Семь лет прошло после Великой отечественной войны. Уже заросли раны на полях от гусениц и взрывов, леса и реки снова начали воссоздавать былую тишину. Множество деревень тяжело встают на ноги, в основном благодаря огрубевшим женским плечам. Множество деревень… вдов.
Звучит песня
Из ромашек на лугу
Я сплету венок
Постою на берегу,
Чтобы ты увидеть мог.
Ты плыви, венок, плыви
Да за милым вслед…
Такая вот деревня, которых много в советской Белоруссии, расположилась на берегу широкой реки. Среди сохранившихся и неумело восстановленных женскими руками изб, всё-таки хватает пепелищ, заросших крапивой и бурьяном. Заросла и обветшала деревенская лесопилка. Поля для пшеницы давно превратились в бескрайние луга, на которых теперь пасётся небольшое колхозное стадо.
Возле покосившейся дойки кипит посильная колхозная работа. Несколько коров, телят и овец чувствуют особую заботу доярок, поскольку это стадо является основным деревенским богатством. Женщины деловито наполняют молоком серые фляги, шутят, поют. Будто не было вовсе никакой войны и разрухи, или просто все стараются жить дальше.
Настасья, молодая женщина «кровь с молоком», лежит на копне сена с соломинкой в зубах. Она мечтательно смотрит в небо и красиво поёт. Потому что сама — красивая. А у всех красивых людей всё получается красиво. Особенно, когда чёрные вьющиеся волосы, пышные грудь и бёдра, и, конечно, глаза. Как уголь — чёрные и бездонные. От таких глаз мужчины пьянеют, влюбляются в один момент, совершают дерзкие поступки, предлагают замуж… Только где они — мужчины-то…
Как у всех женщин в деревне, Настасье от мужа досталась только одна похоронка.
На липком от пота, румяном лице — загадочная улыбка. То ли от мечтания, то ли от глубокой и отчаянной тоски. И в песне звучат, едва заметные, надрывные нотки.
Настасья допевает песню.
Тихо-тихо позови,
Хоть и не услышишь, нет.
Подходит Марковна, пожилая крестьянка, с коричневыми от солнца натруженными руками, останавливается, любуется, улыбается. Настасья, беспечно развалившись на сене, сладко потягивается, вздымая грудь, которую едва скрывает простая рубаха.
Марковна, всё же не стала прерывать песню, а дослушала до конца и только потом, без упрёка:
— Певунья, молоко иди цеди! Дед Макар скоро забирать приедет!
Настасья, прищурив глаз, улыбается:
— А я своё уж процедила!
— Дык, другим подмогни! Разлеглася, бурёнка недоёная!
Настасья поднимается, зевает, потягивается, отряхивает соломинки сзади, повернувшись к Марковне спиной и виляя задом.
— Скушный ты человек, Марковна! Уж и помечтать не даёшь!
Настасья идёт к остальным бабам, процеживающим молоко во фляги. Марковна провожает её взглядом:
— Видали?! Размечталася она!
Марковна подбирает пустую флягу, идёт за Настасьей и продолжает «рассуждать вслух», чтобы остальные слышали:
— Настасья, я вот тут смотрю на тебя, если у нас надои упадут, ты ж колхозу подмогнёшь-нет?
Настасья повернулась к Марковне, уперев руки в боки.
— Ты это об чем, Марковна, чо-т я не пойму? Я что ль и так не помогаю?!
Марковна продолжает, обращаясь к бабам:
— Я не об том! Ну, смотри, бабы, какие у Наськи-то!
Марковна показывает на себе, обводя воображаемые настасьины арбузы:
— Мы ж враз план перевыполним! Не возражаш, если подергаем тя в случае чего… за дойки твои?
Все бабы начинают хохотать. Настасья, нисколько не смущаясь, достойно и многозначительно поясняет, поправляя грудь:
— Энти сокровища токма для мужика ухватистого! Так шо колхоз как-нито перебьётся!
Варвара, подруга Настасьи, совсем худышка, с длинной, почти белой косой:
— Ой, никак для Деда Макара бережёшь!?
— От мово жару Дед Макар обуглится, а то и сгорит вовсе!
Беззубая бабка Марфа, едва не торжествуя:
— Точно! Огонь-девка! Тебя зимой заместо печки можно!
Настасья, изображая печаль и вздыхая:
— А если бы кто да на энтой печке меня ешшо и потискал бы, как следоват, то и впрямь, зимой топить не надо!
Бабы смеются. Варвара обнимает Настасью, что-то ей шепчет на ухо, после чего они обе долго хохочут.
