Последние дни февраля выдались на редкость хмурыми и неприветливыми. Холодные ветра носились над седыми хребтами горной гряды, словно очумелые. Небо нависло так низко, что, казалось, протяни руку — и наткнёшься на его пронизывающую холодом мокрую плоть. С чёрных гор дуло. Ветер не выл — он скрёб по скалам, сдирал снежную пыль и швырял её в ущелья, и звук этот был свистящим и гулким, словно какой-то неведомый великан бил стальной арматурой по огромной пустой бочке.
Снег лежал глубокий, рыхлый и слепящий. Тропу угадывали больше ногами, чем глазами — ледяной наст, крутой обрыв вниз, и там, в глубине, змейкой река. Она не просто текла — она корчилась в ущелье, как живое существо, пытающееся вырваться из плена теснин.
По этой тропе шли двое. Мать в чёрном платке и маленький сын. До Хайбаха оставалось несколько часов пути.
Женщина шла медленно. Простуда сидела в ней уже неделю, и кашель поднимался вдруг из самой глубины груди — сухой, рвущий горло. Тогда она отворачивалась к скале, зажимала рот платком, и спина её мелко вздрагивала. Ей было очень плохо. А когда приступ отпускал, она оборачивалась к мальчику и улыбалась: — Скоро дойдём, Гелани.
Мальчик ступал след в след. Это была игра — попа
... 
