Ямбы
1. Аллея Керн
Бич жандармов, бог студентов,
Желчь мужей, услада жен…
М. Цветаева
Аллея Керн…
А в Петербурге в зиму
едва знаком, средь светской голытьбы
ощупал взглядом и промчался мимо —
курчавый дьявол, баловень судьбы.
Прошло шесть лет…
— Вы все такой же пылкий.
— Вы так же и красива, и строга.
— Вам надо быть серьезней.
— Чтобы в ссылке
мужьям придворным не дарить рога?
Аллея Керн…
— Пойдемте, Аня, к дому, —
и локоть сжал, рвя слов гнилую нить.
— А что так, Саша?
— Принесет знакомых — уж вечер.
Не дадут договорить.
И думают…
Она: «Мне здесь опасно
остаться долго… Пусть, скажу — больна.»
Он: «Боже, боже! как она прекрасна!
Да жаль, что генеральская жена.»
Вслух:
— Тетушка все сердится немного?
— Да, кружится в хозяйственном чаду.
— Две дочери, еще бы…
— Мне в дорогу…
— Не раньше, чем…
— Ах, Саша! я ж иду…
Конец аллеи — вот уж дом, ступени…
Что болтовня о тайнах звезд и лун:
— Мой бог! какие у тебя колени!
— Ах, встань! Какой же, право, ты шалун!
Едва взошли, как шаркает навстречу
Арина: — Ужинать? Прикажешь дать вина?
— Потом, поди… Мой бог! какие плечи!
— Но, Саша, не спеши, ведь не война…
— Мой ангел, очередность не в манере.
— А в чем?
— В избытке наших чувств и сил.
— Что ж прежде?
— Прежде нам служить Венере! —
шепнул и разом свечи загасил…
Аллея Керн…
Возвышенные звуки
пришли потом, когда он был один —
здесь губы жадные, блуждающие руки…
— Мой бог!..
Как мог дожить он до седин,
когда кругом так беспросветно скучно,
и что другим полет его, размах…
«Там, в 50, и тело непослушно,
а здесь такое тело — прямо ах!
Случится, что женюсь, заматерею
и, верно, успокоюсь как-нибудь:
дом, дети…»
— Саша, назовут аллею
когда-нибудь… — Мой бог! какая грудь!
«Хотя бы 37, никак не боле,
и славы не скопить на пьедестал…»
Аллея Керн…
«Тогда и с этой ролью
смирюсь…» И шепот медленно стихал.
Одежды — прочь! И в пропасть, и в паденье,
всегда, как будто в самый первый раз!..
Уже потом:
— Грешим ведь…
— Про запас —
сначала опыт, от него — творенье.
— А пишется?
— Когда я с музой дружен,
как вот сейчас, с лихвою.
— Не спугни.
Затем какой-то стол, какой-то ужин…
— Не будет нагоняя от родни?
— Нет, но пора.
— Я провожу.
— Приличней
одной.
— Ах, деревенский этикет…
— Молва не врет — ты вправду фантастичен!
— И о тебе узнает мир — не свет.
Коляска у крыльца.
— Прощай!
— Прекрасно
все было…
— Да. Но больше не балуй!
— Ты знаешь, Аня, обещать опасно…
— Ах, ты наглец…
Последний поцелуй.
И вот ушла. Но в лунном обрамленье
еще он долго контур различал.
Уже шепталось «Чудное мгновенье»,
где умолчал…
Ах, разве умолчал!
Вглядитесь — он опять живой и пылкий,
и блеск в глазах в ответ на милый смех,
вчитайтесь — снова встречи на развилках
и взгляд не сверху вниз, а снизу вверх.
Ах, разве умолчал! Опять свиданья,
речей нескромных тайный шепоток,
и руки! руки! (нет вам оправданья!),
и сердца бешеного спущенный поток!
И вновь взыграет страстью каждый мускул,
покуда не прошла еще пора,
и чувственность опять приняв за чувство,
пробьется плоть на кончике пера.
Аллея Керн…
один… в тоске… в неволе…
тебя за сладкий миг благодаря,
еще он будет корчиться от боли,
деля судьбу героев декабря.
2. Премьера «Ревизора»
И.И.Панаев.
Литературные воспоминания
Январь. Пурга. Опять какой-то щеголь,
забыв порядок стройный — на ура
по Невскому (поспеть бы!) мчится Гоголь
с комедией, законченной вчера.
У моста:
— Тпру-у! Не в очередь, шальные! —
из будки вдруг жандармские уста. —
Кого везешь? —
— Да вот, везу Россию…
— Ну что ж, вези…
(до первого поста).
Подъехали. Уже стоят повозки.
(Ах, опоздал! Неловко, но… молчок!)
Уже спешит лысеющий Жуковский:
— Ну, где тебя… Собрался весь кружок.
— Да не достанет этакой минуты.
Что, Пушкин здесь?
— Здесь, здесь!
— Тогда одно б…
— Потом, мой друг, когда забьют салюты.
— Василь Андреич, вытру только лоб!
Все, как в театре: долго не садятся,
шуршанье, взгляды, тайный шепоток.
— Идем же, ну!
— Как тут не волноваться…
Ах, черт возьми, куда девал платок!
Вот наконец расселись, слава богу,
в передней пусто, кресла не скрипят,
и бледный Гоголь начал понемногу,
с тревогою косясь на первый ряд.
Все, как в театре: свет полупритушен,
зеркал-пророчиц яростный провал —
а он стоял, прыщавый, золотушный,
и с каждой фразой словно оживал.
И понеслось!..
О, сколько надо пыла:
бесчинства, взятки, тупость, фальшь, разор —
чтоб разом ухватить свиные рыла
и прямиком на сцену, на позор!
Как смех гремел восторженно и гордо
в обычный день такого января!
Смотрел, не понимая, Держиморда,
похожий почему-то на царя:
— Что за толпа? Зачем они хохочут?
Не велено! Извольте разойтись! —
а смех до слез, до одури — нет мочи!
Плешивая Россия, подавись!
Какой театр одного актера
вмещал сегодня скромный этот зал —
о, как читал им Гоголь «Ревизора»!
Как Пушкин, свесясь с кресла, хохотал!
Все видел он: восторг, хулу и славу,
и ревность (сам сраженный ею мавр),
и долгий путь, и истинное право
на тернии, сокрытые под лавр.
Ему ль не знать, когда орлиным взором
задолго предугадывал вперед…
Захваченный с поличным «Ревизором»,
он твердо шел на свой последний год.
Нет, тяга в нем к свободе не остыла,
хоть знал: бунт — только кровь, а не прогресс
какой-то хоть, так… передержка пыла.
Он видел: вся Россия — город эС…,
но хохотал!
Уже закончил Гоголь,
сиял Жуковский, отирая пот.
На осторожный возглас:
— Ах, не много ль?.. —
очнулся Пушкин:
— В яблочко, вот-вот!
Я искренне завидую, приятель,
хоть, право, сам же одолжил сюжет,
боюсь лишь, как бы цензор наш не спятил:
здесь не урежешь — все сплошной секрет!
Но т-сс, смотри: как раскраснелся Розен,
клянусь, уже готов строчить донос.
Таких не прошибешь стихом ли, прозой —
что ж, мы в России… Но не вешай нос
и привыкай рассматривать иначе
успех, коли и дальше суждено:
они хохочут, если мы заплачем,
но как они молчат, коль нам смешно!..
Здесь прямо в точку, некуда сильнее.
— Роман бы, где Россию всю донесть…
— Да не спеши, куда… еще успеешь,
какие твои годы… — Двадцать шесть!
Уж за полночь. Они все говорили,
устроившись в углу на канапе.
Все съехали. Жуковский спал. В бессилье
мороз писал на окнах «Г» да «П».
3. Решение
сама судьба, видать, гналась за ним.
Как ненавидел он все эти рожи,
за коими трусливый аноним!
Оскалился — в открытый бой когда бы!
Куда… и ближний круг подозревал,
что Пушкин жизнь поставил из-за бабы
на кон судьбы. Какой смешной финал…
Однако — время… Разобрал бумаги:
журнал, черновики, блокнот, дневник,
взял чистый лист и пистолеты, шпаги
на нем марал — а план уже возник!
Нет, он не ревновал — какая ревность,
уж целый год он не был ей любим,
ушла из глаз мечта, из строк напевность —
все больше проза властвовала им.
Нет, он уже не тот настырный, пылкий
влюбленный юноша и опытный сатир,
вождь вакханалий, корифей бутылки,
лихой уездных барышень кумир.
Примчится, нашумит, накуролесит,
стихов напосвящает, эпиграмм:
— Среди просторов русских мир так тесен,
особенно в кругу прекрасных дам!..
Как мог он скромно подойти под ручку,
молчать, надувшись, изредка вздыхать,
взорваться вдруг, себе ж устроив взбучку,
неистово ночами обладать,
затем уйти, не вызвав неприязни,
оставшись другом, а в иной приезд
себя (в который раз!) подвергнуть казни:
— Откуда барышня?!
— Да из соседних мест…
Все это отошло. Иные боли
морщинами на сердце залегли:
как убежать от цепкой царской воли?
как уберечь от сплетен Натали?
И вспомнилось:
— Он вами недоволен
и просит миром погасить раздор
сегодня же.
— Неужто я не волен
за честь свою вступиться, Бенкендорф!
— Ну, нет! — судил, кусая в злобе перья, —
я сам себе ответчик и истец!
Все рушилось: безденежье, безверье
и тот, в мундир обряженный, наглец…
— Нет, государь! — подумалось. — Репризой
не разрешиться шуточке, пока
бьет кровь в груди!
И вот уж колкий вызов
строчит послушно нервная рука.
4. Post Factum
Я буду дорожить, как тайной,
Печальным выраженьем их.
М.Ю.Лермонтов
К утру прослышав о кончине,
весь день по городу бродил —
и вымер город, стал пустыней,
когда в нем Он уже не жил.
Толкались щеголи на Невском,
собрался свет на «Фигаро»…
Все то же — слова молвить не с кем,
не то, чтоб вывернуть нутро.
И не успел, все ждал чего-то,
три раза уходил назад,
вот, думал, сладится работа,
который Пушкин будет рад.
Разминулись, не познакомясь,
сошлись, друг друга не видав, —
зачем?
Чтобы продолжить повесть
законности свобод и прав
быть подцензурным, подсудимым…
И то — все лучше ль под замком,
чем, будучи любимцем мнимым,
от царской пули пасть ничком.
Да, царской! Он предпринял меры,
он обласкал, он оградил,
умело подтолкнул к барьеру,
когда терпеть не стало сил,
и кончено!..
С жандармом тайно
повозка двинется во тьму,
чтоб даже «подлый люд» кандальный
поклон не отдал бы ему,
чтоб развенчать в потомках память —
вот разве книги не в огонь…
И Лермонтов скрипел зубами,
и ногти в кровь впились в ладонь!
Так было безотрадно больно
от скрытных этих похорон,
что он судьею стал крамольным,
сам в черный список занесен.
Домой! скорей домой!..
Той ночью
стал полем битвы кабинет,
отмщением без проволочки,
да что таиться — пал Поэт!
Так бить в тугие толпы сброда,
как нож, отточенным стихом!
Пройдет всего четыре года…
— И мне вот так…
— И Русь молчком…
