратов.

Летун задумался, подбирая слова, а я его не подгонял. Ну да. До того, чтобы использовать самолет как штурмовик, еще никто не додумался. Тем более сейчас речь идет даже не о штурмовике, а о ганшипе. То есть об очень узкой нише применения, возможной только в том случае, когда противник не обучен борьбе с авиацией и у него отсутствуют нормальные средства зенитной обороны.

А парень тем временем продолжил:

– Так что тут лишь практические испытания покажут. Надо сделать мишенное поле и совершить несколько пробных вылетов. Но я думаю, что наши товарищи не подведут. Если уж они по аэропланам попадали, то мимо целей на земле точно не промахнутся. А в их умениях вы даже не сомневайтесь, ведь эти люди прошли тщательнейший отбор среди обычных пулеметчиков. В авиацию брали только лучших. И без бахвальства скажу, что каждый из моих подчиненных роспись одной очередью поставить сможет!

Хм… про это я даже не подумал. В смысле – про отбор. И по логике, получается, что сейчас передо мною стоят специалисты уровня парней Михайловского. Те тоже, показывая умения работы с пулеметом, крестики и круги на стене выписывали. Ладно, посмотрим на этих виртуозов в деле. Но комментировать ничего не стал, лишь кивнул:

– Добро. Мишени сделают и установят уже сегодня. Они будут изображать немецкую ротную колонну на марше. Горючего у нас пока хватает. Патроны вам подвезут. Также доставят панцири Чемерзина. Поэтому с завтрашнего дня приступайте к тренировкам. Далее… – Достав из планшетки карту, я развернул ее на столе. – Командиры экипажей и штурманы, подойдите сюда. Вот видите, как железка от Симферополя идет? Поэтому где-то вот здесь и здесь необходимо будет создать аэродромы подскока. Туда будут завезены боеприпасы, горючее и наиболее необходимые расходники. Выставлена охрана.

Матушевский, удивленно переспросил:

– Аэродромы подскока?

Я кивнул:

– Они самые. Временные места базирования, расположенные в непосредственной близости от предстоящего театра боевых действий. Не думали же вы к Армянскому Базару[26] летать от Севастополя? Так никакой горючки не напасешься. Да и со связью могут возникнуть проблемы. А так – на каждом аэродроме будет взвод охраны, который и вас, и самолеты, и техперсонал прикроет.

Данилов нанес точки на свою карту и поинтересовался:

– Кто будет подготавливать поле к нашему прилету? Ну и все остальное для нормальной работы?

Я лишь развел руками:

– Кто лучше вас знает, что именно нужно? Никто. Так что – сами. Все сами. Правда, сейчас там работают летные специалисты, но последнее слово все равно за вами. Поэтому можете воспользоваться частью личного состава Качинской школы. В том смысле, что можете взять с собой необходимое количество специалистов. Еще будет придано два взвода моряков-черноморцев.

Летун скептически глянул на меня:

– Черноморцев?

– Их самых. Вы не беспокойтесь. Вполне нормальные ребята. – Глянув на часы, добавил: – К вечеру должны прибыть ваши коллеги. Василий Ремезюк и Михаил Ефимов. Они как раз площадки для подскока и подбирали.

Матушевский обрадовался:

– О! Василия я знаю! И о Ефимове слыхал.

В принципе, это ожидалось. Авиаторов сейчас очень мало, так что они все напрямую или опосредованно друг с другом знакомы. Тем лучше. Поэтому лишь кивнул:

– Вот и хорошо. Ремезюк сейчас является командиром авиации Красного Крыма. Так что с ним станете плотно сотрудничать. Он вам тут все подскажет. Ну а для информации – комиссар революционного Севастопольского совета у нас Филипп Задорожный. Он в Каче служил. Знаете такого? – Пилоты кивнули, а я на всякий случай уточнил: – В прошлые времена у вас конфликтов с ним не было?.. Вот и хорошо. Поэтому можете относительно матросов не напрягаться. К летчикам у них вообще никаких претензий нет. Скорее, даже наоборот, невзирая на ваши прошлые офицерские звания.

Тут я сказал чистую правду. Матросня к летунам относилась с пиететом. Ну это понятно – профессия редкая, с которой еще не сошел флер романтичности. Да и вообще как-то так получилось, что летчики своим механикам морды не били и к остальному обслуживающему персоналу не цеплялись. Вот и не было у людей к ним никакой злобы.

Потом с авиаторами стали обсуждать вопросы связи и взаимодействия. В эти времена вся связь с воздухом сводилась к системам наземных сигналов и цветных ракет. Это если снизу. Сверху же просто кидался вымпел с сообщением. И да – ночью они не летали. Так же, как и в ненастную погоду. Так же, как и при достаточно сильном ветре. В общем, чтобы воспользоваться своей воздушной вундервафлей, у меня должны сойтись все звезды. То есть воздушная разведка должна обнаружить выдвижение вражеских войск (что само по себе уже удача). После этого в нужный квадрат выдвигается ганшип, который в свою очередь начинает искать колонны противника. Что, кстати, вовсе не гарантирует, что они кого-то найдут. Так как надо выйти точно в нужный квадрат, да и противник не стоит на месте. Особенно если это кавалерийские части. Ну и плюс вся эта зависимость от погоды-природы…

Короче, даже если у нас пару раз получится прищучить немцев на марше, это будет очень хорошо. Значит, уже не зря с самолетами время теряли. Сейчас у фрицев каждый солдат на счету, и если получится нанести врагу достаточные в их понимании потери, то они точно откажутся идти в Крым.

Я вообще лелеял надежду все эти дни, что противник сюда не сунется. И когда доукомплектовывал свой батальон. И когда формировали ударные отряды из правильно распропагандированных комиссарами матросов. И когда направляли на север сборные батареи на железнодорожном ходу. И когда минировали ключевые участки этой самой ж/д на всем протяжении, от Перекопа до Симферополя. И когда готовили к подрыву колодцы вдоль дорог. Но двенадцатого июня восемнадцатого года надежды развеялись.

Дело происходило в штабе фронта, который разместился в Армянском Базаре. Фрунзеэ, к которому перешла вся власть на полуострове, вошел в комнату, где собралось остальное командование, и, мрачно оглядев всех, сказал:

– Мне только что сообщили – немцы начали наступление и взяли Мелитополь. Так что, товарищи, началось. Давайте еще раз прикинем наши дальнейшие действия.

Народ загомонил, но быстро взял себя в руки, и пошли доклады о том, что уже сделано и чего не успели. Ору хватало, но, к слову сказать, он был конструктивным. Потом большинство отбыло к своим войскам, а мы с командующим отошли в соседнее помещение. Там, закуривая очередную папироску, я ободряюще пихнул его в плечо:

– Не журись, Михаил Васильевич. На нас прет пятнадцатая дивизия ландвера. То есть солдаты второй категории. Бойцы неплохие, но далеко не самые лучшие. А у нас почти все готово к их встрече. И корабли в заливе, и минные ловушки на пути, и мотивированные матросы. Да и остальные наши придумки их сильно удивят. Так что пусть идут.

Собеседник вздохнул:

– Эх… я даже не столько их опасаюсь, сколько волнений в тылу. Этих «мотивированных» набралось в общей сложности около одиннадцати тысяч. При очень скудном обеспечении боеприпасами. А почти тридцать тысяч остались там – в глубине полуострова. Что им в голову может взбрести? Ведь кто-то вообще бандитом стал, которого лишь стенка образумит. Кто-то в сторону УНР глядит. Большинство просто воевать не хочет.

Я криво усмехнулся:

– Ну, вот это большинство сейчас нормальные комиссары вовсю обрабатывают. И никуда они в конечном итоге не денутся. А остальных разъясним со временем. И бандитов, и поклонников цветов шведского флага.

Товарищ Арсений помялся, опять вздохнул и, просительно глядя, выдал:

– Слушай, Чур, может, на хрен этот твой рейд, а? Может, все-таки останешься? Ведь вы реально наиболее боеспособная часть. Да и вообще… ведь только от одного твоего имени все здешние горлопаны сразу шелковыми становятся. А этот рейд… нет, я понимаю рвать коммуникации противника, но пытаться уничтожить штаб дивизии… Там ведь одной охраны будет больше трех твоих сотен. И что это вообще даст? Или ты думаешь, что у немцев это последние генералы?

Хм, собеседника можно понять. Сейчас у него вроде все есть – и люди, и техника, и общая (неоднократно проговоренная) стратегия. Но все равно оставаться без моей поддержки ему несколько бздливо. Вот и надеется человек в последнюю секунду изменить уже принятые планы. Но смысла в этом не было, поэтому ответил, о чем говорилось не раз:

– Вовсе нет. Не последние. Но ты сам понимаешь – уничтожение командования, вкупе с нарушением снабжения, сразу замедлит темпы наступления. Да и новое начальство может оценить сложившуюся обстановку по-другому и вообще отказаться от дальнейшего продвижения. А нам сейчас каждый месяц на счету. Помнишь, что товарищ Жилин говорил насчет того, что в Германии ведется плотная работа? Ну вот. Глядишь, и они у себя своего кайзера скинут. А там уже совсем другие песни начнутся.

М-да… когда Иван мне рассказал о том, что в нашем времени немцы еще в конце сентября начали переговоры с Антантой, понимая, что положение Германии безнадежно, я был несколько удивлен. Просто думал, что сначала вышибли кайзера, а потом капитулировали. Оказалось – был не прав. Пятого ноября немецкое правительство приняло четырнадцать пунктов президента Вильсона, как основу для мирных переговоров. А одиннадцатого ноября была подписана капитуляция. При этом еще десятого Вильгельм сдернул в Нидерланды, откуда чуть позже и подписал отречение.

Только вот вся фишка была в том, что сейчас события могут развиваться несколько по-другому. В нашем времени (как, впрочем, и сейчас) фрицам приходилось очень туго. И существование к восемнадцатому году они вели совершенно полуголодное. Но народ, ради победы, был готов терпеть все лишения. И подписание Брестского мира воодушевило население рейха до невозможности. Казалось – вот оно! Еще чуть затянуть пояса – и все закончится! На этой волне энтузиазма они протянули еще восемь месяцев.

Только сейчас все происходило совсем не так. Да, Россия практически не оказывала сопротивления, но ведь и победы никакой не было! Не было, так сказать, никаких крупных позитивных новостей. Ну, наступают бравые тевтонцы на востоке, и что? С других сторон Антанта как давила, так и давит. И жрать практически нечего. Поэтому Жилин предполагал, что капитуляция немцев может произойти гораздо раньше. Не осенью, а в середине или даже в начале лета. То есть буквально полтора-два месяца и немчура сдуется. А если учесть, что кайзер заболел испанкой[27], события могут еще и ускориться.

Именно поэтому я Фрунзеэ говорил о месяцах. Тот лишь повздыхал, принимая мою правоту. А уже вечером, перед моим уходом к батальону (рейд намечался с утра), пожимая руку командующему фронта, решил его немного отвлечь:

– Михаил Васильевич вопрос есть. Интимный.

Тот удивился:

– Да?

– Ты вот буквально каждой буквой своей фамилии дорожишь?

Собеседник прищурился:

– Поясни.

Я улыбнулся:

– Просто каждый раз называя тебя по фамилии, я ощущаю себя немножко грузином. Вот сам послушай, товарищ Фрунзе, э!

Михаил улыбнулся в ответ:

– И что предлагаешь?

– Убери последнюю букву и останется – Фрунзе. Коротко и хлестко, словно удар клинка. Понимаю, что не мне с трехбуквенным ФИО подобное рекомендовать, но ты подумай. Ведь звучит!

Комфронта на пару секунд замолк, обкатывая идею, и кивнул:

– Я подумаю. – После чего притянул к себе и, похлопывая по спине, пробурчал: – Ты там сдуру сгинуть не вздумай. Ты нам всем очень нужен.

Что ответить? Остается только благодарно хмыкнуть в ответ:

– Я знаю!