Оглавление

Лезгинка

Было темно, и накрапывал дарз — мелкий дождь, сырой, убаюкивающий. Свет Луны или от придорожных фонарей, а может, автомобилей падал на остановку. Это было старое строение из трех стен и плоской бетонной крыши.

Мы услышали неожиданную музыку, поэтому остановились…

Была ли это музыка, не могу сказать. Просто два-три такта, мотив, напоминание.

Перекусив спичку в зубах, склонив голову и скрывая улыбку, я шагнул влево. У стены за стопкой черных покрышек, покрытых куском фанеры сидел писатель.

Лицо его было видно плохо, но невозможно было не узнать эти черты. На нем была черная кепка и черная куртка. Он шагнул в другую сторону и обнял крупного полного человека в зеленом плаще и черной шляпе.

— Я думал, тебя нет… Безумно рад!

— И мне говорили, что нет тебя. И я не верил.

Дальше помню обрывки слов, жесты, звуки, тени и куски бетона, на который падал свет. А еще все трое улыбались. Я не слышал звук своего сердца. Никто больше не проронил ни единого слова.

Помню, он кивнул, подавая знак, и начал потихоньку двигать ногами и руками короткими движениями. Несмотря на его полноту, двигался он красиво, даже лихо.

А наш друг не спеша, словно писал стихи, негромко отстукивал лезгинку. Так мы среди ночи тихо хлопали и смотрели на танец большого человека. Он двигал грузное тело по кругу.

Мимо пронеслась кавалькада из автомобилей. Ехали они быстро, даже ветерок ударился о стены остановки. И снова был слышен только этот приглушенный звук «тох-ох, тах-тох, асс-сса!..»

В черном лимузине сидел президент.

— Вы видели, — спросил он, — там человек в плаще и шляпе танцевал? Кажется, лезгинка?

Охрана и помощники переглянулись. Никто не хотел признаться, что не заметил танцующего человека на пустынной трассе.

— Жалко, статус, безопасность и все такое, — президент с грустью смотрел в окно. — А так бы слез по пути, поговорил с этими мужчинами, а может, и лезгинку станцевал…

А на остановке стихала музыка. Звуки растворялись в тумане. Стирались очертания и черты. Зрение, слух, ощущения постепенно исчезали вместе с нами. Время, словно огромное полотно украденной картины, свернулось и удалилось. А в душе осталась это наше молчание, незаметные улыбки и тихая лезгинка под сенью уставшего дождя.

Небольшой кусок времени

Батыр крепко сжал руль длинномера, вглядываясь в запотевшее стекло. Его работа требовала осторожности, он вез две огромные трубы. Путь был не самый дальний, на полдня пути. Оставалось аккуратно доставить груз на завод. Однако в этих предгорных районах Северного Кавказа был сильный туман, и снежная изморозь покрыла всё вокруг. Дальний лес, очертания поселка, мост в низе казались чем-то призрачным, изменчивым.

И вдруг как-то нехорошо, муторно стало у Бати — так называли его друзья — на душе… Где-то в глубине, на редко посещаемых задних полках сознания, зародилось чувство тревоги.

— Что стоишь? Дорога нормальная, пройдешь без проблем. Давай, трогай! — это кричал грузный инспектор ГАИ в шапке, надвинутой до самых бровей.

Батя показал ему жестом отойти в сторону и тихо увел машину на обочину. Выпрыгнув из кабины, он для надежности положил деревянную колодку под колесо прицепа.

— Ты боишься, что ли?! — инспектор развел руками: — С утра два рефрижератора проехали, там песок везде посыпали.

— Боюсь, — прямо ответил Батя-Батыр, — почкой чую, что надо переждать.

— Ну-ну, всевидящий ты наш, куковать желаешь на морозе? Как хочешь, твое дело, — инспектор зашагал вверх по дороге.

Батя смотрел на черно-белое полотно трассы, поземку, выписывающую узоры по гололеду и вспомнил о случае из своей юности…

Было это летом. Ночной городок был пропитан теплым ароматом цветущих акаций. Батыр и его друг Павел по кличке Пан, решили прокатиться по длиннющему Старопромысловскому шоссе. Ярко-оранжевый мотоцикл «Иж» помчал их по блестящему асфальту, заставляя редких прохожих оборачиваться им вслед.

Преодолев мост, они внезапно увидели темную лужу на поверхности, колеса мотоцикла подкосились набок, и они врезались в строительный вагончик, стоявший на тротуаре.

В себя Батыр пришел в больнице, где узнал, что Пан умер час назад, не приходя в сознание.

С Павлом они дружили с детского садика. Вместе лазили за черешней в сад, рыли землянку, мастерили скворечники и рогатки, играли в футбол, соревновались в подтягивании на турнике. Вместе ходили к девчонкам на свидания. Они никогда не говорили о дружбе. Просто у них была настоящая дружба.

Как оказалось, злополучной ночью сломался передвижной подъемный кран. Пьяный крановщик увидел, что потекло масло на дорогу, но ничего не убрал, никого не предупредил, а уехал к своему дому. Солнце выжгло масляное пятно лишь через пару недель.

…Батя обернулся и увидел силуэт инспектора, ведущего беседу с водителем большегруза. Вскоре грузовик приблизился и последовал вниз. Мигая огнями, вся эта масса двинулась к мосту и удачно преодолела его.

Батя-Батыр вновь обернулся и увидел приближающегося инспектора, шел он широким шагом, всячески подчеркивая свой важный вид.

Мимо проехал второй автомобиль с огромным синим контейнером. Двигался он на малой скорости, но спустя минуту его стало заносить в разные стороны и затем понесло по дороге. Люди закричали, огромная машина врезалась в перила и опору переправы и разлетелась на куски, словно наехала на бомбу.

Инспектор застыл на месте. А затем судорожно начал искать рацию.

— Жаль, очень жаль, — сказал ему Батя, — мне безумно жаль, но вот поверишь, я, когда почкой чую, что быть беде, — лучше подождать.

Он быстро достал аптечку, закрыл кабину длинномера и побежал рядом с инспектором к месту аварии. Он знал, как дорога сейчас каждая секунда.

Обретение света

— Послушайте, нельзя же так непримиримо, зло, не прощая, говорить о давно умерших людях? — тонкий женский голос на железнодорожной станции в Чите был слышан хорошо. Оказавшись невольным соседом трех человек, ожидавших объявления своего рейса, я просто слушал их спор. По невероятному стечению обстоятельств, абсолютной случайности, они продолжили его уже в вагоне, где все мы оказались рядом.

— Вот вы, спортсмен, чемпион Советского Союза, ну должны понимать, что глупо обижаться за столетнее прошлое! Раскулачили вашего деда? Ей богу кино какое-то настоящее. Ну раскулачили, это же тысячи таких примеров было. Ну, сослали в Сибирь…

Время все перемололо, сравняло, ур-ров-в-внял-ло! Как вы вообще можете говорить об этом?

— Я говорю не о том, что было со мной. Если бы со мной было, — мужчина откашлялся и продолжал, — я бы, может, ничего не говорил такого. А за деда мне обидно, на всю жизнь обидно. Я знаю, выяснил, как все было. Он день и ночь работал, не покладая рук, его вся деревня уважала. И хлебороб, и кузнец, и лекарь — все умел. Шестеро детей они с бабушкой вскормили, вырастили, ничего не воровали, не обманывали. Одна вина, получается, была у них, что не жили в нищете, как их сосед, лентяй и пустой человечишка. Он, кстати, и написал на них писульку, когда НКВД им жизнь ломало. А они его, его семью столько раз от голодной смерти спасали…

Ты говоришь, глупо говорить о реабилитации? А глянь, покумекай бабьей головой, с Кавказа сколько народа согнали в Сибирь и Казахстан, и все они требуют реабилитации. Почему же нам Горбачеву не написать насчет сибиряков — здесь каждый второй потомок раскулаченных или не за грош осужденных…

— Вы мне не тыкайте! Глаза разуйте, — женщина перешла на настоящий визг, — да это бандит на бандите! Я с этими чеченами-ингушами работала не один год. Они нас ненавидят, вам говорю! Гитлера сидели и ждали, вот и сослали их в Сибирь. Им все на блюдечке подали, а они это блюдечко вдрызг разбили. Неисправимый народ.

— Дура ты, — ее попутчик побледнел и говорил тихо, недобро глядя на замершую истеричку: — Дура и дрянь. Я в архивах работал, куда ни одного кавказца не пустят. Искал про своего деда, Николая Андреевича Несмеянова, материалы. Хотел понять, за что, да и как можно было так, без совести и человеческого духа, убивать и калечить людей. Они, эти подонки, вонючие сталинисты, они ведь своих соотечественников убивали. Они своих соседей, однокашников, родных и близких, тех, кто им доверил жизнь, вероломно убивали.

Я в архивах нашел десятки имен ингушей и чеченцев, о которых ты кричишь, а они во время войны с Гитлером награждались советскими орденами за подвиги, героями были. А такие дуры, как ты, сегодня лгут с пеной у рта, чтобы свою ложь спасти. Дура ты конченная.

— А-а! За оскорбления ответишь, — женщина вновь перешла на истошный крик, — историю не перепишешь. Мало вас раскулачивали и в Сибирь ссылали, мало депортировали. Надо было навсегда за Колыму загнать и чтобы потомства у вас не было. Я с тобой не буду говорить, не буду кушать. Лучше подавиться.

Она замолчала, отирая со лба пот, и зло смотрела на пролетающий за окном однообразный пейзаж. Внимательно слушавшие ее соседи по плацкартному вагону тихо перешептывались, а затем живо принялись за еду. В поезде, какие бы истории ни услышал человек, почему-то очень хочется поесть.

Внук кулака демонстративно достал из большого портфеля сверток и, развернув снедь, начал с аппетитом ее поглощать. Он аккуратно разбивал скорлупу вареных яиц, тщательно пережевывал бутерброд с сыром и хрустел соленым огурчиком.

На верхней полке проснулся студент, который после недолгих приглашений быстро спустился вниз, чтобы поужинать. Он достал большие лепешки, куски соленого вареного мяса, картофеля, домашней колбасы, затем и домашнюю халву — к чаю.

— Я вас прошу, — он обратился к женщине и мужчине, — пожалуйста, отведайте, это очень вкусно, это моя мама готовила. Пожалуйста, не стесняйтесь.

— Нет, спасибо, уже сыта, — женщина отвечала тихим уставшим голосом.

— Никаких «нет», я ничего кушать не буду, если вы откажетесь. Где это видано, чтобы ехали вместе, а кушали врозь, — черные глаза молодого кавказца светились искренней просьбой.

Женщина ничего не ответила, взяла кусочек мяса и, отломив лепешку, принялась за еду. Постепенно куда-то улетучился холодный воздух незнакомства. Слово за слово, и речь пошла о житейских проблемах и удачах, заботах и надеждах.

— Послушайте, а эта вареная колбаса такая вкусная, неужели сами делаете? — женщина улыбнулась впервые за всю поездку.

— Да вы знаете, мы ведь в Казахстане сейчас с дядей работаем. Он там остался работать еще, когда из депортации ингуши домой возвращались. А у нас соседи, точнее они нам уже давно родные люди, казахи, они давно научили нас делать колбасу. Это конская колбаса.

— Просто конина? — попутчица не сразу поняла, откуда парень родом и продолжала жевать вкусную дольку.

— Нет не просто. Однажды, говорят, Гитлеру с Кавказа послали белого скакуна в подарок, но по дороге он заблудился и оказался на ипподроме, — парень смотрел в сторону, — затем его определили в конюшню и от него пошло потомство. Вот из одного из таких потомков, подарка для Гитлера, недавно сварили и эту колбасу…

Во всем вагоне, который умудрялся за перестуком колес слушать чужой диалог, наступила полная тишина. Рядом, покачиваясь у перегородки, замерла проводница с четырьмя звенящими стаканами горячего чая.

— Я — дура?.. — женщина выдохнула слова, с недоумением глядя на юношу.

— Нет, — он говорил твердо, глядя ей в глаза, — это не вы, это история была дурная. Как пленка, за которой ничего не видно. Она проходит, исчезает и больше никогда не вернется. Вы хорошая.

Давайте забудем плохое и лучше попробуем нашу халву. Ничего вкуснее халвы, которую готовит моя мама, вы никогда не ели!

Вид сверху…

Внизу с правой