Оглавление

Моей внучке Марике с надеждой на понимание

Вместо предисловия

Профессор, снимите очки-велосипед!.. С такими словами поэт Маяковский обращался к некоему умозрительному профессору «идущих светлых лет», полагая, что сам лучше, «Во весь голос», расскажет о времени и о себе. С того времени минуло без малого сто лет… Не пристало ли мне, скромному провинциальному профессору, сняв с носа те самые очки-велосипед, рассказать о своём времени (светлом ли? — пусть судит читатель) и, на минуточку, о себе?

Ближний круг у каждого свой. Пятая из десяти заповедей гласит: почитай отца твоего и матерь твою, чтобы тебе было хорошо и чтобы ты долго жил на земле. Значит — родители (1); далее — жена, сотворённая как плоть от плоти мужа своего, ради которой оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей, и будут как одна плоть (2); и, само собой разумеется, дети — наследие и благословение от Господа… награда от Него (3). От себя добавлю: и другие родственники, если хватило ума попридержать амбиции и не рассориться вдрызг (4); конечно же, и те, кого сам назовёшь — учитель (5); и друзья, с тех ещё давних школьных лет (6)…

Дальний круг — остальные, свои и чужие, с кем свела судьба. Все они, за редким исключением, заслуживают благодарности: кто за добро, а кто и за горькие уроки (важно, чтобы понапрасну ни зло, ни добро не пропало)…

О родителях я уже написал в почти повести «Еврейское счастье», что-то (что знал со слов родителей) о дедах и бабках, больше — о тётке, сестре матери и о дядьях, братьях отца; немного о своих сёстрах (увы, они не пополнили ряды почитателей мной написанного); больше — об учителях, кому благодарен, как говорится, по гроб жизни, и друзьях, что с самой школы… Остались жена и сын с внучкой… С них и начну.

БЛИЖНИЙ КРУГ

Что-то лёгкое, стрекозиное…

Оказывается, мы встречались лет за десять до нашего знакомства. Ещё в том, предыдущем своём, то ли гражданском браке, то ли и не поймёшь чёрт те в чём, я принимал участие в какой-то конференции на филфаке местного пединститута. Это сейчас он носит смешное название ПИ ТОГУ (несомненно, одно из высших достижений изощрённой бюрократической мысли), а тогда без затей — ХГПИ. И пришёл я туда совсем не по разнарядке или ради какой-то там отчётности о проделанной работе, а с желанием людей посмотреть и себя показать… Как ни как, альма матер! Встреча оказалась вполне дружеской, а принесённый мной документальный фильм обсуждался с не меньшим интересом, чем заранее объявленная тема. Всё это располагало к большей откровенности, чем обычно бывает на подобного рода мероприятиях. Настя воспоминала о тогдашнем своём впечатлении: большинство мужчин говорят о своих жёнах безо всякого энтузиазма, а тут — интерес, какое-то даже воодушевление (вот тебе и не поймёшь чёрт те в чём); и что тогда же она подумала: а почему бы не со мной быть этому мужчине?

Время спустя, проживая уже на общих метрах в законном браке, она рассказала мне о своём сне, аккурат накануне знакомства: Кухня. За столом — трое: она, её сын Игорь (тогда ещё школьник) и большой кот, вроде кот-человек. С котом по домашнему тепло, уютно… Он ухаживает, что-то подкладывает в тарелку… и они едят из одной тарелки… Гадать, кого Настя, интуитивно прозревающая астральные миры, разглядела в коте, не приходится. Да и я непротив: на кухне, в силу наследственной предрасположенности от отца и моей бабки Сурки (Сары), я провожу едва ли не больше времени, чем в силу своих профессорских обязанностей и литературных заморочек за письменным столом. Люблю, чтобы все! — сыты и довольны. А приготовить хорошее блюдо — сродни написать-придумать. И чтобы, не хуже…

Так вот, на той филфаковской конференции, я, конечно же обратил (не мог не обратить) внимание на интересную особу. Но, как тогда мне показалось, для меня слишком молодую, да и сердце, как говорится, было занято другой…

И вот по прошествии лет Э.М. (названный в другом моём рассказе еврейским ангелом) знакомит меня с моей теперешней супругой. До этого момента я уже слышал от него о некой филологине, по его образной рекомендации — то ли «ленинградской интеллигентке», то ли «выпускнице парижской Сорбонны». Мы встретились в большом зал «Гиганта» для просмотра очередного киноклубного шедевра: сокрытая за грузной фигурой Э.М. с сидения неожиданно поднялась дама в больших и круглых, по тогдашней моде, стрекозиных, очках, светловолосая, с модной стрижкой. Да и во всём её облике было что-то лёгкое, стрекозиное, слегка, как показалось, надменное — с её слов, скорее, от растерянности.

Из зала вышли все вместе. На улице было хорошо как часто бывает у нас в самом начале осени. Повсюду горели фонари. Мы остановились, обсуждая фильм. Подходили и уходили знакомые, здоровались, что-то говорили, прощались. Дольше задержался наш общий с Э.М. друг. В общей беседе мы незаметно разбились на пары. Моей визави оказалась, конечно же, она. Здесь и возник повод познакомиться по-настоящему. Обычные в таких случаях вопросы: где училась? где работала? где сейчас работает? Выясняется, училась в Томске, который ещё в позапрошлом веке то ли Семёнов-Тян-Шанский, то ли князь Вяземкий (тоже известный путешественник) называли Сибирскими Афинами. Там же — аспирантура, кандидатская, и — восемь лет работы на университетской кафедре. Уже потом — Хабаровск: и к родителям ближе, и с ребёнком полегче. Не удивительно, с таким послужным списком место в Хабаровском педе нашлось быстро. И последующие десять лет работы — это, как говорится, не кот начхал: по мнению коллег — одна из лучших. Удивительно другое: как тогдашний их директор этого самого ПИ (что при ТОГУ) росчерком пера, не глядя, подмахнул заявление об увольнении (были причины). А что, хороший повод навсегда покончить с исчерпавшим себя, как тогда казалось, преподаванием в вузе. Новые времена открывали новые возможности. Ну чем, к примеру, риелторская контора не повод начать жизнь заново?

Поприще агента по недвижимости она покинула два месяца спустя: без выходного пособия и дыркой в кармане… Я слушал печальную повесть воспитанницы сибирских Афин с нарастающим гневом, восклицаниями и инвективами в адрес невежественного чиновника, хама и моветона. Был ли вызван мой гнев равнодушием столоначальника или возникшей, тогда ещё не осознанной, симпатией к собеседнице в стрекозиных очках? Скорее всего, и то и другое… Во всяком случае, по прошествии лет, разворачивая в памяти свиток прошедшего, я написал несколько неумелых строк:

Твой печальный рассказ,

И внезапный мой гнев…

Как бы то ни было, острое желание как-то посодействовать возникло сразу и определённо. Время спустя, я таки и посодействовал, позвонив к заведующему филфаковской кафедрой, давнему знакомому, с которым нас связывали воспоминания о близких обоим нам людях. Он охотно принял несостоявшегося риелтора в прежнюю должность. Думаю, здесь, в некотором смысле, завершилась история профессионального выбора Насти. Но отнюдь не наша личная с ней история. Но это, как любит выражаться свой брат писатель, сюжет для другого рассказа…

Марика

Любительский снимок, по выразительности не уступающий пикассовской «Девочке на шаре» — он и она. Какой-то великан из сказки и крошечная девочка, доверчиво и без страха покоящаяся на его могучей груди. Оба спят, не ведая ни забот, ни печали. Сила и хрупкость, объём и миниатюрность, основательность и почти невесомость…. Он — мой сын, вернувшийся с ночной смены, она — его новорождённая дочь, моя внучка Марика. Эта беззащитная хрупкость ещё долго будет её «визитной карточкой».

По праву рождения Марика — израильтянка, но не меньше, чем дедушки-бабушки и что-то там ещё, её связывает с нами белый снег России. Именно снег: глубокий по пояс и хрустящий при каждом шаге, в который можно было падать без малейшего страха с ощущением абсолютного счастья… А ещё это незабываемое прикосновение морозного пощипывания и тающие снежинки на разгорячённом лице…

Её привозили к нам несколько раз. Сначала, когда ей едва исполнилось полгода. Тогда её родители, не помню уж по какой причине, застряли в Хабаровске почти на год и искали, чем заработать на жизнь. На специально приобретённой тележке Митя развозил собственноручно приготовленные обеды и что-то к чаю по многочисленным периода «разгула демократии» офисам. Кончалась осень. Впереди была зима — первая в жизни девочки. Когда выпал снег, в целях закаливания и крепости духа, бабушки с обеих сторон принялись усердно выгуливать безмятежно спящую в коляске внучку. Уверен, что именно эта зима навсегда отпечаталась в бессознательных и никому неведомых глубинах детской психики.

Следующая её хабаровская зима случилась года через полтора. Экипированная в заблаговременно приобретённые непромокаемые штаны и позаимствованную у родственников длиннополую куртку, она шагнула в русскую зиму. Как когда-то её отца, я за ручку водил Марику в городской парк. И, путаясь в полах превышающих её миниатюрные габариты стёганной куртки, эта дитя жарких субтропиков на своих ещё слабеньких ножках с восторгом и до полного изнеможения бегала по его заснеженным аллеям. Как-то после одной из таких прогулок я, перемежая скорый шаг семенящим бегом, возвращался в спасительное тепло дома с избегавшейся и уставшей внучкой, висящей наподобие перемётной сумы на моём плече; а она потом рассказывала обеим бабушкам, как медленно подмерзал её не прижатый ко мне бок. С того времени минуло уже как шестнадцать лет, а те впечатления всё ещё живы. Может быть, от того, что такая зима была в её жизни всего лишь один раз.

Лето больше подходят для длительных путешествий. И вот года через четыре она у меня в гостях. Жил я тогда после развода в общежитии для преподавателей, и из моего окна открывалась грандиозная «марсианская» панорама нефтеперерабатывающего завода с причудливым переплетением труб, вышек, похожих на гигантские космические ангары нефтехранилищ, и негасимых газовых факелов. Наблюдая всю эту урбанистическую техногенную красоту, я рассказывал внучке о живущих где-то там и извлекающих из под земли огонь сказочных гномах. Ещё только собирающаяся в первый класс она слушала меня с широко раскрытыми глазами и всё сказанное принимала как и должно — всерьёз. Перед сном она даже что-то там «проколдовала», и ждала от этих гномов соответствующего ответа.

Примерно через год я оказался в Израиле по обстоятельствам форс-мажорным, хотя и не смертельным. Митя тогда болезненно переживал развод, и я (как уже писал) летел спасать его. Но и это не помешало нашему общению: теперь уже вполне себе взрослая шестилетняя Марика, меня взяв за ручку, повела в местный зоопарк. У самого входа, сделав страшные глаза и театрально воскликнув «О ужас!» она указала на два торчащих за стеклом шланга, впоследствии оказавшихся наполовину вылезшими из земли червяками невиданно гигантских размеров.

В следующий их приезд, уже школьницей, она посещала какую-то художественную студию, и по вечерам я забирал её оттуда.. А для работы на пленэре даже изготовил некое подобие палитры и коврик, чтобы ей с кистью в руках было удобнее садиться на какой-нибудь там лесной пенёк. Несколько рисунков той семилетней давности до сих пор хранятся у меня в тубусе на антресолях, и мы обязательно в следующий её приезд достанем их оттуда… Последний раз они были у нас в 2016 году на 90-летнем юбилее моего отца — Митиного деда и прадеда Марики. Неожиданно она оказалась высокой и повзрослевшей, и Настин тринадцатилетний сын по такому случаю даже прогуливал её по амурской набережной. Тогда же на почве общих интересов ко всему загадочному и иррациональному между Марикой и Настей сложилось особое взаимопонимание. Дошло до того, что Настя предложила читать вслух «Пиковую даму» (!). К моему удивлению это вызвало интерес одиннадцатилетней слушательницы, и они с увлечением обсуждали зловещую мистику пушкинской повести.

Через год мы сами прилетели в Израиль. От этой поездки осталось много воспоминаний. Одно из них — несколько дней в Эйлате. Запомнились совместные завтраки, обеды и ужины, обжигающие прикосновения холодных (!) волн Красного моря, ленивая нега на морском берегу…, но более всего — ранний восход солнца. Чтобы его не пропустить, Марика решила не спать. Во всяком случае, когда в пять утра мы осторожно постучали в дверь её номера, она сидела в ожидании напротив большого окна во всю стену. Гигантский пылающе-алый диск на тёмно-синем без единого облачка небосводе поразил наше воображение. Ничего подобного ни до, ни после этого ближневосточного восхода ни мне, ни моей жене видеть не пришлось…

Ещё несколько лет, и вот моей изрядно подросшей внучке (ещё недавно — худенькому цыплёнку, робко прячущемуся за тяжёлой шторой от любопытствующих и галдящих родственников) в День святого Валентина исполнилось 16. Она уже решила: по окончании школы — сначала армия, потом — вуз. Из-за ковидной эпидемии, а теперь и иных причин, мы не смогли, как хотели, прилететь в Израиль на её шестнадцатилетие. Но ведь, как известно, всё течёт и ничего не стоит на месте. И мы ещё обязательно к ней приедем…

PS. Я написал об этом в начале зимы 2022. Сейчас — начало лета 2024. И опять время для визита не самое подходящее: уже восемь месяцев там — война. Страшная. На выживание. В ещё такой короткой жизни моей внучки — эта война шестая (всего за 77 лет существования современного Израиля их было шестнадцать). В первую неделю после объявления военного положения в страну без каких-либо воззваний и принуждения возвратилось около 170 тысяч отсутствующих там по разным причинам военнообязанных мужчин и женщин.

В этом году Марика заканчивает школу. Как и большинство молодых израильтян наш некогда «худенький цыплёнок», наденет на себя военную форму. В это трудно поверить! Немного успокаивает, что в Армии обороны Израиля девушки редко (за исключением отдельных спецподразделений) оказываются на передовой. Их берегут. Там борются за каждого поштучно. И они знают об этом. В готовности молодых израильтян «встать под ружьё» есть что-то очень подлинное и трогательное. Патриотизм — дело тихое. Интимное.

Митя, отец Марики и мой сын, обязательно будет на присяге. Я верю, что у моей внучки всё будет хорошо; верю, что на землю, завещанную народу Израиля Богом, наконец-то придёт настоящий мир.

Мальчик, которого я в детстве за ручку водил…

Мой сын родился «по залёту».

Сегодня много говорят, ещё больше пишут, о планировании беременности, планировании ребёнка. Конечно, и хорошо и правильно обратиться к специалисту, пройти обследование и подготовку к зачатию; принять во внимание образ жизни, наличие болезней, особенно хронических; сообщить врачу о прошлых беременностях, абортах и способах контрацепции; посетить терапевта, стоматолога, лора, аллерголога; сдать анализ крови и мочи, определить свой и партнёра хромосомный набор… и, наконец, перейти к главному и, кажется, наиболее приятному — самому процессу. Но вот боюсь, что в конце этого пути, безусловно, важного с точки зрения здорового образа жизни, желания приступать к нему поубавится, а то и вовсе сойдёт на нет. Когда же всё происходит, как в откровениях о свойствах страсти у Пастернака: в беззаконьях и грехах, /бегах, погонях, /нечаянностях впопыхах, /локтях, ладонях, то это и есть — «по залёту». Короче, мой сын родился «по залёту» аккурат к выпускным экзаменам, т.е. внепланово, по страсти и, может быть, поэтому, его, в отличии от Кисы Воробьянинова, всегда любили девушки.

Имя выбрал ему я — Митя. В то время Митя Карамазов Достоевского — между «идеалом Содомским» и «идеалом Мадонны» — был для меня неким откровением. Помню реплику Н.П., читавшую курс русской литературы второй половины 19 в.: «Только бы не с таким характером и страстями как Митенька Карамазов». Ну, по поводу характера и страстей Мити (а не Димы как называют его друзья и знакомые) повод поговорить ещё представится. Но лучше — по порядку…

По окончании института мы как молодые специалисты получили направление в восьмилетнюю школу села Красивое Еврейской автономной области. Нам полагалась половина деревянного дома на двух хозяев — с разными входами и печным отоплением. На носу — зима, на руках — малолетний сын, которому к тому времени не исполнилось и трёх месяцев. А дом был новым и требовал хозяйской руки. В помощь для обустройства (я уже писал об этом в «Персоне нон грата») из Хабаровска приезжает отец. Деревенский по рождению, он, прежде всего, предложил обнести дом завалинкой. Но даже и сколоченная вкруговую из хорошего материала и засыпанная опилками, она не спасала плохо утеплённые стены, потолок и пол от промерзания: в тридцатиградусные морозы вдоль плинтусов под кроватями и по углам вырастали шершавые пятаки инея. Время, когда наш подрастающий сын должен был, как и все дети, осваивать способ передвижения по полу на четвереньках, пришлось как раз на эту первую нашу зиму. От четверенек пришлось отказаться.

В ту зиму в промежутках между сном и кормлением он обычно стоял в своей кроватке и, крепко сжимая её боковую перекладину, старательно удерживал шаткое равновесие. При этом пел свои детские песни, и не зная ещё слов, вполне обходился слогами, вроде на-на-на и та-та-та. И пел он их так простодушно и самозабвенно, что приходившие к нам люди ни сколько не сомневались, что заговорит: скоро, много и выразительно. К концу зимы нетвёрдо ещё стоящий в кроватке ребёнок вместо ожидаемых «мамы — бабы» в присутствии посторонних неожиданно отчётливо по слогам и громко произносил: «Э-лек-три-фи-ка-ци-я». Эффект был потрясающим: оказавшиеся, по случаю, рядом вздрагивали от неожиданности. Конечно, здесь не обошлось без моего участия. Но каков ученик! Интересно, что по прошествии времени, будучи уже школьником, он поутратил свой орфоэпический дар и даже слегка прикартавливал. Впрочем, эта фонетическая подробность не внесла, думаю, каких-либо серьёзных корректив в его дальнейшую судьбу.

Делая свои первые шаги, так и не научившись ползать, он падал на пол, не подгибая колен. А это значит, с раннего детства активно познавал на себе действие закона всемирного тяготения. Как известно, Ньютону для этого понадобилось всего лишь в нужное время оказаться в нужном месте, т.е., в саду в период полного созревания яблок; да плюс наработанная годами наблюдений за движениями небесных светил мощная теоретическая база. Ну о каких яблоках, пусть даже кислых и твёрдых, как горох, ранетках, могла идти речь в разгар зимы в селе Красивом? Да, признаться, и с теоретической базой было тоже не очень. Оставался лишь испытанный веками способ — нелёгкого эмпирического познания. Уверен, что именно это обстоятельство стало прочным фундаментом постепенно складывающейся в сознании моего сына естественнонаучной картины мира. Вот вам неоспоримый аргумент: по окончании занятий ясным морозным днём я возвращаюсь из школы, что в нескольких минутах ходьбы от дома. Тихо стучу. Худенькая и шустрая Галя, девчонка-пятиклассница, оставленная присматривать за ребёнком, пока его мама на короткое время в школе, заслышав стук и не рассчитав последствий, оставляет стоять на стуле отнюдь не худенького и неторопливого Митю и бежит открывать дверь. Утратив опору, несколько мгновений он удерживает равновесие и… падает вниз своей большой как у всех младенцев головой. Отчётливо слышен звук падающего тела. Тишина взрывается плачем. Мы бросаемся на помощь. Успеваю лишь подхватить сына с пола, а уже в дверях — его мать, мечущая громы и молнии: ведь женщины всегда интуитивно чувствуют, когда их ребёнку что-то угрожает.

Как утверждают психологи, в первые два года закладываются основы личности. А он пошёл, не научившись ползать… Ни в этом ли отправная точка его, нередко, чрезмерной самостоятельности и несговорчивости, даже и во вред себе самому, во взрослой уже жизни? Но что можно сказать по поводу индивидуального выбора, пусть даже и собственного сына? По совести — лишь то, что выбор этот, как правило, логическому толкованию не поддаётся и не рационализируется. Здесь я, кажется, несколько увлёкся: ведь рассуждая подобным образом, рискую быть заподозренным, как чеховский телеграфист из «Свадьбы», в суетном желании «свою образованность показать».

Очень скоро выяснилось, что не промерзающие пол, потолок и стены были главным испытанием для делающего первые шаги Мити. Известно, все дети подвержены простудам. Очередная его простуда затянулась, и поселковый фельдшер для перестраховки вводит пенициллин. Тело сразу пошло красными пятнами. И уже испугавшись по-настоящему, она ставит предварительный диагноз — менингит: ребёнка срочно надо везти в район, где есть и терапевт и инфекционист. Несколько часов на переговоры с местным руководством и поиски машины — на обещанную помощь директора школы рассчитывать не приходилось. После обеда жена с ребёнком на руках сидела в кабине грузовика, доставившего их в районную больницу. Вечером прибежал какой-то школьник:

— Вас зовут в школу, вам там звонят…

Что я должен был подумать на стометровке между нашим деревенским домом и школой? В трубке — вперемешку с плачем голос жены:

— Они говорят что надо брать пункцию… есть менингит или нет… Я должна подписать согласие…

При подозрении на менингит для исследования спиномозговой жидкости на наличие инфекции пункционную иглу вводят между позвонками до семи сантиметров в глубину у взрослых и до двух у детей. Я хорошо знал, чем всё это может закончиться: много лет назад во время такой вот процедуры был задет позвоночный нерв, и мой дядька на всю оставшуюся жизнь становится инвалидом. Я слышал: сейчас, мол, научились… Но разве мог кто-то что-то гарантировать? Риск оставался. Но решать надо было сейчас…

— Если нет другой возможности, соглашайся.

После уже выяснилось, что никакого менингита не было и риск был неоправданным, тем более, что на операционном столе был ребёнок, которому не было и года. Причиной всему оказалась реакция на пенициллин: молодой медработник впопыхах всего лишь забыла сделать пробу на совместимость. То, что фельдшер Таня по неопытности поставила менингит под вопросом, понять можно. Но как дипломированный врач районной больницы принял сомнение испуганной фельдшерицы за руководство к действию объяснить трудно.

Уже затемно я вошёл в больничную палату. Маленький Митя, засыпая, по своему обыкновению убаюкивал себя, раскачиваясь с боку на бок под звуки своих слоговых песен. Страшное слово менингит, вместе со спиномозговой пункцией и пункционной иглой остались в прошлом как пережитый ночной кошмар.

В конце учебного года директор школы с видимым облегчением подписала наши заявления о досрочном возвращении в Хабаровск. На этот счёт, помимо прочего, у неё были собственные соображения. Но ни для нас, ни, тем более, малолетнего нашего сына они нисколько не интересовали.

Стало ли повозвращении в родной город жить веселей и лучше? Ушли старые хлопоты — пришли новые заботы. Ну, разве могло Крайоно (краевой отдел народного образования) примириться с таким наглым попранием обязательной трёхгодичной повинности молодых специалистов!? Они были крайне удивлены, когда на требование о возвращении, пусть и в другое место, по другому адресу, последовало решительное «нет». Реакция аппарата была скорой и несправедливой: в нарушение законодательства росчерком пера разгневанного председателя ко мне была применена санкция запрета на работу в городских школах. Не меньшей головной болью было совместное проживание с родителями. Такое на общих метрах существование требует особого такта и терпения. Да где ж их взять, если две матери — твоя собственная и твоего сына — ни в одном пункте не совпадают. К счастью, молодость не ведает страха (хотя, как посмотреть), и проблемы разрешились: запрет на профессию был преодолён моими энергическими действиями и стечением обстоятельств, а «квартирный вопрос» решён переездом на съёмную квартиру. Точнее, в большую комнату «сталинки». При ней был просторный коридор, и наш сын любил кататься там на велосипеде. Кататься долго не получилось. Хозяйкой квартиры была хитрая и, вместе с тем, глупая старуха… Следующая, уже отдельная квартира, а не комната была при школе на окраине города, где я подрядился ночным сторожем. Для школы это была двойная удача: вместе с непьющим сторожем с учительским дипломом в кармане школа получала и учителя литературы в лице жены сторожа. Здесь наш подросший сын пошёл в детский сад. К этому времени он уже крепко стоял на ногах, а вскоре представился случай убедиться и в наличии характера. Я имею ввиду отнюдь не обычные детские капризы, сопли и слёзы. Был вечер, и был разгар бабьего лета. Уже были видны зажжённые фонари и светящиеся там и сям окна домов. Митя неожиданно вспомнил об оставленном в детском саду то ли пистолете, то ли машинке. Никакие уговоры: мол, сад закрыт, и ничего нельзя сделать… на упрямца не действовали. Видя, как загораются недобрые огоньки в глазах жены (конец дня, усталость, стопа непроверенных ученических тетрадей, заботы на завтра и проч.), я перехватил инициативу:

— Мы не пойдём, а ты, раз не хочешь подождать до утра, иди сам.

Мой расчёт был прост — возвращаться одному по темноте он не захочет (к тому времени ему не было и пяти). Выходит, я плохо знал своего сына: через минуту-полторы он был на улице. В глазах его мамы недобрые огоньки сменились тревогой.

— Не волнуйся, пойду тихонько следом.

Митя без каких-либо колебаний пересёк хорошо освещённый школьный двор. Дальше — хуже. Вначале он шёл, потом — бежал не оглядываясь, как любят выражаться спортивные комментаторы, по пересечённой местности. В высоких кронах тополей, не предвещая ничего хорошего, шумел ветер. Темнота сгущалась, и он бежал всё быстрее. В какой-то момент начал тихонько подвывать — ему было страшно. Добежав до запертых железных ворот и завывая уже в голос, как-то даже запрыгнул на них и начал трясти изо всех сил. Но лишь огромный висящий замок жалобно позвякивал в ответ. Так же быстро, не оглядываясь, проделал обратный путь. Ужин прошёл в тишине без вопросов и претензий. Так же тихо, без напоминаний, лёг спать. Видимо он что-то понял детским своим умом.

Всегда интересно наблюдать, как взрослеет твой ребёнок. Вот он повторяет твои слова, поступает, как ты его научил… Какой отец не раздувался от тщеславного чувства, вновь и вновь обнаруживая в растущем сыне собственный свой портрет или хотя бы отдельные его штрихи: реальные или мнимые, достойные или не очень… Какая в сущности разница!? Главное, чтоб были. Но ещё интереснее (это ты начинаешь понимать позже, сам взрослея и мудрея) наблюдать пробуждение каких-то наследственных, родовых и, одновременно, только ему и присущих чёрточек, из которых на твоих глазах в конце концов и отольётся неповторимая и уже практически неизменяемая (на всю оставшуюся жизнь) индивидуальность. Один только эпизод, в котором долгие годы я видел одну лишь комическую сторону: соседка, сующая свой нос везде, куда не приглашали и достающая замечаниями нашего пятилетнего сына (конечно же во благо и родителей и его самого) просит у нас что-то (что именно –не вспомню) на время попользоваться:

— Два дня, от силы– три, и я верну…

— Пожалуйста, пожалуйста, берите… если понадобится, и больше…

В этот момент открывается дверь спальни. Оттуда выходит Митя. С насупленными бровями и абсолютной уверенностью в своём праве голоса:

— А я не разрышаю!..

Новое нравоучение, готовое сорваться с губ соседки, я упредил словами:

— Хорошо, Митя, мы подумаем…

Ведь я сознательно, как только он встал на ноги, культивировал в нём это право. Он вырос, и уверенность на право голоса, даже в чём-то гипертрофированная (как и у меня самого), стала одной из главных черт его отнюдь не ангельского характера.

Психологи, утверждают, что в большинстве случаев мать любит своего ребёнка безотчётно (т.е., ни за что), её любовь словно запрограммирована генетически. Любовь же отца традиционно связывают с успехами и достижениями ребёнка, особенно, если ребёнок — сын. Безотчётная материнская любовь, стремящейся заполнить собой всё жизненное пространство и нейтрализовать все возможные (как реальные, так и мнимые) угрозы, фактически обрекает любимое чадо на роль маменькиного сынка. И лишь попадая в большой мир (школа, «двор», подростковые группы), где оценка собственных успехов и достижений всё более зависит от мнения других, и стремясь вырваться из пространства всеохватной материнской опеки, изрядно уже подросший ребёнок более всего нуждается в отце. Повседневный опыт большинства людей подтверждает — это так. Это — норма. В таком случае я был не совсем нормальным отцом и уже с самых ранних лет водил его за ручку: в кино на детские утренники, на прогулки, в гости к друзьям; летом — на дачу, зимой — в служебном автобусе вместе с коллегами на лыжную базу…

К тому времени, когда Мите предстояло стать первоклассником, мы жили уже в отдельной квартире: неожиданно обнаруженная (наследственная или по обстоятельствам жизни) способность дело делать позволила мне разменять родительскую трёшку на две двушки (!) так, что вовлечённые в сложный обмен стороны — и хваткие «волки», и кроткие «овцы» — в накладе не остались.

В детском саду ребёнок — как муха под стеклянным колпаком: жужжит, машет ручками, сучит ножками, бьётся в прозрачную стенку, а улететь не может. Ведь его одновременно «пасут» мамы и бабушки, воспитатели и няни, а иногда — и совершенно посторонние люди:

— «Нельзя!», «Опасно!», «Я кому сказала!», «Только попробуй ещё раз!..».

А ребёнок, особенно мальчик, и должен пробовать, делать первый шаг, рисковать… Иначе никогда и не научится шагать самостоятельно. А будет «мамин сын» до сорока лет. А дальше… Дальше — область психоанализа и клинической психиатрии. Не дай Бог! Вот тут отец и должен быть «на боевом посту»:

— «Можно, но осторожно», «Опасно? — на руку», «Шагай, попробуй — а я тут внизу подстрахую…».

Уже в первом классе все эти «можно-нельзя» пробуются на зуб и требуют корректировки. Причём, по самым разнообразным, но совершенно конкретным поводам. Так с первых дней школьных занятий в классе объявился своеобразный лидер — низкорослый, но крепкий шкет из так называемой «неблагополычной семьи», из-за врождённого дефекта не выговаривающий ни одной согласной. Сильно пьющая мать бросила его чуть ни сразу после рождения на отца, занимающегося «воспитанием» сына в короткие промежутки между «отсидками». Откинувшись в очередной раз, он вечерами гулял на районе, пугая припозднившихся прохожих, — такой же низкорослый, крепкий и косноязычный, как и его сын. По меньшей мере, чему научил этот забулдыга-сиделец своего сына, так это бить сразу, не дав «противнику» опомниться, и желательно — в морду. Игорь, так звали шкета, был достойным сыном своего отца, и науку побеждать усвоил в лучшем виде: он задирал своих товарищей-первоклашек (забегая вперёд, скажу: далее были другие перво-, следом — второ-, третье- и четвёрто-. Так он держал всю начальную школу). Наконец очередь дошла и до Мити. С детства он был крепким парнем и всегда мог дать сдачи как нормальный пацан. Так же знал, что человека бить по лицу нельзя. Когда первый раз после уроков он пришёл с выдранными пуговицами и разбитым носом, жена, наслышанная о подвигах малолетнего вояки, начала лихорадочную подготовку к утреннему визиту в школу:

— Еще не хватало, чтобы этот уличный засранец избивал моего сына!..

Меня не устраивало такое женское решение вопроса:

— Никуда ходить не надо. Твоё вмешательство ничего не даст, а Митю начнут