Конечно, театр не музей, но театр – часть культуры, в которой мотив установления связей с прошлым, реконструкции, реставрации, сохранности, памяти являются весьма существенными.
Положить свою цель в наслаждении и избежании страдания – это значит потерять путь…»
Напрасно мы числим страдание «по ведомству» Достоевского, да и у него списываем их за счет «достоевщины». Нет, и Гоголь говорил: «Стоит только выстрадаться самому, как уже все страдающие становятся тебе понятнее», и Лев Толстой утверждал: «Наслаждение, страдание – это дыхание жизни: вдыхание и выдыхание, пища и отдача ее.
На страницах альманаха «Современная драматургия» Виктор Розов в очередной раз осудил театры за обращение к эпосу в ущерб драматургии. Боюсь, что, если бы московские театры последовали наставлениям Виктора Розова, они вполне могли бы закрыться на ремонт. Как-то странно было слышать укоры режиссерам от драматурга, награжденного Государственной премией СССР за инсценировку «Обыкновенной истории».
Но за всем этим слоем легко узнаваемых житейских подробностей – странная фигура девушки в белом, играющей на скрипке, символ, созданный фантазией Марка Захарова, символ красоты и гармонии, духовного совершенства. И пусть он подчас производит впечатление надуманности – он нужен не столько нам, сколько Ирине как наличие идеала в ее сознании.
Но уж что и впрямь отсылает к Достоевскому – это стремительно пройденный путь героини через страдания, покаяние к очищению, перерождению и просветлению, торжеству обновленного духа, путь, подкрепленный и тем, что болезнь мамы оказалась несмертельной, Павлик снова рядом, и даже кошка нашлась – как же тут в троюродных не почувствовать сестер? Вспомним: «Но уж тут начинается новая история, история постепенного обновления человека, история постепенного перерождения его, постепенного перехода из одного мира в другой, знакомства с новою, доселе совершенно неведомою действительностью. Это могло бы составить тему нового рассказа, – но теперешний рассказ наш окончен».
С другой стороны, спектакль чрезвычайно важен для понимания творческой личности Марка Захарова во всем объеме. В середине 80-х годов Захаров был в расцвете сил, в возрасте, когда Немирович-Данченко репетировал «Братьев Карамазовых», Мейерхольд – «Ревизора», а Товстоногов – «Мещан», в возрасте, когда большой художник во всеоружии опыта ставит себе новые, разнообразные и максимальные задачи. Приступая к репетициям «Трех девушек в голубом» параллельно с «Юноной и Авось», Захаров как бы раскрыл перед нами разные, почти взаимоисключающие стороны своего дарования. Поэтический спектакль, исключающий быт, и спектакль, насквозь бытом пронизанный; красивая поэтическая легенда и неприглядная житейская проза; условность сценического языка и конкретность жизни на сцене; три солиста в окружении хора и ансамблевый спектакль, где сольная партия есть у каждой эпизодической роли; каскад постановочных эффектов и тихий, медлительный спектакль, изображающий течение жизни, – можно было бы до бесконечности перечислять принципиальные отличия эстетики и поэтики обоих спектаклей, принадлежащих не разным периодам творчества режиссера, но одному! Это обстоятельство стало свидетельством как разнообразия возможностей Марка Захарова, так и показателем переходности времени, когда они зарождались, временем завершения и зарождения разнонаправленных тенденций. Чуткий к изменениям в духовном климате, Захаров писал тогда о том, что театр постановочного эффекта уступает дорогу театру, основой которого является «жизнь человеческого духа» на сцене, – в устах Захарова признание весьма знаменательное. Так вот, «„Юнона” и “Авось”» был и остается спектаклем, демонстрирующим изумительный набор постановочных эффектов, – высшая точка целого направления в театре. «Три девушки в голубом» стали преддверием нового этапа в истории театра, первым вестником которого был такой спектакль, как «Взрослая дочь молодого человека» в постановке Анатолия Васильева.
«Целая жизнь может быть загублена попыткой взыскать счастье с людей и судьбы, вести об этом недоданном счастье тяжбу и докучать жалобами небесам и земле», – писал Сергей Аверинцев. Персонажи таких спектаклей, как «Скамейка» Александра Гельмана во МХАТе, «Блондинка» Александра Володина в Театре им. Маяковского), «Три девушки в голубом» Людмилы Петрушевской в Театре им. Ленинского комсомола, «Я – женщина» Виктора Мережко в Театре им. Пушкина, с этой позицией согласиться не могут.
Мы ругаем синоптиков, когда их прогнозы расходятся на три-четыре градуса, и принимаем как должное сбывшиеся предсказания. Не так ли и критиков корят за неточность предположений, и это при том, что у нас нет специальных приборов для изучения направлений наших театральных ветров и облаков, театральных бурь и штилей, заморозков и оттепелей, а ведь искусство – явление куда менее прогнозируемое, нежели прихоти погоды
Одна из самых насущных проблем времени – проблема руководства в широком смысле слова. Здесь ощущается и потеря многих выдающихся актеров, режиссеров, драматургов. Как-то уж так случается в жизни, что потери и утраты приходят вместе и именно в те моменты, когда потребность в духовном руководстве особенно необходима.