Как часто вы повторяете себе: «Я состоялся как человек, гражданин, специалист, у меня семья и работа, друзья, достойная зарплата»? Подойдите к зеркалу и приглядитесь к почти невидимым шрамам. Вдруг вспомните, что вы когда-то были человеком.
6 Ұнайды
«До чего всё-таки довела меня злодейка судьба! – казнился я. – Что бы сказали мои знакомые?! Как жить дальше с таким клеймом в биографии?! Ведь обязательно узнают и напишут: Елизаров снимал (даже звучит двусмысленно – снимал) пидарасов. Век потом не отмоешься…
3 Ұнайды
Брюзга, нытик, доморощенный Абрам Терц-Синявский ибн Кеша бежит на «Запад».
1 Ұнайды
Ещё одна шутка «страшного шалуна» – уже по мотивам переведённой им на немецкий «Бедной Лизы» Карамзина. Тоже вспоминает Вяземский.
«Перовский уверил его (отца невесты), что… страстно влюблён в невесту приятеля своего, что он за себя не отвечает и готов на всякую отчаянную проделку. Вотчим, растроганный и перепуганный таким признанием, увещевает его образумиться, одолеть себя. Перовский пуще предаётся своим сетованиям и страстным разглагольствиям. Вотчим не отходит от него, сторожит и не спускает его с глаз, чтобы вовремя предупредить какую-нибудь беду. Это продолжается с неделю и более. Раз всё семейство гуляет в саду. Вотчим идёт рука под руку с Перовским, который продолжает нашёптывать ему свои жалобы и отчаянные признания; наконец вырывается из рук его и бросается в пруд, мимо которого они шли. Перовский знал, что этот пруд был неглубок, и не боялся утонуть…»
По швам трещала страна, в перестроечных корчах умирала красная идеология. Буржуазная реставрация мешала с грязью весь советский проект целиком. У новых поколений должно было создаться твёрдое убеждение, что СССР возводили выродки – примерно такие, как Аркадий Гайдар.
И напрасно бился писатель Борис Камов – единственный на весь бывший Союз знаток жизни Гайдара, автор отличного гайдаровского ЖЗЛ. Все его вертинские восклицания: «Я не знаю, зачем и кому это нужно?» – не находили ответа. Неутомимый, дотошный Камов раз за разом находил все клеветнические «серебряные ложки». Да, «ложки» отыскивались, но «осадочек» никуда не девался.
На руку травле был и лютый внучик-экономист Егор Гайдар, пустивший по миру «светлое царство социализма», то самое, за которое воевал и погиб писатель Аркадий Гайдар. Реформы выглядели такими бесчеловечными, что обнищавший гражданин демократической РФ искал генеалогию такого зла – казалось, оно не может взяться на пустом месте. И сразу подоспевало объяснение – у него дед ещё как отличился. И тогда всё становилось на свои места. Гены! Прирождённые убийцы: один – с маузером, другой – с реформой.
Разумеется, кроме читателя-истерички, науськанного Солоухиным, подавал голос и читатель-либерал. Просвещённо абстрагируясь от биографических фактов из жизни автора, он заявлял, что в творчестве Гайдара – местами милом, а местами наивном – сквозит тоталитарная идеология, ныне неприемлемая для страны, сделавшей выбор в пользу демократии.
простится этот неологизм, глиняного «пиздохуя»
Я схватил блокнот и стал записывать сюжетные ходы к каждому новому рассказу…
Меня чуть лихорадило от усталости, но я с удовлетворением понимал, что нащупал новую книгу. Я даже знал, как назову её – «Кубики»…
А наутро, пока арбатский спал, я собрал вещички и поехал в Выхино. По второму адресу.
Ночью у него началась белая горячка. Или что-то в этом роде. С одной стороны, я понимал, что переживаю бесценный житейский опыт, а с другой стороны… Мне было не по себе. По комнате кружил и причитал обезумевший человек. С остатками недюжинной физической силы – хоть и бывший, но мастер спорта по борьбе, почти стокилограммовый мужик. Он бегал и поблёскивал ночными, как у волка, глазами. И бог знает, что за мысли крутились в его помрачённой голове.
А мне приходилось делать вид, что я сплю. Он стонал и скрежетал, с кем-то спорил, и невидимый собеседник раздражал его всё больше и больше. Я стал прислушиваться, с кем он говорит, и по обрывкам фраз понял, что со мной. Это я его так выбешивал!
Я, который говорил в его голове, явно вёл себя по-хамски, грубил, наглел в чужом доме. Если бы я мог приказать себе – тому, что болтал в его голове, – немедленно заткнуться и перестать доводить пьяного человека, я бы это сделал.
Потом арбатский хозяин принялся что-то искать. Начал сбрасывать со стола посуду. Подошёл к моей софе и подоткнул простыню. От этой заботы мне стало совсем нехорошо. Когда арбатский выбежал в коридор, я вытащил из кармана штанов складной нож и положил между софой и стенкой.
Арбатский хлопотал до рассвета, двигал шкаф, рылся в ящиках. Наконец с охами прилёг. Я уже не мог спать.
Я вдруг вспомнил, что когда-то, лет пять назад, забил в компьютер десятка полтора тем. Какие-то дикие полууголовные истории с уродливой мотивацией поступков героев. Записал их из писательского скопидомства – вдруг пригодятся. Понимал, что никогда ими не воспользуюсь, темы-то не мои и на вкус какие-то безжизненные, не сказочные…
Они бы так и канули, эти давние записи, если бы не три бессонные ночи на Арбате и белогорячечный танец хозяина. Подвергшись сложной химической реакции, старые темы вдруг замерцали. В полупрозрачных коконах копошились личинки будущих рассказов.
Осмеянное имя Полиграф Полиграфович в своей природе мало чем отличается от «Филипп Филиппыча» – такое же удвоенное. «Полиграф», по словарю Ушакова, – копировальный прибор. Шариков, интуитивно ощущая себя сложной копией, возводит свою суть в квадрат – Полиграфович. Он в некотором роде Симулякр Симулякрович Ноль (шарик – нечто круглое, нулеобразное). В словаре Даля «полиграф» – тарабарская грамота или тайнопись. Тайна в квадрате, помноженная на пустоту, – генетический код Шарикова.