I Раздел. На крыльях памяти
Сны 45-го года
Греемся на печке. Вовка кусочком угля рисует танковое сражение, а Шурка шлет ему «подкрепление», малюя на низком потолке истребители со звездами. Пока пацаны «воюют», я лежу на краю печки и жадно вслушиваюсь в женское разноголосье. У тети Наташи собрались ее подруги. Они сидят на длинных лавках, и все взгляды устремлены на тетю Наташу, которая умеет разгадывать сны. Её никто этому не учил. Никаких сонников у неё не было. Она не была ни пророчицей, ни гадалкой. Никаких игральных карт (Боже упаси!) в доме тоже не было, а люди к ней шли и шли, чтобы поделиться с ней своими ночными тревогами и услышать слова надежды.
Она умела слушать. Ее сердце было открыто для людских бед и печалей, которых в те военные годы хватало с лихвой. Похоронки приходили все чаще и тяжким камнем ложились на сердца солдаток.
Тетя Наташа каким-то невероятным сверхчувством угадывала надвигающуюся беду и, выслушав тревожный сон, никогда не говорила о смерти, только успокаивала: «А ты не думай о плохом, куда ночь — туда и сон».
Да и сны, свои и чужие, хранила втайне, никому о них не рассказывала.
И вот начинаются «сонные вести». Не спеша, как прошву вышивает, рассказывает свой сон тетя Катя:
— «Иду я, значит, по полю, конца и краю не видно. Только шаг сделаю — сразу проваливаюсь, как в яму. Встаю, опять иду и снова проваливаюсь. И тут вижу: откуда-то мой старый дидусь идет мне навстречу и улыбается. Я знаю, что его уже давно нет на свете, а все же спрашиваю: „Долго ли мне, дидусь, еще идти?“ — А он рукой указывает: „Иди прямо, не сворачивай!“ — и ичезает куда-то. И я проснулась. К чему бы это?»
Наташа смеется: «Долго жить будешь, Катя!» И все женщины сразу повеселели.
Вот доходит очередь до красавицы Одарки Рябушиной, матери троих детей. Ее муж с первых дней на фронте. Она, слегка волнуясь, рассказывает свой недавний сон:
«Передо мной гора, высокая-высокая, и мне надо подняться на ту гору, там мой Микола, ждет меня. Цепляюсь за камни, срываюсь, ноги стали чугунными, исцарапала руки, огнем горят от боли. Вдруг слышу его голос:
«Где ты, Одарко, милая, я же жду тебя!» Поднялась, наконец, на самую вершину, а его не вижу, только голос слышу… и все. Проснулась — вся подушка мокрая от слез. Неужели?!»
Наташа молчит. Долго молчит… Потом берет Одарку за руку и тихо ей говорит: «А ты в церковь сходи, свечку за здравие поставь, помолись за него. Может, он ранен, в госпитале лежит.» Глаза Одарки наполняются слезами, и едва заметная улыбка пробегает по ее прекрасному лицу.
И тут моя мама рассказывает сестричке свой сон, будто её побил какой-то незнакомый парень. — «Надя, значит, прибьется скоро твой Федя, жди!»
А ждать оставалось совсем немного. Весна принесла радость Победы. Помню, как мчался по Богуславу верховой на коне, размахивая бумажкой. Он был глухонемой, но по выражению его лица люди сразу догадались, какую радостную весть он нёс женщинам, работавшим в поле. Молнией разнеслось по селу: «Война кончилась! Победа! Перемога!»
С поля уже возвращались женщины со слезами радости и горя. Помню, как голосила на всё село Одарка Рябушина, получившая похоронку буквально в конце апреля, за несколько дней до конца войны. Вот почему тогда тетя Наташа так долго молчала, боясь открыть свое страшное предчувствие.
Сбылся и мамин сон. В конце июня мы дождались своего отца. Это был самый счастливый день моего детства! Помню, как папа, сбросив вещмешок, взял меня на руки, поднял вверх и воскликнул: «Какая же ты большая стала, Маруся!»
Вот и сбылся мамин сон!
В сентябре 1945 года вернулся и Петро Криворучко, муж тети Наташи, отец Вовы и Шуры. На его гимнастерке красовался орден Красной звезды и несколько медалей.
Вырастили они с Петром двух сыновей, дождалась тетя Наташа внуков и правнуков. Умерла Наталья Васильевна Криворучко 8 марта 2005 года на 92 году жизни. Хоронил ее весь Богуслав, поминая только добрым словом. Светлая ей Память.
«Калинка моя…»
(Рассказ на конкурс «С песней по жизни». Журнал «Самарские судьбы». 20.05.2017 г.)
Мне не было тогда ещё и шести лет… Знойным летом 1943 года шли жестокие бои на родной курской земле. После освобождения от фашистов в нашем селе Солонец-Поляна остановилось на короткую передышку небольшое воинское подразделение, и в нашем доме разместился медсанбат.
Раненых было много. Они лежали всюду: на лавках, на лежанке, на полу, в сенях и даже во дворе, под яблоней. Мама помогала медсестрам Гале и Наташе (имена их я запомнила!), носила воду из колодца, стирала солдатское бельё, ухаживала за ранеными. В медсанбате был патефон и несколько пластинок. Помню этот маленький тёмно- синий ящичек, стоявший на столе в красном углу, там, где в ярких, вышитых крестиком, полотняных рушниках висела старинная икона Божьей Матери « Утоли моя печали». Веселый красноармеец открыл этот ящичек, покрутил в нём ручку и положил на середину чёрную тарелку, а на неё осторожно опустил блестящую головку, похожую на шляпку, поразившую моё детское воображение.
И тут началось такое… Это невозможно передать словами… Откуда-то снизу полились чарующие звуки, пленившие меня так, что я, раскрыв рот, не могла двинуться с места и стояла у краешка стола, пытаясь заглянуть внутрь этого волшебного ящичка и увидеть этих поющих человечков…
Такого многоголосия и такой гармонии звуков я еще не слышала. Моё сердечко переполняли неизъяснимый восторг и удивление: «Где же эти люди, что так хорошо поют?!»
Запомнила одну фразу: « Спать положите вы меняяя…», а дальше будто волной накатывало: «…линка… линка моя…» Это повторялось много раз, и на душе становилось легко и весело. Раненые тоже слушали, улыбались, кто-то тихонько подпевал… Солдат взял меня на руки, посадил рядышком на лавку, перевернул тарелку на обратную сторону, подкручивая ручку. А мне так хотелось, чтобы снова зазвучало «Под сосною, под зеленою…»
Так в мою жизнь вошла народная песня. Помню, как бабушка Анюта, стоя за ткацким станком и ловко перебрасывая между нитями полотняной основы быстро снующий челнок, напевала своим грудным голосом: Ой, ты мой родименьк-ааай, да на чужой сторонушк-е-ее», именно так: «родименьк-ааай», с каким-то особым завыванием, будто голосила. Только спустя много лет я узнала, что эта особая манера пения, с «закличкой», характерна для певуний Белгородской и Курской областей.
Помню, когда отец вернулся с войны, то первым делом обзавёлся тульской гармонью. «Папа, а ты «Калинку» сыграешь? — робко спросила я. — А ты спляшешь? — и его чуткие пальцы быстро подобрали знакомую мелодию, а мои ноги уже сами пошли в пляс! «Калинка, калинка моя! В саду ягода малинка моя!»
Прошло много лет, и как же сердце встрепенулось птицей, когда под мою любимую «Калинку» лихо отплясывала на льду выдающаяся фигуристка Ирина Роднина в паре с Александром Зайцевым на чемпионате мира по фигурному катанию (1973 год, Братислава)!..
Это было захватывающее зрелище! И мы даже не заметили, когда произошёл сбой со звуком и музыка прекратилась, но танец продолжался в том же быстром темпе и был с блеском исполнен до конца, под ритмичные аплодисменты благодарных зрителей. «Калинку», так же, как и «Катюшу», знает и любит весь мир! Её невозможно заглушить, остановить, прервать… Она бессмертна!
О том, как её исполнял легендарный ансамбль Александрова, можно рассказывать бесконечно… Сейчас я не могу без волнения и тяжелой грусти вспоминать об этом, зная о недавней страшной трагедии, унесшей жизни таких талантливых сынов нашей Родины… Слезы ручьями текут по щекам, я их не замечаю, только слышу эти стройные голоса… О, этот незабываемый тенор Евгения Беляева, его медленный запев: « Под сосною, под зеленою…», когда высокий трепетный голос взмывает ввысь, летит в поднебесье и льется так легко и свободно, что душа радуется от неизбывного восторга, и — вдруг начинает ускоряться темп, достигая такого невероятного prestissimo, что дух захватывает… В ней и тоска по большой любви, и широта души, и русская удаль… Нет, это какое-то чудо, волшебство! Вроде и слова-то простые, и ничего-то замысловатого в них нет — а так за душу берёт! Такая она, моя «Калинка», наша «Калинка»!
Курский Соловей
(быль)
Памятник детям войны в г. Ульяновск (фото из Интернета)
Родные курские поля!
Как я могу забыть?
Многострадальная земля,
Мне век тебя любить.
Ромашки, ромашки на поле родном,
Боль не стихает в сердце моем.
Здесь родилась я и здесь я росла,
Здесь мама в войну нас от смерти спасла
Ночей не спала, колоски собирала,
рыла окопы, косила, пахала.
Мешки неподъёмные поднимала,
И жмых вместо хлеба порой нам давала.
Фашистский ствол ей спину жёг,
Ей с места не сойти!
Молила Бога, чтоб помог
Детей её спасти.
Наш Соловей, домашний пёс,
Оскалившись, рыча,
С цепи сорвался
И, как лев, вцепился в палача.
Он рвал его тугой сапог,
Вгрызаясь в мякоть ног,
Он жизнь отдал, врага отвлёк
И нам уйти помог.
А мама, белая, как снег,
В охапку нас, двоих, —
За угол дома, в темень — вмиг!
А Соловей -затих…
А мы в крапиву и в овраг,
Куда не сунулся наш враг.
Нас ночь спасла, спасло тепло
От маминой любви.
И к нам, освободив село,
К утру пришли свои.
Под Прохоровкой шли бои.
Шли танки. Сутки танки шли.
Как хоронили Соловья,
О том сказать не в силах я.
А в нашем доме — медсанбат.
Бинты трепещут на ветру.
Я помню раненых солдат,
И Галю, медсестру.
Консервы помню и паёк,
Пластинки, патефон
И чей-то голос там, внутри,
И чей-то тяжкий стон…
Цветы заалели от крови солдат,
Что 80 лет там, под Курском, лежат.
Рассыпав в черёмухе трели свои,
Над ними весною поют соловьи.
В памяти моей
(Рассказ — лауреат Международного конкурса «Моя любимая мама» журнала «Самарские судьбы»)
«Надьку убили!» — раздался истошный крик у колхозного амбара, где шла срочная раздача посевного зерна. Это был первый выстрел в Грушном. Перед приходом немцев в селе Грушное объявился полицай Мишка Г., который потребовал ключи от амбара у Надежды Щекиной, (моей мамы, она была звеньевой, и ей доверили раздавать по два мешка на двор, под расписку, чтобы сохранить для будущей посевной).
— Кто ты такой, чтобы я отдала тебе ключи от народного добра? — смело заявила ему мама и встала на дверях амбара. Тогда полицай выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Женщины закричали, оттолкнули Мишку, окружили маму и стали быстро разбирать по домам оставшееся зерно. «Ах, антонов огонь! Сибирка б тебя забрала!» — ругались бабы на новоявленного фашистского холуя. (Да, в Сибири он отсидел 10 лет за пособничество фашистам, там и сгинул).
Прошло несколько дней. Помню, мы ужинали на кухне. Раздался собачий лай. Немцы! Они вошли молча, уселись за стол, приказали (через переводчика) подать им молоко, яйца, хлеб. Немец показал на наручные часы и велел маме сварить яйца в большом чугуне и наполнить водой стоявшие во дворе бочки. Колодец у нас был один на пять дворов, там была очередь, женщины передавали друг другу страшные новости: молодых парней и девчат угоняют в Германию, уже пришла грузовая машина. Тогда и забрали мою крестную Марусю (она погибла в Бухенвальде, в 1943 году).
Немцы хозяйничали вовсю: поставили посреди двора два котла, разобрали на дрова старую веялку, ловили кур, потрошили их и бросали в котел, в другом котле варились яйца, штук пятьдесят, немец все смотрел на часы: «Шнеллер!» («Скорее!). Видно, им приказали уезжать…
Моя детская память удержала несколько эпизодов, связанных с фашистами.
Помню, мы сидели в погребе, куда бабушка принесла нам молока и краюху хлеба. Видно, немец заметил, пошел следом за ней, спустился на три ступеньки вниз и тяжелым сапогом ударил Лёню по лицу. Может, фриц решил, что здесь прячется партизан? Увидев детей, он зло выругался и пошел прочь. Так и умылся кровью мой старший братишка, ему тогда было всего 7 лет. Разве такое забудешь?
Мама надевала всякое тряпье, низко повязывала платок, чтобы не выдать свой возраст (а ведь ей было всего 30 лет!)
Фашистский ствол ей спину жег, а с места не сойти!
Молила Бога, чтоб помог детей её спасти…
Всю зиму 1942 года мы жили впроголодь, питались мерзлой картошкой, парили калину, ели жмых. Спасали нас лесные орехи и сухофрукты. В начале февраля 1943 года мама, придя от соседки, радостно зашептала: «Наши под Сталинградом немцев в кольцо взяли!» Я тогда не понимала, что значит «в кольцо взяли», и мама мне объяснила. Как же мы тогда радовались! В Грушное немцы заглядывали редко, боясь в этой глуши попасть к партизанам, но летом 1943 года, когда началась Курская битва, они разорили наш дом, на ходу хватали теплые вещи (холст, платки из бабушкиного сундука), видно, после Сталинграда боялись драпать с отмороженными ногами… Огород был изрыт окопами. Земля дрожала от проходивших по большаку наших танков, мчавшихся на Прохоровку… Небо стало черным от дыма и гари.
Помню день 5 июля 1943 года, когда в село вошли наши войска… У нас расположился медсанбат. Мама помогала медсестрам, стирала солдатское белье, ухаживала за ранеными…
Вскоре пришло первое письмо от папы. Он после госпиталя получил недельный отпуск и перевез нас в Богуслав, к маминым родным. Там мы и встретили день Победы.
Мама безумно любила своего Феденьку, ждала всю войну. Они прожили вместе 50 лет. Папа никогда не ошибался в размерах маминых нарядов, которые привозил ей из Москвы, куда ездил с годовым отчетом. Она соскучилась по красивым вещам: ведь в войну у нее было одно ситцевое платье и вязаная кофта…
Руки ее не знали отдыха: красила вагоны, работала санитаркой в медпункте, нянечкой в детяслях — везде её уважали за чистоплотность.
И нас приучала: «Лучше не поспи лишний час, но чтобы в доме всё блестело!»
В возрасте 85 лет, будучи малограмотной, прочитала «Анну Каренину» Л. Толстого, «Унесенные ветром» М. Митчелл.
Её беспокойное сердце остановились во сне, 16 февраля 2001 года. Маме было 88 лет. Хоронили её всем двором.
Ей я посвятила свою повесть «В памяти моей».
Фёдор Михайлович и Надежда Васильевна Щёкины
Богуслав
(Баллада)
В году сорок первом,
Средь знойного лета
Снаряд разорвался в саду.
Стекло зазвенело-
И мир раскололся:
Фашист нам готовил беду.
Качалась лампада,
Светились иконы.
Бабуся молилась
И била поклоны.
Мы с братом прижались,
Боясь шевельнуться.
«Детки, не бойтесь,
Они не вернутся».
Но вновь прилетали
Не раз и не два…
Горела пшеница,
Дымилась трава.
В Германию гнали
Здоровых парней-
Что матери может быть
В мире страшней?!
Но стоял Богуслав,
Как и тысячи лет,
Над Самарой раскинув сады.
В каждой хате иконы,
Древних предков завет,
Охраняли село от беды.
К палачам Богуслав
Не пошел на поклон.
Здесь гремели бои,
Здесь рожден полигон.
Богуслав не склонился врагам!
Никогда не забыть это нам.
И стали алыми цветы
От крови тех солдат,
Что, нас спасая от войны,
В родных полях лежат.
Память уносит
В сороковые,
Грозные годы войны.
Здесь умирали,
Насмерть стояли
Родины нашей сыны.
(Фото из Интернета)
Эпилог
Богуславский ангел-хранитель,
Видимо, был долгожитель,
Потому у Самары-реки
Долго живут старики.
Богуславцы мои молодые!
Берегите своих стариков!
Они прожили годы лихие,
Им и слава во веки веков!
Моя бабуся Килина
(Глава из повести «В памяти моей»)
«Я помню ночь, тепло кроватки,
Лампадку в сумраке угла,
И тени от цепей лампадки.
Не ты ли ангелом была?»
И. А. Бунин
Не забыть мне Богуслав в летнюю грозу…
Удар грома был таким оглушительным, что у меня заложило уши. Удар повторился, и душа моя сжалась в комок и куда-то укатилась. Я вся задрожала и кинулась в бабушкин подол. Её горячие руки обнимали мою голову. Сама она тоже «злякалась» и стала быстро креститься, шепча молитву: «Матерь Божья, Николай угодник Божий, ангелы божьи, спасите и сохраните нас грешных!» Она подошла к иконам, встала с нами на колени и, глядя с мольбой на божницу, под страшные раскаты грома и беспрерывно сверкающие молнии учила нас, меня и Шурку, молиться. С тех пор я помню наизусть и «Отче наш», и «Богородицу». Но именно с того момента я всю жизнь боюсь грозы. Дело в том, что гроза в деревне — это совсем не то, что в городе. Там она перед тобой как на ладони, там нет никаких громоотводов, там часто загораются сараи, хаты с соломенной крышей, и пожары в грозу несут много беды в селе.
Мы стояли на коленях, смотрели на бабусю и повторяли за ней слова молитвы. А за окном бушевал ливень, срывало ставни, раскачивалась старая акация, трещал плетень, ежеминутно сверкали молнии — было страшно. Вот с тех пор этот страх грозы и живет во мне. Он вошел в мою кровь и где-то под коркой сознания, как только загремит гром и сверкнёт молния, я прячусь, начинаю молиться, как это делала бабуся Килинка. Максим обычно подшучивает надо мной: «Бабуля, спрячься в ванной, там не видно молнии!»
Когда я, будучи уже взрослой, приезжала в Богуслав, мне хотелось поскорее войти в ту «хатиночку» с земляным полом, усыпанным пахучей травой, где вдоль стен длинные лавки, а в углу целый ряд старинных икон, перед которыми молилась когда-то утром и вечером моя дорогая Бабуся Килинка.
Мне сразу вспоминаются известные строки Т.Г.Шевченко:
«Не називаю її раєм,
Тiї хатиночки у гаi,
Над чистим ставом край села».
Жизнь моей бабуси Килины до краёв была заполнена заботой о детях, своих и чужих.
Однажды вот в такую грозу к нашей хате прибился маленький сиротка Гриша. Откуда он родом и как он попал в Богуслав — никто не знал.
После дождя бабуся нашла его под плетнём, у самых ворот. Он не мог говорить и только тряс головой и всё время плакал. Бабуся не стала ни о чём его спрашивать, молча взяла за руку и привела в хату, посадила за стол и налила ему миску борща. Потом нагрела воды, налила в корыто, искупала его. Всю его старую одежонку выбросила, одела его в шуркины штаны и рубашку и уложила спать на тёплую печку. Прожил Гриша у нас до самой осени. Ему было тогда лет шесть. Позже его взяли к себе бездетные муж и жена, жившие неподалёку от нас. Гриша рос крепким, добрым мальчиком, хорошо учился. Он часто прибегал к бабус
