Юлия Тутова
Большая игра в маленьком городе
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
© Юлия Тутова, 2025
Захватывающий рассказ о закулисье политики и изнанке жизни местной элиты, поиске себя и моральном выборе.
Середина «нулевых». Провинциальный промышленный город. В жестокой бескомпромиссной схватке за единоличное господство сцепились бизнес-кланы. Соперники, сделав ставки, негласно соревнуются между собой в изощрённой хитрости, расчётливости, коварстве. Мир больших денег, больших возможностей, больших искушений. Здесь каждый ведёт свою игру. Они владеют многим, но исход игры — не в их власти…
ISBN 978-5-0060-3115-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Оглавление
26
6
6
1
7
4
1
13
14
7
21
11
12
6
2
2
8
7
8
19
14
17
12
14
10
5
18
5
13
13
9
20
25
18
17
9
13
12
6
7
4
11
4
3
5
21
16
23
3
16
22
2
11
17
16
24
4
9
5
11
10
15
9
8
12
3
15
22
1
14
8
15
10
10
19
2
1
20
23
3
18
Часть 1. Ловушка
Пролог
Люди думают, что играют судьбой, а на деле оказывается, что это судьба играет ими. Мы бьёмся о стену, чтобы получить желаемое, а дверь вдруг сама отворяется перед нами. Что ждёт нас за ней — дар или испытание? И если это дар, то окажемся ли мы его достойными? А если испытание, то в состоянии ли мы выдержать его с честью? Но как же мало нас волнуют последствия, когда на кону стоит заветная мечта!
Верхний Зареченск, или в обиходе просто Зареченск, был похож на десятки других крупных провинциальных городов начала «нулевых» и в то же время от них отличался. Похож укладом жизни, общественным устройством, застройкой — элитный современный район, типовые «скворечники» -многоэтажки и островки частных домовладений, — стандартной социальной инфраструктурой и набором развлечений. А отличался прочным и устойчивым механизмом управления: когда в других городах постоянно происходили конфликты и распри между представителями нескольких политических сил, в Зареченске власть пребывала в одних руках. Точнее, в руках одной правящей коалиции, своеобразного делового союза двух самых влиятельных в городе семейств, Левандовских и Черняевых. Официально городом руководили Левандовские: вот уже более десяти лет кресло мэра принадлежало младшему из двух братьев, Игорю. Старший, Николай Александрович, замкнул на себе семейный бизнес, который за последнее десятилетие стал весьма обширен: крупнейшая строительная компания, недвижимость, средства массовой информации, включая телерадиокомпанию, а также «Городской коммерческий банк» — предмет особой гордости и личных надежд Николая Левандовского. Черняевы владели некогда мощным заводом по производству полимеров. Потом, правда, из-за всеобщего экономического кризиса завод потерял свою значимость и немалую часть работников, частично перепрофилировался, а сам клан Черняевых помимо прочего обзавёлся агрохозяйством и торговой сетью. Глава семейства Виктор Черняев, честолюбивый, жёсткий, неуступчивый и наглый, олицетворял собой, пожалуй, самого неудобного партнёра и в прежние времена вряд ли бы вообще пошёл на какое-либо партнёрство. Но финансовые трудности и вытекающие из них неизбежные имиджевые потери сделали его более гибким, что и поспособствовало формированию союза с быстро поднимающимися и набирающими силу Левандовскими, заинтересованными в нейтрализации своего главного конкурента. Пошатнувшееся же здоровье, вдобавок ко всему, вынудило Черняева практически отойти от дел, передав и экономические и политические рычаги дочери Регине — впрочем, под его строгим контролем и наблюдением.
Оба семейства поладили между собой, благоразумно придя к пониманию, что намного выгоднее договориться и мирно сосуществовать, пользуясь всеми выгодами собственного положения, чем тратить силы на изматывающее и затратное противоборство. В этом на первый взгляд абсолютно взаимовыгодном союзе был лишь один недостаток: постепенное ослабевание одного участника на фоне укрепления другого медленно, но неуклонно разрушало их паритет, то есть саму основу и смысл договоренностей. Однако выстроенная система функционировала и приносила плоды: Левандовские и Черняевы процветали, город развивался — в интересах своих «хозяев», а все недовольные и несогласные с положением вещей были настолько слабы и неорганизованы, что не несли никакой реальной угрозы. Так было. И казалось, так будет очень долго. Но всё внезапно изменилось одним дождливым сентябрьским вечером, когда Виктор Черняев пригласил к себе Николая Левандовского и заявил, что положение вещей его больше не устраивает и он требует корректировки. Дескать, сотрудничество — сотрудничеством, но Левандовские прибрали к рукам власть, полагая, видимо, что она принадлежит им навсегда и безраздельно, но теперь, после своего затянувшегося правления, должны отдать кресло мэра тем, с кем сформировали коалицию. В подтверждение союза Черняев потребовал от Николая Левандовского, чтобы ни Игорь, ни кто-либо другой из членов его семьи не баллотировались на предстоящих выборах, предоставив и участие, и победу самим Черняевым. В противном же случае всякие союзнические договорённости незамедлительно станут утратившими силу. По сути это было объявление войны. Даже нет — это было её фактическое начало, ведь не составляло труда понять, что Черняев сознательно идёт на разрыв, только обставляет всё так, чтобы инициатива разрыва легла на союзника.
Подобного Левандовский не ожидал: не сейчас, не вот так — без предупреждения и разумного повода, не настолько грубо — когда прямо по ходу партии фигуры попросту сметают с шахматной доски. Напрасно он пытался объяснять преимущества существующего распределения ролей, напрасно упирал на управленческий опыт брата, его авторитет в вышестоящих кругах и среди горожан. Недавний союзник, а по существу уже враг, оставался непреклонен: либо Левандовские сдадут полномочия добровольно, либо сдадутся, потому что проиграют, и не только пост мэра — Черняев не скрывал агрессивных намерений. «Не уйдёте по-хорошему — уйдёте по-плохому» — этими словами он закончил свою воинственную тираду, и даже много повидавшему Николаю Александровичу стало не по себе: соперник из Черняева был опасный. Но и капитулировать под первым же натиском Левандовский отнюдь не собирался, и не только из эгоизма, просто договариваться заново с этим человеком виделось ему совершенно бессмысленным. Он и раньше не особо верил ему, теперь же только убедился, что был прав: тот всегда жаждал личного господства и только выжидал момент, когда нанести удар. Черняеву не нужны новые договорённости — ему надо убрать соперников, и он постарается сделать это любой ценой, при любом раскладе, даже если бы вдруг Левандовские согласились на его требования. Но согласиться — значит, заведомо обречь себя на крах. Нет, оставался только один выбор: борьба. Война, если так хочется Черняеву. Он примет вызов! И ещё неизвестно, кто в этом противостоянии выйдет победителем. Далеко не всегда объявивший войну её выигрывает.
Левандовский дал свой ответ, не раздумывая и даже не советуясь с братом, — он был уверен, что тот его поймёт и поддержит. Черняев, которого не столь уж неожиданная, в общем-то, развязка тем не менее привела в бешенство, повторил, сорвав с себя последнюю маску вежливости: война будет без пощады, без жалости, до победного конца! До того дня, когда Левандовские не окажутся повержены и отправлены в забытье. Ставки были сделаны, условия определены. Разговор завершился — как и тихая, размеренная жизнь городка. Отныне ему предстояло забыть о спокойствии и привыкать к новой обстановке: нервной, напряжённой, непредсказуемой. Но пока что публично борьба велась лишь на уровне газет, принадлежащих враждующим сторонам, да периодически выливалась в мелкие, но неприятные стычки. Противники накапливали силы и пробовали позиции друг друга.
1
— Ну что? Как настроение — в норме?
С такими словами улыбающийся Николай Левандовский бодрым шагом вошёл в свой кабинет, обставленный богато, но не безвкусно. Преобладающие и в декоре, и в предметах мебели золотистые оттенки охры делали комнату, может быть, чересчур «дорогой», но зато светлой и ещё более просторной, чем она была на самом деле. Стены украшали несколько картин-абстракций и гравюр. Наибольшее же впечатление производила хрустальная люстра — роскошное произведение искусства богемских мастеров. Николая Александровича уже дожидались несколько человек: его брат Игорь со своим заместителем Любовью Арефьевой, заместитель директора компании «Строй-Модерн» Андрей Бардин и редактор газеты «Салон» Неонила Виллард. Обычно в отсутствие хозяина в кабинет никто, кроме секретаря, не входил, но для Игоря делалось исключение. Он же привёл с собой и остальных, поскольку всех их связывала общая проблема. Гости, до этого момента пребывающие в подавленном расположении духа, поспешно натянули улыбки.
— По-всякому, — за всех ответил Игорь.
Будучи на семь лет младше брата, он выглядел полноватым, и полнота соответствовала его добродушному лицу. Николай Александрович, чуть выше ростом и худее, отличался чёткими чертами, жёсткой линией рта и волевым подбородком. В свои пятьдесят пять он не утратил классической мужской привлекательности, а обаяние, периодически вспыхивающее яркими искрами, усиливало этот эффект.
— По-всякому — это как? Неважно?
— У нас не было поводов веселиться, — с готовностью включился в разговор Бардин. — Но мы старались не впадать в уныние!
— Хорошо, хоть старались, — с лёгкой насмешкой заметил старший Левандовский. — А дамы что такие хмурые?
Арефьева промолчала, улыбаясь загадочно, как Мона Лиза, а Неонила сообщила:
— Да потому и хмурые, что у дамы, — она жестом указала на себя, — неприятные новости.
— Что ещё случилось? — Левандовский сел во главе стола для переговоров и принял серьёзный вид.
— Вот. — Неонила протянула ему газету.
Левандовский пробежал глазами ту страницу, которая была открыта, после чего сразу же вернул газету редактору.
— Я говорил вам, что писать, просто чтобы не молчать, не имеет смысла. Вот и подтверждение моих слов. Если хотите отвечать на выпады в свой адрес, то по делу и фактами. А рассуждать и читать морали — глупо. Я имею в виду, глупо в данном случае: Черняевым мораль до одного места, знаете ли.
С начала конфликта между Левандовскими и Черняевыми прошло восемь месяцев, и всё это время последние целенаправленно разжигали ситуацию. Война пока велась преимущественно на информационном поле. Главным оружием Черняевых была газета «Прожектор» — популярная ещё лет двадцать назад, когда писала о перестройке и вскрывала связанные с нею же проблемы общества (отсюда происходило и характерное для того времени название), а затем окончательно выдохшаяся и почти задаром выкупленная Виктором Черняевым — на всякий случай. Газета, главным образом, славила своего владельца, его полуживой завод, фермы и магазины. Однако когда коалиция с Левандовскими рухнула, «Прожектор» был срочно преобразован в боевой листок Черняевых, наполнившись оскорбительными заявлениями в адрес Левандовских и его приближенных. Примечательно, что после этого газета приобрела былую популярность среди той части горожан, которые видели в ней едва ли не единственный рупор правды, хотя именно правды там как раз и не было: из-за подтасовки и передёргивания фактов, намеренных искажений и манипуляций общественным сознанием.
В ответ Левандовские были вынуждены активно задействовать «Салон», учредителем которого являлся «Строй-Модерн». Для этого «Салону» также пришлось преобразоваться: прежде газета освещала городские события, светскую жизнь и публиковала материалы культурно-развлекательной тематики, теперь же к его ванильно-карамельному вкусу пришлось добавить остроты. Результат получился так себе. Изданию не хватало хлёсткой резкости — чего было в переизбытке у «Прожектора», — актуальности и злободневности: «Салон» будто всё время боялся уронить лицо, потерять напыщенное достоинство, продемонстрировать недостаточный уровень воспитания и ответить противнику в его же духе. Вместо этого редактор газеты выбрала поучающий, назидательный тон, едва ли не призывая команду «Прожектора» устыдиться своего хамства. И всякий раз получала в ответ ещё более ядовитые, разгромные либо издевательские заметки. Больше всего доставалось Игорю — его склоняли в каждом номере, зачастую по надуманным поводам: на данном этапе целью ставилось сделать мэра карикатурной персоной и объектом всеобщих насмешек. Второй по объёму негатива шла Неонила — частично из-за того, что именно она обслуживала интересы Левандовских, но в большей степени Неонилу травили, считая её «перевёртышем», ведь во времена союза двух семейств она сочиняла оды в честь Черняева точно так же, как и его «придворные» журналисты. На этом её и поймал «Прожектор», представив в одном из материалов сравнительный анализ написанного в настоящее время и годом ранее. Контраст был впечатляющий: Неонила почти в каждом слове противоречила сама себе годичной давности. Неделю же назад редактор по личной инициативе и вопреки позиции Николая Левандовского выступила на страницах своей газеты с отповедью из гнева, обиды и высокопарных фраз. Ответ ей содержался как раз в том выпуске «Прожектора», который она принесла своему шефу: на сей раз Неонилу высмеяли, назвав «салонной» барышней, а заодно и ловко ввернув фразы про древнейшую профессию и журналистику.
— В общем, этого и надо было ожидать, — подвёл итог старший Левандовский. — Зачем с ними объясняться?! Вести какие-то дискуссии!.. Подумать только — с кем?!
— Но Нилу оскорбили. Может, ей подать в суд, как думаете? — спросил Игорь. При посторонних, даже приближённых сотрудниках, они с братом всегда обращались друг к другу на «вы» и по имени отчеству. — За оскорбление достоинства.
— А какой смысл подавать в суд на бульварную жёлтую газетёнку? Привлекать к ней внимание, поднимать ей рейтинг? Много им чести. Мы уже ответили в газете, и что? К чему это привело?
— Так если не получается через газету, значит, надо ставить их на место через суд! — Неонила широко распахнула глаза и в возмущении едва не воздела к небу руки. Достаточно молодая — ей едва исполнилось тридцать, — она от природы была эмоциональна, а характерная для неё тяга к театральности только усиливала эту особенность. — Николай Александрович! Нам надо действовать! И судиться в том числе. Они ведь выиграли у нас суд за ту статью об их магазине! А ведь там и близко не было ничего такого, как в этой сегодняшней статье.
— Ах вон оно что! — Левандовский с деланным простодушием чуть приподнял брови. — Ну да, действовать надо. Только вот получается у нас это как-то беззубо. Вкривь и вкось. Про магазин написали — получили моральный ущерб. На критику ответили — получили порцию грязи. Давайте теперь в суд подадим — ещё получим. Это ведь мы судебное разбирательство не можем обернуть себе на пользу, осветить его так, чтобы выглядеть в нужном свете. — Левандовский сказал «мы», но все поняли, что себя он сюда не включает. — А они смогут, не сомневайтесь. Там, — он кивнул на лежавшую перед ним газету, — у Черняева такие работают, что всё могут, что он им прикажет. Так что нет уж! Хватит, обойдёмся без суда. Потому что если не умеешь — не стоит и браться.
Вспыхнувшая Неонила опустила голову.
— Но ведь в «Прожекторе» действительно написали гадости, — встал на её защиту Бардин. — «Салонная барышня»… «Девица на полном обеспечении»… Это оскорбительно! Низко! И я уверен, что вы со мной сейчас согласитесь.
— Так это их уровень! — Левандовский в раздражении пожал плечами. — Дурак написал по команде другого дурака. Ну давайте повесимся теперь с горя все вместе. Скажи мне лучше, Нила: ты эту переписку с ними затеяла, чтобы спровоцировать их, а потом подать в суд?
Однако вместо редактора заговорила молчавшая до того Арефьева, дородная женщина с пышной укладкой.
— Николай Александрович! Да, получилось, конечно, неудачно. Но Неонилу тоже можно понять. Сколько её уже унижали? И не только в этих статьях. Черняев даже собаку её именем назвал. — На губах Арефьевой играла тонкая, не лишённая лукавства улыбка. — Помните?
Левандовский немного растерялся: он совершенно позабыл о собаке, — но затем снова пришёл в раздражение.
— Так ты что же, из-за этого с ними связалась? — обратился он к Неониле. — Из-за собаки?
— Нет, — ответила та, но по глазам можно было усомниться в правдивости её слов. — Просто не хотела больше молчать. Мы всё время отмалчиваемся. Почему бы нам не огрызнуться?
— Огрызаться мы не будем, — бескомпромиссно пресёк её попытку Левандовский. — И не станем опускаться до уровня черняевских писак! Я говорил это и повторяю ещё раз. Если вас облаял на улице пёс, вы же не станете лаять на него в ответ?
На этот раз никто не возразил, и Левандовский, будучи человеком вспыльчивым, но не злым, заметил уже примирительным, хотя и решительным тоном:
— Наша реакция на «Прожектор» должна быть другой. Если отвечать, то не тем же манером, что они. В общем, с судом мы пока что повременим. А ты, Нила, успокойся и не бери дурного в голову. Не на всё, что происходит, нужно обращать внимание. Цирк мы устраивать не будем, и не будем клоунами, как хочется Виктору Романовичу. Я знаю Черняева, ему только и надо, чтобы нас выставлять дураками и провоцировать на глупости. Но это надо ему — не нам! А нам нужно не вязнуть в болоте, а идти вперёд, своей дорогой, и всем вместе работать на результат.
Игорь энергично поддержал брата:
— Всё правильно! Пора просыпаться, друзья! Вы сами видите, мы теряем время! Черняев, скорей всего, уже начал готовить свою дочку к выборам. — В узких кругах настойчиво ходило мнение, что кандидатом в мэры будет объявлена именно Регина. — А мы всё никак не раскачаемся! Включайтесь в работу. Давайте наработки по предвыборной программе, агитации, контрагитации. В общем, полный расклад
— Андрей Иванович! — Левандовский взглянул на своего заместителя. — Наших сотрудников тоже подключайте. Я имею в виду рекламную службу. Нам нужно как можно больше предложений. Любой проект должен быть рассмотрен. Это всех касается.
Бардин кивнул, сосредоточенно делая пометки в блокноте. Остальные тоже с озабоченным видом уткнулись в свои ежедневники.
— В общем, очень вас прошу: займитесь тем, что я сказал. Сейчас главное — это идеи. Игорь Александрович, координация за вами, как за самым заинтересованным лицом. Хотя, — директор «Строй-Модерна» обвёл глазами сидящих за столом, — все должны быть заинтересованы не меньше.
Не будь войны за власть, за год до выборов Левандовские могли бы не испытывать особого беспокойства: на самом деле управляли Зареченском они не так уж плохо, и даже простое сравнение с соседними населенными пунктами подтверждало это. Город, раскинувшийся на холмах и пролегавших между ними низинах, не выглядел убого, особенно с учётом своего провинциального статуса. Центральную часть городские службы отделали будто картинку — с поистине роскошным парком, прилегающим к современному гостиничному комплексу, с фонтанами, с декоративными аллеями и Старой площадью, сохранившей отреставрированные следы прежних времён: дорогой, мощёной брусчаткой, улицей, отстроенной в строгом духе классицизма, ротондой и часами с боем на башне здания, занятого ныне городским банком. Отдалённые районы не могли похвастаться ни изысками, ни роскошью, но и сказать, что им вовсе не уделялось внимания, было бы нечестно: по мере сил и возможностей мэр обновлял городское хозяйство, заботился об озеленении и поддерживал в рабочем состоянии дороги.
Но неожиданно вспыхнувшее соперничество с Черняевыми спутало все карты и создало целый ряд сложностей, к которым толком никто не был готов. Во-первых, теперь любые политические действия требовали грамотной стратегии; во-вторых, к новым условиям ведения предвыборной борьбы с большим трудом приспосабливалась команда; в-третьих, сама эта борьба обещала стать не только энергоёмкой, но и ресурсозатратной. Однако главная проблема состояла в том, что Черняевы нашли-таки уязвимое место противника: ею, как ни парадоксально, как раз и оказалась его деловая успешность. Черняевы подчёркивали, что «местные олигархи» уровня Левандовских не в состоянии понять беды рядовых горожан, и эта мысль находила определённый отклик в массах. Лишь собственный аналогичный статус «местных олигархов» не позволял Черняевым во всю мощь использовать своё оружие: в городе уже и так окрестили это противостояние «войной кланов», что вполне соответствовало его сути. Избирательная кампания в любом случае обещала быть крайне злой, скандальной и безжалостной, и это оставалось только принять как неизбежность.
2
Лизе Сориной исполнилось двадцать четыре, и она не сомневалась, что на жизнь надо смотреть решительно: если тебе предоставляется удачная возможность — пользуйся ею, откажешься — и всё потеряешь. Это как в игре: выпала одна цифра на кубике — и ты продвинулся на несколько ходов вперёд, а то и сорвал «банк», выпала другая — и ты прогорел, возвращайся на исходную позицию. С тем, что неудачи случаются, Лизе уже довелось столкнуться, однако это не охладило её пыл — скорее, лишь подстегнуло её целеустремленность и честолюбие. Профессиональный успех, признание и статус в обществе — вот что входило в число жизненных приоритетов Лизы. Ни замужество, ни рождение детей её не привлекали, во всяком случае, не в ближайшей перспективе. Умная, гибкая, решительная, лишённая кокетства она без проблем общалась с мужчинами, рассматривая их сугубо как друзей и партнёров — как поклонники они её мало занимали. Впрочем, и они отвечали ей в основном тем же: держались на некотором расстоянии. Одни привыкли к изначально сложившимся чисто приятельским отношениям и принимали это как должное, других отпугивала её внешняя сдержанность и интуитивно угадываемая внутренняя отстранённость Лизы: каждый, кому не хватало уверенности в себе, ни за что бы не решился сделать к ней лишний шаг — из опасения, и небезосновательного, натолкнуться на неприступную стену, острую, как лезвие бритвы, реплику и такой же взгляд. Не меняла ситуацию и её холодная красота. Волосы цвета тёмного шоколада и прозрачные светло-зелёные глаза изумительно сочетались между собой. Идеально правильный овал лица, тонкие черты, хрупкое изящество фигуры — всё это могло бы приводить в трепет сердца, если бы было разбавлено хотя бы каплей тёплой женственности, которой Лизе всё же не хватало. Тем не менее, она не была обделена расположением мужского пола, тогда как с полом женским всё складывалось куда сложнее.
По большому счёту и настоящая подруга у Лизы была только одна — Катя Левандовская, дочка мэра их родного Зареченска. Знакомые с детства, они вместе учились в школе и сохраняли тёплые отношения на протяжении многих лет. Правда, с некоторых пор девушек разделило значительное расстояние: едва окончив второй курс университета, Катя неожиданно бросила учёбу и вопреки протестам родителей уехала за границу покорять далёкий и манящий мир высокой моды. В этом мире она и обосновалась в итоге, начав в качестве модели, а продолжив стилистом, и возвращаться в родные края не собиралась, меняя одну за другой страны: Греция, Италия, Австрия… В настоящий момент Катя обосновалась в Праге, но где бы она ни жила, пару раз в год неизменно наведывалась домой, навестить родственников и многочисленных друзей.
В отличие от взбалмошной Кати прагматичная Лиза отнеслась к собственному образованию куда более взвешено. Своей специальностью она выбрала престижную отрасль, способную быстро принести отдачу, — рекламу и пиар, училась с большим рвением и проявила отличные способности. После университета Лизе, хоть и не без труда, удалось устроиться в рекламное агентство «Профессионал», с которым она сотрудничала ещё студенткой, и это на тот момент была работа её мечты: агентством предоставлялся обширный комплекс услуг, а среди клиентов нередко попадались звучные и денежные, заказывающие долгосрочные проекты по раскрутке и поддержанию брендов. Обладая стратегическим мышлением и способностью к нестандартным решениям, Лиза справлялась с новыми задачами без проблем, превосходя многих более опытных коллег, и ждала соответствующей отдачи в виде роста авторитета и карьерных перспектив. Однако вопреки её ожиданиям ничего похожего не последовало. Никто не собирался делиться с ней зонами влияния, никто не спешил принимать её в негласный круг равноправных партнёров. В сложных многогранных проектах на первых ролях всегда значились вовсе не те люди, кто корпел над исполнением, продумывая и предлагая детали. Однажды, особо уязвлённая тем, что после весьма успешного и прибыльного заказа её в очередной раз бесцеремонно оставили без лавров и даже без упоминаний перед заказчиком, Лиза высказала своё несогласие хозяйке компании и директору в одном лице. Однако сей рискованный разговор привёл не к признанию заслуг и способностей, а к обострению отношений едва ли не со всеми старожилами коллектива, посчитавшими её наглой зарвавшейся выскочкой, не уважающей коллег и посягающей на устои фирмы. Теперь Лизу затирали ещё бесцеремоннее и откровеннее, чем прежде. Ситуация накалялась, и без того туманные перспективы таяли на глазах. Стоило ли держаться за такую компанию? Лиза, высоко оценивающая себя, однозначно сочла, что нет. Правда, теперь нужно было найти новую работу и, само собой, как минимум не хуже предыдущей. Но как ни удивительно, именно с работой не возникло проблем! Как раз в этот момент свой очередной визит домой нанесла Катя, и Лиза поведала ей о своих несчастьях. Конечно же, та не могла не откликнуться и пообещала выяснить у отца, занимающего пост мэра, нет ли в подчинённых ему структурах подходящей вакансии. Игорь Левандовский, обожающий дочь и знакомый с её подругой, согласился поспособствовать решению вопроса. Уже к отъезду Кати дело было улажено наиболее простым способом: Лизу приняли менеджером по информации и рекламе в компанию «Строй-Модерн», с момента основания возглавляемую братом мэра. Расставание с агентством «Профессионал» прошло холодно и без взаимных сожалений.
В новом коллективе, несмотря на его сложность — здесь каждый считал, что принадлежат к городскому «высшему сословию», — Лиза прижилась на редкость легко. Частично потому что, в общем-то, сходилась в мировоззрении с остальными, частично — потому что слух о том, по чьей протекции она попала в эту организацию, разошёлся ещё до её появления. Коллега Лизы по отделу, Наталья Васильевна, оказалась намного старше неё, но они отлично сработались. Как выяснилось, та была знакома с Николаем Левандовским ещё со времён их общей молодости, когда они оба занимались общественной и партийной деятельностью. Рядом с умудрённой опытом, спокойной и интеллигентной Натальей Васильевной Лиза буквально олицетворяла собой свою эпоху и саму молодость — стремительную, дерзкую, иногда вызывающе самоуверенную, но прагматичную, рациональную и мыслящую вне рамок. Этими качествами она как раз и дополняла свою коллегу, создавая с ней своеобразный уравновешенный тандем.
Долгое время рекламой в «Строй-Модерне» занимались постольку поскольку: особой нужды в этом не было, предприятие в городе и без того хорошо знали. Однако по мере того как Левандовские отвоёвывали всё новые сферы влияния и в политике, и в экономике, потребность в целенаправленном формировании имиджа стала проявляться отчётливее — по этой причине братья обзавелись и собственной газетой, и местной телекомпанией. Когда же разгорелся конфликт с Черняевыми, и пиар, и средства массовой информации вообще вышли на первый план по значимости. Работу информационно-рекламной службы курировал Андрей Бардин, и Лиза, в полной мере понимая, что именно выборы мэра могут стать для неё карьерным трамплином, упорно старалась заручиться его поддержкой в данном вопросе. Впрочем, Бардин, уже оценивший несомненные способности своей подопечной, и сам считал нужным задействовать её в предвыборном процессе — как раз накануне Лиза получила задание разработать собственную концепцию избирательной кампании Левандовских. Именно этим она и планировала заняться в ближайшее время. Но сейчас был перерыв, и Лиза, пройдя через коридор, заглянула в один из кабинетов.
— Уже обед! Ты не забыла, мы договаривались?
— Да-да! Иду! — Из кабинета торопливо вышла Алёна, приятельница Лизы по работе. — Прости! Не забыла, но срочный звонок: надо было уточнить детали с клиентом.
— Понятно. Пообедаем в кафе?
— Да, как обычно. Возьмем по пицце. И подышим свежим воздухом.
Болтая, девушки вышли из здания. Возле крыльца стояла машина — безупречно стильный чёрный BMW, припаркованный почти под самые ступеньки. Эту машину знали все в офисе, ведь принадлежала она Эдуарду Левандовскому, сыну генерального директора. Алёна покосилась на автомобиль, сияющий полировкой, а Лиза по-свойски заметила:
— О, Эдик приехал к отцу.
— Надо же, как мило! — шутливо поддела Лизу Алёна. — Значит, для всех сын директора — Эдуард Николаевич, а для тебя — всего лишь Эдик?
— Да ладно! Как будто ты не знаешь, что мы с ним давние знакомые!
— Я знаю, что вы давние знакомые с его двоюродной сестрой.
— Ну да, но её брата тоже я знаю.
— Первый парень на деревне, — со смехом заметила Алёна и тут же поправилась: — Ой, нет: в городе! У него, кажется, есть девушка? Я слышала что-то такое.
— Ага, — фыркнула Лиза. — По-моему, у него всегда есть девушки. Даже не представляю, бывал ли он обделён вниманием? Помню ещё по школе! Я-то была маленькой, не интересовались любовью. Но старшие девчонки по нему с ума сходили! Если он с кем-то гулял, все остальные умирали от зависти, а та самая избранница задирала нос выше некуда. На школьные вечеринки они, по-моему, вообще приходили только ради него. Могу догадываться, что творится сейчас.
— Сейчас тоже самое, только котировки выросли. Может выбрать себе любую.
— Да. И выбрал он Ирку Березину.
— Березину? Это ту, что ли, которая раньше вечно зависала в «Северном Сиянии»?
«Северным Сиянием» — именно так, каждое слово с большой буквы, — назывался самый известный и самый шикарный в городе ночной клуб.
— Ту самую. Видимо, у неё тоже высокие котировки, — иронично хмыкнула Лиза.
— У неё-то? Ну да, куда выше? С кем там она уже переспала?
— Только с самыми денежными. Так что она престижная девушка.
— Да уж! Нет, это несправедливо! — Алёну так задела новость, что она от души возмутилась: — Почему всегда везёт таким, как Березина?! Что в ней может нравиться, чтобы на неё велись?
— Что, думаешь, если б не она, у тебя бы тоже был шанс? — теперь уже поддела подругу Лиза.
— Нет, но всё равно. Просто обидно! — с жаром воскликнула та, но добавила со смехом. — За всех приличных девушек!
— Значит, у приличных девушек такая судьба: довольствоваться тем, что им оставят неприличные. Хотя, может, это не так уж и плохо. — Они вышли за ворота, и Лиза спросила: — Как — посидим немного на бульваре или пойдём сразу обедать?
— Пойдём обедать, а если останется время — посидим.
3
Лиза не исказила истину, когда сказала, что знает Эдуарда Левандовского практически с детства, тем не менее, знакомы они были лишь поверхностно, и связующим звеном между ними всегда являлась Катя — даже разговаривали наедине они от силы пару раз. Эдуард был старше Лизы на два с половиной года — разница вроде бы небольшая, но весьма существенная в детском и подростковом возрасте, то есть как раз в тот период, когда они пересекались наиболее часто. К своей двоюродной сестре Эдуард с детства относился с истинно братской теплотой, нередко навещал её в школе, выказывая своё покровительство, но никогда особо не интересовался теми её «девчачьими» забавами, в которых участвовала Лиза. У них были разные компании, разные увлечения, и по мере взросления это расхождение проявлялось всё более явственно. Когда ему исполнилось семнадцать, Лизе ещё было четырнадцать и несмотря на первые порывы пробуждающейся юности во многих своих проявлениях она по-прежнему оставалась ребёнком — объединять их всерьёз в тот момент ничего не могло. После школы он поступил в университет, потом вообще перебрался в Европу… Пару лет назад Эдуард вернулся в Зареченск, где с головой ушёл в новую жизнь, недоступную Лизе, так что их связь, и без того едва уловимая, прервалась почти полностью. Правда, они виделись в редкие приезды Кати домой, но, как и раньше, просто обмениваясь приветствиями и какими-нибудь незначительными фразами. Да иногда, тоже не так уж часто, сталкивались в коридорах «Строй-Модерна» после того, как Лиза устроилась сюда работать.
Эдуард, единственный сын Николая Левандовского и его жены Лилии, рос избалованным вниманием и собственным привилегированным положением, ощущать которое начал довольно рано. Родители обеспечили его широкими возможностями, недоступными для многих, стараясь воспитать глубокой многогранной личностью, но и природа наградила его талантами с редкой щедростью. Он обладал живым и быстрым умом, позволяющим на лету схватывать всё новое, отличался яркими аналитическими способностями и прекрасным художественным вкусом. Ему легко давались иностранные языки. Он увлекался спортом, и у него неплохо получалось, но ещё больше он увлёкся фортепиано (хотя и с подачи матери), и это получалось у него на удивление хорошо.
Со своей одарённостью Эдуард мог бы добиться успехов во многих сферах деятельности, но остановился на финансах и, окончив учёбу, пришёл на отцовское предприятие. Какое-то время он занимался там всем — и ничем конкретно, выполняя поручения, требовавшие максимального доверия к исполнителю: организовывал встречи, которые не хотели афишировать, решал вопросы, не подлежавшие разглашению, готовил предварительные договоренности и занимался некоторыми вопросами безопасности семейного бизнеса. Когда же Левандовские выступили соучредителями «Городского коммерческого банка», Николай Александрович откомандировал сына представлять интересы семьи в наблюдательном совете. Вот уже два года именно банк был его основным занятием, хотя при этом Эдуард по-прежнему значился в «Строй-Модерне» помощником генерального директора по финансовым вопросам и так же, как прежде, в отдельных специфических случаях вёл дела отца. Приятный и располагающий в личном общении, вне этой атмосферы Эдуард оказывался совсем иным. Люди, которым приходилось иметь с ним дело, за исключением близких и друзей, боялись его и откровенно не любили. Железная уверенность в себе, самолюбие и властность стали его отличительными чертами. Он никогда не демонстрировал свою исключительность и превосходство напрямую, но отлично знал себе цену и держался так, что и другие были вынуждены признавать её тоже. Кроме того, он жил на широкую ногу, многое мог позволить и слишком сильно отличался от окружающих, чтобы вызывать у них тёплые чувства.
Старшие Левандовские не исключали, что Эдуард способен проявить себя и в политике — определённые задатки у него действительно были, — и постепенно начали приобщать его и к этому виду деятельности. В результате с некоторых пор он стал обычным гостем не только в «Строй-Модерне», но и в муниципалитете. Для большинства сотрудников визиты Эдуарда стали сущим наказанием: обладая отменной реакцией и острым языком, своими замечаниями — иногда уместными, иногда нет — он без усилий загонял в угол почти любого собеседника. К тому же он на собственный лад и с полной убеждённостью судил о том, о чём далеко не всегда имел представление, считал в порядке вещей раздавать указания и требовать их выполнения, даже если они были невыполнимы в принципе. С этим приходилось мириться, поскольку Игорь Левандовский неизменно поддерживал племянника. Складывалось впечатление, что дядя намеренно даёт ему возможность упражняться в командном мастерстве, чем тот сполна пользовался.
В этот раз всё происходило так, как и обычно: Эдуард вошёл в приёмную мэра, поздоровался и спросил, сопровождая вопрос движением руки в сторону кабинета Игоря:
— У себя?..
Секретарь улыбнулась.
— У себя.
Она была одной из немногих здесь, кто общался с Эдуардом непринуждённо, и кому он отвечал тем же. Объяснялась это не столько взаимной симпатией, сколько здравым смыслом: он знал, что Игорь доверяет ей, в силу специфики работы посвящённой во многое, о чём не подозревают остальные. Секретарь, в свою очередь, просто понимала, что повышенная обходительность с ним будет весьма кстати.
Он подошёл к двери, но, прежде чем открыть, решил уточнить:
— А кто у него?
— Пархоменко, дорожная служба. Насчёт ремонта.
— А!.. Хорошо.
Информация удовлетворила Эдуарда, и он решительно шагнул внутрь. Кабинет Игоря был достаточно большой, но обставленный в духе минимализма: не считая пейзажа работы местного художника, статуэтки слона на тумбочке и большого фикуса в углу — ни особого убранства, ни безделушек. Мэр и два представителя городской дорожной службы что-то оживлённо обсуждали. Обменявшись с присутствующими приветствиями и рукопожатиями, Эдуард подсел к ним, но поближе к дяде, и вслушался в разговор. Говорили о состоянии дорог, которые после зимы требовали ремонта. Начальник службы бодро перечислял места, где ремонт уже был выполнен. Игорь Левандовский то и дело останавливал его, что-нибудь уточняя. Пархоменко объяснял, сверяясь со своими записями: там — ямочный ремонт, там — капитальный, а вот здесь достаточно только подлатать тротуар. Мэр спросил про одну из улиц, начальник службы ответил, что там работы были выполнены ещё осенью, но согласился, что за зиму образовалась одна выбоина.
— Да там не одна выбоина! — заметил Эдуард. — Там их полно.
— Да нет! — Пархоменко попробовал возразить, правда, не слишком настойчиво. — Я же говорю, мы недавно ремонтировали. Там не может такого быть.
Эдуард иронично усмехнулся.
— Не может? Я вчера только там проезжал. Вся дорога разбита.
— Нет, ну как?.. — Пархоменко с деланным недоумением пожал плечами.
— Ну так. — Усмешка не сходила с лица Эдуарда. — Поехали со мной: я покажу, где там ещё выбоины, если вы не знаете.
Его собеседник смешался, не находясь, как лучше ответить, любые возможные варианты ответов выглядели неудачно.
— Я знаю, что на том участке не идеально, — наконец, проговорил Пархоменко. — Просто там мы работали, а есть адреса, где мы ещё не приступали.
— И что теперь? Оставить как есть только потому, что в прошлом году вы там были? И почему после ваших работ уже через полгода разрушился асфальт?
К разговору снова подключился Игорь, обращаясь к Пархоменко:
— Так что там на самом деле? Какое состояние?
— Ну, более-менее нормальное.
— Плохое, — продолжал стоять на своём Эдуард. — Какое нормальное? Дождь пройдёт, кто-нибудь в лужу вскочит — без колёс останется.
Игорь вопросительно посмотрел на Пархоменко, и тот в сердцах выпалил.
— Да всё равно на этот участок в нынешнем году финансирование не заложено!
Теперь уже рассердился и Игорь: он не выносил, когда подчинённые указывали ему на ограниченность возможностей местной власти. Возможности на самом деле были ограниченными, но судить об этом вслух позволялось только самому главе города.
— Что значит «не заложено»?! А с чего его закладывать, если вы действительно там работали? Значит, в асфальт деньги зарыли или разворовали?! Ну? Хотите, чтобы я сам разобрался? Так я разберусь!
— Просто там такое дело…
— Когда ремонт делали, уже была поздняя осень. — Перепуганные ремонтники побледнели и начали неуклюже оправдываться, поддерживая друг друга. — Раньше, чем мы думали, выпал снег…
— Ну и вот… Не всё получилось качественно…
— А когда готовили бюджет, почему вы не сказали, что получилось некачественно?! Думали так оставить? Или что не заметит никто?
— Нет, мы обсуждали! С финуправлением. Нам сказали, что в этом году пока так…
Начальник службы принялся путано объяснять, как пытался выбить финансирование, как он управляется с вверенным хозяйством, несмотря на трудности, и как всё сложно решается — только мэр, он один, кто понимает ситуацию и всегда вникнет. К кому всегда можно обратиться. Вот как сейчас! И вообще всё делается только благодаря мэру — это все знают! А уж он сам сколько раз в том убеждался. Игорь Левандовский немного смягчился, выпустив пар. Обсуждение фронта работ продолжилось — до того момента, пока Эдуард не вклинился снова с собственным видением дел. На сей раз, правда, Пархоменко не упорствовал и сразу же с ним согласился: да, всё верно, проблемы есть. И только в одном случае возразил, будучи на сей раз стопроцентно уверен в своей правоте.
— Липовая Аллея? Ну, Эдуард Николаевич! Аллея в порядке! Это мы можем и с вами вместе проехать, если хотите.
— Нет, не надо никуда ехать. — На этот раз Эдуард был благосклонен. — Просто выглядит она как-то непредставительно. А ведёт в центр города! — Липовая Аллея вела ещё и к «Городскому коммерческому банку». — Хорошо бы её реконструировать. Или опять нет финансирования?
— Да нет, здесь не это. Она у нас пока даже в плане не стоит.
— А этот план возможно как-то откорректировать? — Эдуард перевёл вопросительный взгляд с Пархоменко на дядю. Тот ответил:
— Откорректировать, конечно, можно, если есть необходимость. Ты считаешь, она есть?
— Просто спросил. Раз уж работы идут в этом районе…
— По большому счету, у нас всеми районами надо заниматься. Другое дело, что охватить всё сразу не получается. Но в общем, ты прав, Эд: есть смысл запланировать реконструкцию Липовой Аллеи. — Он взглянул на Пархоменко. — Отметьте себе, вернёмся к этому вопросу чуть позже.
Наконец, спустя ещё полчаса дорожников отпустили. Пархоменко и его помощник вышли в приёмную, вид у них был весьма потрёпанный. Секретарь, в одиночестве коротавшая время, окинула их любопытствующим взглядом.
— Ну что, всё?
— Да всё, слава богу! — Начальник дорожной службы вытер лоб.
— Получили задания?
— Получили. И не только задания.
Она засмеялась.
— А чего ты хотел? Работа у тебя такая, чтобы получать. От Эдика тоже?
— А как же! Само собой. Вспомнил мне все улицы, по которым он ездит.
— Вот как? Хорошо бы, чтоб он по всем улицам ездил: тогда бы вы их вовремя ремонтировали. А то правда: ну что у нас за дороги?
— Ещё и ты, Таня! Только что ведь объяснял: мы делаем, сколько денег дают.
— Так, может, вам и денег будут давать больше, раз Эдику надо?
— Да ну тебя! — Пархоменко в сердцах махнул рукой и вышел под её негромкий смех.
4
Как ни цинично это звучало, но Лиза, обладающая способностью прозорливо смотреть вперёд, была, возможно, единственным человеком в «Строй-Модерне», кого новость о развернувшейся «войне» заставила испытать не тоску по уходящим спокойным временам, а азарт и оживление: она увидела тот шанс, которого ждала. Как полководец обретает славу на полях сражений, так и пиарщик обретает её в пылу битв идей и приёмов их реализации. Сама она, исходя из собственного опыта, претендовала на агитационное направление в составе руководства избирательного штаба Левандовских. Лиза отнюдь не рассчитывала, что оно свалится на неё без всяких усилий. Нет, она была готова работать на свою цель и работала, впечатляя настойчивостью и самоотдачей. Однако, разобравшись во внутренних раскладах и хитросплетениях, Лиза также поняла, что одного профессионализма и стараний недостаточно: она слишком легковесна, чтобы хоть как-то противостоять конкуренткам. Таковых обнаружилось две — Арефьева и Неонила. Но если первая в силу занимаемой должности, авторитета и прочности положения возвышалась почти нерушимой скалой, то вторую Лиза надеялась отодвинуть. При внимательном изучении у Неонилы обнаружился ряд уязвимостей: во-первых, её переполняла самовлюблённость, мешающая верно оценивать ситуацию. Во-вторых, в вопросах пиара она была очевидно слаба, и, когда со всей остротой возникнет необходимость именно в такой работе, Неонила вряд ли сможет предложить что-нибудь дельное. В-третьих, ходили слухи, что она получила и удерживала редакторскую должность благодаря Андрею Бардину, и значит, стоит ей потерять его протекцию, как её позиции пошатнутся.
И в «Строй-Модерне», и за его пределами Бардин пользовался симпатией и уважением окружающих. Он толково мыслил, умел ладить с людьми, редко кому отказывал в помощи, не имел привычки перекладывать на других собственную ответственность и обладал чувством юмора. Импозантная же внешность успешного зрелого мужчины ещё больше добавляла ему привлекательности. Женщины его обожали — он знал это, но к своей чести, не пользовался их слабостью к своей персоне. Однако сам он, несмотря на то, что уже двадцать пять лет был женат, тоже имел свои слабости в лице отдельных представительниц женского пола. Его увлечением последнего времени как раз и значилась Неонила Виллард.
С какого-то момента Неонила, тогда ещё рядовой корреспондент «Салона», начала освещать деятельность «Строй-Модерна», работая непосредственно с Бардиным, что моментально придало ей напыщенной важности. А уже через год с небольшим в результате какой-то склоки в редакции и последовавшей за ней внутренней перетасовки, она вдруг получила должность редактора. Поскольку никакими блестящими способностями Неонила не обладала (яркой в ней была разве что внешность — не классическая, но интересная), то причину её карьерного взлета многие сразу же усмотрели исключительно во вмешательстве Бардина. После того же, как он стал открыто ей покровительствовать, помогая упрочить положение в коллективе, сомнения развеялись даже у самых отъявленных скептиков. По-настоящему успешного редактора из Неонилы не получилось, в творческом плане с её назначением газета больше проиграла, чем выиграла, что иногда отмечал и сам Николай Левандовский. Однако, вопреки всему, Неонила по-прежнему занимала редакторское кресло. В новых политических условиях её главным козырем стала самозабвенная преданность «семье» и готовность беспрекословно выполнять поставленные новые задачи. Неониле сильно доставалось от Черняевых: они уже дважды судились с ней из-за неосторожных публикаций (причём оба раза выиграли суд) и подвергали её насмешкам и оскорблениям, изыскивая способы, как сделать это максимально болезненно. Ей же приходилось всё сносить, следуя диктуемой свыше политике. Левандовские, понимая, что сами подставляют её под удар, чувствовали себя в какой-то мере ей обязанными и делали скидки на недоработки редактора. Вопросом оставалось, как долго продлится нынешняя ситуация, и не выйдет ли однажды на первый план потребность в компетентности, что автоматически понизит котировку чистой лояльности. Именно на ожидании этого строился, главным образом, расчёт Лизы, знающей свои преимущества перед Неонилой. Вместе с тем, наблюдая за соперницей, она пришла к выводу, что ей и самой не помешало бы содействие какого-нибудь авторитетного лица. Не располагая другими вариантами, она также обратила свой взор на Бардина: как её непосредственный начальник он вполне мог — а частично уже и делал это! — обеспечить ей поддержку. В частности, не единожды брал её в помощники там, где мог бы выбрать кого-то другого, и выступал на её стороне в дискуссиях с Арефьевой, которая со стороны городской администрации отвечала за официальную пропаганду.
Между ними очень быстро установились отношения, близкие к дружественным, в чём сама Лиза, легко заводившая дружбу с мужчинами, не видела ничего для себя необычного. Спустя некоторое время она стала подозревать, что нравится Бардину, и вероятно, нравится больше чем просто толковый работник, однако не придала этой догадке особого значения: ну какой серьёзный интерес может быть у него к ней? Он вот тоже нравится ей — как руководитель и как человек, и что с того? Нет, внимание взрослого солидного мужчины было лестно, но она рассматривала это как приятную, ни к чему не обязывающую игру и со своей, и с его стороны. Для неё он был кем-то вроде личного наставника — умного, грамотного, заинтересованного и доброжелательного. Больше всего ей хотелось оправдать его ожидания и доказать, что он в ней не ошибся, что она способна добиваться результата. В свою очередь, Бардин, словно в подтверждение её мыслей, всегда держал себя по-джентельменски вежливо и корректно, в рамках негласно предложенных ею правил. В обход субординации он позволял ей достаточно много свободы, и её приятельская манера обхождения с ним, не оставшаяся незамеченной окружающими, породила кривотолки. Впрочем, ни она, ни тем более он не обращали на разговоры особого внимания.
«Будь я не такая щепетильная в подобных вопросах, — рассуждала Лиза, — я бы могла попросту увести его у Нилки — не потому, что он мне нужен, а чисто ради собственной выгоды. И оставить её ни с чем! Только зачем мне это? Так что пусть радуется, пока ситуация в её пользу, а я предложу ей партию, в которой она полный профан, и обставлю её. Она освободит мне дорогу, и тогда все увидят, чего я в действительности стою».
Но то всё было в отдалённом будущем. Пока же бороться за свои позиции приходилось не с Неонилой, а с Арефьевой: именно её одобрение требовалось получить для предвыборной концепции, предложенной Лизой и согласованной Бардиным. Дискуссия с участием всех троих как раз и проходила в кабинете заместителя директора «Строй-Модерна». Отношения Лизы с Арефьевой были полной противоположностью её отношениям с шефом, охарактеризовать их можно было кратко: острая взаимная неприязнь. Непосвящённому, тем не менее, заметить это было бы очень непросто, если вообще возможно: обе они не вступали в открытый конфликт и казались просто олицетворением любезности. Объяснялось такое лицемерие тем, что никаких видимых причин для вражды не существовало — только инстинктивная настороженность, предчувствие затаившейся опасности. За время своего знакомства с Арефьевой Лиза уже успела убедиться, что та не слишком жалует молодёжь, в перспективных видя выскочек, заслуживающих превентивных мер наказания, в неперспективных — заведомых неудачников, недостойных внимания. На «превентивные меры» она сама уже нарывалась неоднократно, однако ни робеть, ни заискивать не собиралась. Наоборот, закулисные происки соперницы только подстегивали её, усиливая желание действовать ещё более решительно и гибко.
— То, что вы предлагаете, очень интересно. — Арефьева посмотрела сначала на Бардина, потом на Лизу, и в её глазах действительно отразился интерес. — Необычно и по-новому. Но, с другой стороны, в этом есть риск! Будет такая структура успешно работать? — Она подождала его реакции, но поскольку он не спешил отвечать, продолжила. — Вы ведь не хуже меня знаете, Андрей Иванович, какая в городе обстановка. Так можем ли мы сейчас позволить себе эксперименты?
Лиза собралась возразить, но Бардин остановил её выразительным взглядом и ответил сам.
— Мы, безусловно, понимаем всю сложность сложившейся политической ситуации. — Иногда он любил выражаться книжным языком, чтобы деморализовать собеседника. — Объяснять нам это не нужно. Но мы также допускаем, что неординарная ситуация как раз и требует неординарных мер. Поэтому и предлагаем отойти от привычных стандартов.
— Конечно, то, что вы говорите, не лишено смысла. Проблема только в том, не обойдутся ли нам подобные меры слишком дорого? — Теперь и Арефьева заговорила по-книжному.
Лиза слушала разворачивающийся диалог с удвоенным вниманием. Это был типичный образец того, как Бардин дискутировал с оппонентом, направляя разговор в нужное для себя русло и незаметно контролируя собеседника.
— Дорого нам могут обойтись любые меры, — сказал он, — если на каком-то участке работы будет сбой. Но если вся система работает слаженно, то она должна дать результат. Так что проблема, я думаю, лишь в том, как мы наладим функционирование штаба. Сама по себе структура — это только форма, более или менее удобная, которую нужно наполнить содержанием.
Арефьева кивнула, соглашаясь, но тут же заметила:
— Да, но и от формы зависит функциональность!
— Вы абсолютно правы. — Бардин одарил её улыбкой с едва различимым оттенком снисходительности. — Телега на четырёхугольных колёсах не поедет. Но давайте вернёмся к обсуждению, а то мы что-то слишком увлеклись абстрактными формулировками. Лиза, — обратился он к своей подопечной, — объясни, пожалуйста, из чего ты исходила в разработке.
— Конечно. — Она открыла записи.
Бардину нравилось, как грамотно, ясно и убедительно она умеет говорить, — это не было для неё секретом: при каждом подходящем случае он давал ей возможность блеснуть способностями. Поэтому у неё и создалось впечатление, что он видит в ней не только свою ученицу, но и возможную преемницу. Такое доверие подстёгивало её к действиям.
— Я исходила, в первую очередь, из того, что на всём протяжении избирательной кампании нам нужна оперативность, мобильность и маневренность, — ответила Лиза. Её голос звучал ровно и уверенно — возможно, даже несколько более уверенно, чем следовало, чтобы не вызывать скрытого противодействия. — Этого как раз и требует ситуация. Поэтому я предлагаю создать два равноправных самостоятельных подразделения. Одно — отвечающее за организационные вопросы, другое — за агитацию и контрагитацию.
— Кто же замкнёт на себе эти направления? — Арефьева вскинула брови.
— Руководитель избирательной кампании: к нему сходятся обе линии. Вот, посмотрите, — Лиза пододвинула к ней листок со схемой, — всё выглядит таким образом.
Арефьева внимательно рассмотрела компьютерную графику и наконец признала:
— Да, логика здесь есть. Но две непересекающиеся структуры там, где они должны быть слиты в одно целое… Не знаю, правильно ли это.
— Они работают не изолированно, а параллельно, — подал голос Бардин. — По-моему, это разумно — что обязанности и ответственность обозначены очень конкретно. Общую же координацию и взаимодействие осуществляет руководитель.
— Ну, в принципе, может быть и так — я не исключаю. Но у меня есть и другой вопрос: почему главенствующую роль в ведении агитации вы отдаёте редакции газеты?
— Тут всё очень просто. — Лиза улыбнулась. — Потому что в каком-то смысле будущие выборы — это война газет. Да, в общем, она и сейчас идёт. А кто может эффективно бороться с одной газетой, если не другая? Именно газета располагает массовой аудиторией и имеет влияние на её мнение.
Несмотря на разнообразие источников информации, главенствовали в Зареченске и впрямь газеты. Кто-то из горожан выбирал «Салон», кто-то — «Прожектор», кому-то было достаточно официального «Городского вестника»… Но почти все интересующиеся местной жизнью граждане ориентировались на печатные издания. Радиоэфир, заполненный музыкой, привлекал молодёжь, местное телевидение, пропахшее нафталином и отдающее откровенной скукой, интересовало преимущественно пенсионеров в возрасте. Лиза обозначила существующее положение дел, и Арефьева подтвердила её слова:
— С этим я спорить не буду. Пусть газета занимается агитацией, если согласится. И если справится. Кем в этой схеме видите себя вы? — чуть вздёрнув брови, быстро спросила она у Бардина.
Было очевидно, что её беспокоит его возможная ключевая функция. Но он опроверг эти опасения.
— Я не претендую на штабные должности. Тем более, у нас есть, кому их занимать: вот молодёжь тоже интересуется. — Он с улыбкой посмотрел на Лизу.
Арефьева поймала его взгляд и мгновенно отреагировала вопросом:
— Лиза, ты вроде раньше не занималась выборами?
— Нет. Но я занималась организацией пиар-кампаний.
— У выборов есть своя специфика.
— Лично я не вижу препятствий, — пришёл на выручку своей воспитаннице Бардин. — Всему можно научиться. К тому же иногда свежий взгляд бывает хорошим дополнением многолетнему опыту. Вы согласны со мной, Любовь Александровна?
— Почему нет? Вполне. Мне нравится, когда можно поделиться с кем-нибудь своим опытом. — Арефьева очень натурально изобразила доброжелательность. — Я всегда за то, чтобы поддержать молодые кадры. Так что, Лиза, будем работать в одной команде.
— Конечно. — Против команды Лиза не возражала — главное, как распределятся номера между её участниками.
— Вот и хорошо. Первая задача нами выполнена, не так ли? — Бардин с улыбкой посмотрел на своих собеседниц. — Начало положено.
— Первая задача — это такая малость! — Арефьева улыбнулась, покачав головой. — Но вы правы: самое сложное — начать, а дальше всё покатится.
Ещё некоторое время они обсуждали текущие события. Потом Арефьева ушла, забрав с собой проект Лизы («для более тщательного изучения») и пообещав вскорости дать свою окончательную оценку. Если оценка будет положительной, то разработка попадёт на рассмотрение Игоря Левандовского. Лиза хотела высказаться на этот счёт, но Бардин опередил её, заговорив первым:
— Ну что? Твой дебют состоялся.
— Разве это он и был? — Она изобразила удивление.
— На сцену-то ты уже вышла!
— Теперь осталось дождаться реакции критиков: забросают цветами или помидорами?
Бардин рассмеялся.
— Надо полагать, вперемешку. Не жди одних только оваций. А вообще, критика должна быть! Для того и существуют обсуждения, чтобы увидеть проблему с разных позиций. Так что воспринимай её спокойно.
— Что за предубеждение имеет Арефьева к газете? — поинтересовалась Лиза.
— Не предубеждение, а осторожность. Ты же понимаешь, — сказал он с подчёркнутой выразительностью, — твоя идея выглядит достаточно непривычно. К тому же надо учитывать наших противников: они очень хорошо подготовлены к противостоянию.
— Правда, что за редакцией «Прожектора» стоит Регина? Я не один раз такое слышала.
— Скорее всего, да: похоже, что это больше её игрушка, чем самого Черняева. Хотя во всём своём хозяйстве, включая газету, последнее слово всё равно имеет он.
— Значит, вот с кем предстоит воевать! Почему вы не хотите участвовать в избирательной кампании? — спросила она, резко меняя тему. — Я имею в виду штаб.
Лиза с ожиданием смотрела в лицо Бардину. Он выдержал её взгляд и улыбнулся.
— Я буду участвовать, но у меня немного другие задачи. Так сказать, не штабные.
— Жаль: я бы предпочла работать с вами!
— Приятно слышать. — Он продолжал улыбаться. — Но не нужно комплиментов.
— Это правда, — возразила Лиза и добавила с шутливым упрёком. — Я надеялась на вас, а вы меня бросаете!
— Я не бросаю тебя. — Бардин покачал головой. — Я же всё равно буду в курсе всех дел. И ты в любой момент можешь рассчитывать на мой совет.
— Хорошо, хоть так. Но я рассчитывала на другое.
— Ты справишься и без меня. Чтобы чему-то научиться, самостоятельность — лучший способ.
— Да уж. Тем более, вы не оставляете мне выбора! — Она усмехнулась и поднялась, взяв в руки блокнот: главный вопрос выяснен, задерживаться больше не за чем.
— Просто я в тебе уверен, — ответил Бардин, и Лиза так и не поняла — шутит он так же, как она, или говорит серьёзно.