Шрамы – это не раны, Флорин Сак. Шрам – это зажившее место. После ранения шрам восстанавливает ваше тело.
2 Ұнайды
Я всегда собиралась вернуться в Нью-Кробюзон. Я не могу себе представить жизни вне него. Он грязный, жестокий, суровый, опасный (в особенности для меня и в особенности теперь), но он – мой дом. Нигде в мире нет того, что есть там: культура, промышленность, население, магия, языки, искусство, книги, политика, история… Нью-Кробюзон, – медленно произнесла она, – величайший город в Бас-Лаге.
Этот панегирик из ее уст, из уст человека, который отдавал себе отчет во всей жестокости Нью-Кробюзона, в его убожестве, в его насилии, звучал намного убедительнее, чем если бы его произнес краснобай из парламента.
1 Ұнайды
Умел ли он разыгрывать возможности, как виртуоз? Мог ли он сделать так, чтобы реализованная возможность включала мое и Флорина присутствие при возвращении Хедригалла, нашу готовность?
А что, если бы настоящей Беллис не оказалось там в нужное время? Он что, воссоздал бы другую? Воссоздал бы меня? Ту, которая в соответствии с его замыслом оказалась бы в нужное время в нужном месте?
И может, я Беллис-двойник?
И если так, то что случилось с той, другой? С настоящей?
Может, он ее убил? Может, ее тело плавает где-то, разлагается, пожирается рыбами? Может, я подмена? Может, меня вызвали к жизни для замены убитой женщины, чтобы я оказалась там, где нужно было Доулу?
Мне ничего не нужно, и у меня ничего нет.
Мне говорят, что со временем все это пройдет и я почувствую себя лучше. Я не хочу, чтобы время лечило меня. Я такой, какой я есть, и на то имеются свои причины.
Я хочу, чтобы время оставило меня навсегда таким вот уродливым и согбенным – я стал таким после того, как твоя смерть оставила на мне отметину. Я не забуду тебя.
Я не могу сказать тебе «пока».
Вы собирались скрыть это от нас, – сказал он. – Вы собирались обмануть нас. Мы пошли за вами так далеко, а вы собирались обманывать нас. Вы так ослеплены вашим наваждением, что боялись рисковать, рассказав нам правду. Вы ничего не знаете о Шраме! – прокричал он. – Ничего. Не надо нам этого вранья про совпадения. Не рассказывайте нам сказок. Может быть, этот ваш Шрам как раз такой, как о нем говорит Хедригалл. Вы ничего об этом не знаете… Нам известно только, что один из лучших граждан Саргановых вод, каких я только знал, заперт там, в вашей тюрьме. И он предупреждает нас: если мы доберемся до Шрама, то погибнем. И я ему верю. Дальше мы не идем. Теперь мы решаем, что будет дальше. Мы берем управление в свои руки. Мы поворачиваем. Мы возвращаемся домой. Ваш приказ двигаться дальше отменяется к херам собачьим!
Любовники даже не посмотрели на них. Они во все глаза смотрели на Флорина Сака.
– Что еще вам надо от нас? – жестким голосом сказал Флорин Сак. – Вам рассказали, что случится с нами. Но вы так одержимы этой своей дурацкой идеей, что просто стали слепы, не хотите ничего видеть! Вы все еще хотите двигаться дальше… И скрываете правду. Вы лжете нам. Хотите, чтобы мы молча тупо шли дальше, как бараны на бойню, и вместе с вашим дурацким аванком сверзились через край в пропасть
Вот, значит, что стоит за всем этим, – подумала Беллис. – Вот что украл Фенек. Он ведь даже и мне сказал, что похитил что-то в Дженгрисе. А в Нью-Кробюзон он сообщил, что завладел этой штуковиной, – и уж конечно, не пытался переслать ее туда. Они бы никогда не отправились на его поиски, отдай он им эту статуэтку. Вот, значит, чем он заманил их на другой конец света. Сказал им: «Спасите меня, и она ваша», и они снарядили за ним корабли.
Вот ради чего кробюзонцы пустились в путь и развязали войну. Эта маленькая штучка – причина всему. Ради этого я (сама того не зная) повела Армаду на остров комаров. Чтобы отправить ложное сообщение в Нью-Кробюзон, я дала Армаде аванка, тогда как нужно было зашвырнуть эту вонючую книжонку Аума в море.
Вот из-за чего весь сыр-бор.
Из-за плавника какого-то волхва».
Люди начали задавать вопросы. Деликатно, очень осторожно присматривались они к этим ранам в своей памяти, к болезненным местам, оставленным войной. И при этом возникали в их головах страшные вопросы.
«Почему пришли кробюзонцы? – спрашивали люди у себя и друг у друга (тряся головами и опуская глаза). – И как им удалось найти нас на другом краю света?
И смогут ли они сделать это еще раз?»
Негодование и недоумение медленно распространялись, и возникали другие вопросы, которые касались уже не только сражения. Каждый вопрос влек за собой другие.
Чем это мы навлекли на себя их гнев?
Что мы делаем теперь?
Куда направляемся?
некоторые так и останутся ее противниками. Эти последние останутся в заключении и, если на них не подействует новая порция убеждений, могут быть даже казнены.
– Что за спешка такая, к херам собачьим? – выкрикнул кто-то. – И вообще, куда вы нас, на хер, ведете?
Беллис поняла. Дело было не в том, что собравшиеся питали любовь, жалость или сострадание к пленникам. Их не очень заботила судьба раненых, окровавленных моряков, трясущихся от страха в грязных трюмах. Армадцев волновали не эти пленники – их волновало будущее города. «Ведь это же Армада, – говорили они. – Она такая, какая есть. Измени это, и мы уже не будем знать, кто мы такие. Не будем знать, как нам вести себя дальше».