Глава II

При дворе короля в Лувре.

В это время по коридорам Лувра торопливо шла темноволосая стройная девушка в плаще самого простого кроя. В руках она держала запечатанное письмо и настороженно поглядывала вокруг. Из-под белоснежного чепца выбилось несколько прядок волос. Девушку звали Констанция Бонасье. Она была горничной, служила королеве, а значит, для нее во дворце были свои входы и выходы. Слуги и есть слуги, на них никто не обращает внимания. А между тем эти наперсницы, посланницы, лазутчицы зачастую знают немало секретов. У невидимок есть преимущества.

До чего же велик королевский дворец! Констанция знала в нем каждый уголок, но никогда еще – так ей казалось – не бежала по коридорам так долго. Встречая на пути придворных дам, она прижималась спиной к стене и слегка приседала, почти не замедляя шага. Ну, наконец‐то! Двери в королевские покои. Постучалась. Лакей отворил, и она проскользнула внутрь.

– Констанция? – окликнул ее голос с легким акцентом. – Идите скорее сюда, дитя мое. Есть ли письмо?

– Да, Ваше Величество, – ответила Констанция. – В особняке Валькуров слуга, какой‐то новый, я его никогда не видела, передал письмо от имени графини Изабель. Она ждет ответа до вечера. Корабль отплывает на заре.

Анна Австрийская, слегка побледнев, взяла письмо и сломала печать.

Королева Франции, красивая женщина, располагала к себе присущей ей спокойной доброжелательностью. Сейчас же она выглядела взволнованной и хрупкой.

Анна подошла к окну и принялась за чтение.

«В эту субботу, как всегда на Святой неделе, вы поедете исповедоваться в аббатство Валь-де-Грас. Я тоже там буду, чтобы покаяться в грехе, что о вас все мои мысли. Через неделю, если не умру, увижу вас, пусть даже придется перевернуть весь мир. Ваш нижайший слуга, герцог Бекингем».

– Но, Ваше Величество, вы же его просили… – прошептала юная Констанция, преклонив колени.

Королева нервно расхаживала по комнате.

– И все-таки он упрямо настаивает на приезде в город, где рискует собственной жизнью… И вынуждает меня рисковать своей честью.

– Ваше Величество, король ждет… Спрячьте письмо.

– Я доверяю его тебе. Да, ты права – меня ждут.

Анна Австрийская покинула покои. Настало время вновь стать королевой Франции. И забыть, что она в первую очередь женщина, чье сердце может биться так сильно и чьим мечтам не суждено сбыться…

Что за безумство? Как она позволила этой страсти приблизиться к себе?

Она встретила герцога Бекингема три года назад, и их чувство друг к другу вспыхнуло с первого взгляда. В десять лет Анна стала невестой, а в четырнадцать ее обвенчали с Людовиком XIII, человеком суровым, мрачным. И все же она к нему привязалась. Однако в сердце проснулось совсем иное чувство после встречи с герцогом. С тех пор они виделись два раза. Их разделяло все: она родилась испанской инфантой и стала королевой Франции, а он был самым могущественным вельможей Англии. Ходили слухи, что англичане заключили дружеский союз с французами – гугенотами, а значит, герцог Бекингем стал врагом французской короны. Королева давно жила в тревоге, она чувствовала, что за ней следят, – у кардинала де Ришелье повсюду шпионы. Если он проникнет в ее тайну, она погибнет. Кардинал ненавидел королеву, – в этом Анна не сомневалась. Ришелье ждал только удобного случая, чтобы ее погубить, после того, как он – отец церкви! – признался ей в горячей привязанности. Было это очень давно. Анна оттолкнула кардинала со всем юным пылким негодованием. Ришелье не простил. И она стала его бояться. Ее муж, король, – лишь марионетка в руках кардинала, а последний так прозорлив, так влиятелен… Он гораздо могущественнее нее. Ведь она до сих пор не подарила наследника французской короне, и положение женщины было крайне уязвимым. Достаточно любого скандала, чтобы объявить брак недействительным. Анна может не просто попасть в немилость: она рискует головой! На протяжении веков принцессы из королевского дома подвергались заточению за неверность, одна из них лишилась в тюрьме жизни… И что, собственно, изменилось за эти триста лет? Разве участь женщин, в том числе и королевской крови, стала менее жестокой?

Вот какие мысли теснились в гордо поднятой голове Ее Величества королевы, когда она шествовала по анфиладе[5] Лувра, легким кивком отвечая на приветствия.

В зале Королевского Совета придворные стеснились вокруг стола, на котором стоял макет – неф[6] и боковые приделы церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Солнечные лучи, проникавшие сквозь высокие окна, ложились на макет косыми золотистыми полосами. Сотни свечей в люстрах заставляли играть яркими бликами позолоту потолка. Анна Австрийская медленно шла по синему ковру с королевскими лилиями. Все расступались, и она наконец заняла кресло рядом с королем Людовиком XIII, который встретил ее рассеянной улыбкой. Зато он очень внимательно слушал аббата Ругона. А тот, склонившись над макетом и указывая пальцем на фигурки, изображавшие участников церемонии, говорил:

– С согласия эмиссаров его святейшества, Артюс д’Эпине де Сен-Люк, епископ Марселя, будет стоять справа от Вашего Величества. Брат Франсуа де Ломени из ордена доминиканцев…

Внезапно аббат остановился и замолчал, поскольку молодой человек с холеными усиками, в колете, расшитом серебром, заговорил слишком громко, беседуя с двумя офицерами. Из-за него аббат Ругон и прервал объяснения. Нарушитель говорил так громко явно намеренно. Недовольный король обратился к нему:

– Что с вами, брат мой? Вас не интересует ваша свадьба с герцогиней де Монпансье?

Гастон Орлеанский махнул рукой, словно отгоняя муху, и процедил сквозь зубы:

– Мы готовимся к свадьбе, а надо бы к войне.

– К войне? – удивился государь. – С кем?

– С гугенотами! – воскликнул юный принц.

Придворные начали перешептываться. Один из них, судя по выправке, старый опытный военный, сделал шаг вперед.

– Сир, монсеньор ваш брат не ошибается. Вот уже не одну неделю крепость Ля-Рошель укрепляется людьми и оружием.

– Они хотят раскола! – воскликнул второй, гораздо моложе. – Если им не помешать, у нас будет государство в государстве! Нога Англии во Франции!

– Господин граф де Шале, значит, вы хотите, чтобы я объявил войну гугенотам и англичанам? – уточнил король.

– Гугеноты у англичан на посылках, – тут же вмешался Гастон Орлеанский.

– Сен-Бланкар, глава гугенотов, сейчас в Лондоне, его принял лично Бекингем. Зачем английскому военному министру принимать гугенота из Ля-Рошели, если он не готовится к войне? – поддержал граф де Шале.

Услышав имя любимого, королева опустила глаза, что не укрылось от внимательного взгляда ее соседа, человека лет пятидесяти, с горделивой осанкой, в шелковой красной сутане и с крестом, украшенным драгоценными камнями, на груди.

Кардинал де Ришелье. По мнению многих, именно его руки в красных перчатках крепко держали королевство Франции. Друг королевы-матери, Марии Медичи, он третий год занимал пост первого министра, и, как говорили, король прислушивался только к нему. Умный, хитрый, безжалостный, он вдобавок имел собственную гвардию под командованием капитана Жюссака, давнего и открытого врага де Тревиля, капитана королевских мушкетеров. Их соперничество забавляло весь Париж и бесило Ришелье, ведь каждое поражение гвардейцев в схватке с дерзкими мушкетерами вызывало смех над ним самим и наносило ущерб его влиятельности.

Однако Ришелье был терпелив и хитроумен. Он не сомневался: рано или поздно удастся обуздать безудержный молодняк и убрать со своего пути всех, кто осмеливается ему противостоять.

Между придворными вокруг стола полыхал спор.

– Наш долг избавить королевство от еретиков! – воскликнул старец, первым поддержавший Гастона Орлеанского.

– Так значит, вы хотите не войны, а крестового похода? – осведомился король.

– Один Бог! Одна страна! Одна религия! – возбужденно выкрикивал его брат.

Недовольный Людовик опустил на стол кулак, и макет собора покачнулся.

– Довольно, господа! – повысил он голос. – Замолчите! Мне не нужна новая Варфоломеевская ночь!

Гастон Орлеанский опустил голову.

– Колокола собора Сен-Жермен-л’Осеруа будут звонить на этот раз в честь вашего венчания, Гастон, а не в знак дозволения резать гугенотов, как это было 23 августа 1572 года. Вы упомянули Бога, брат мой? Так хочу напомнить: наш отец погиб от руки католика. Советую вам быть осторожнее с излишне набожными друзьями.

– Ваше Величество намекает… – снова заговорил граф де Шале.

– Намекаю? Не вижу нужды. Я король, – оборвал его Людовик.

Граф взглянул на Гастона Орлеанского, как бы спрашивая совета, и затем смиренно приблизился к государю.

– Дворянство мечтает лишь об одном, сир: сражаться за вас. Мы ваши верные друзья и…

Кардинал де Ришелье, не принимавший участия в споре, оборвал молодого человека ледяным тоном:

– У короля нет друзей, у него есть подданные и враги. Пришла пора показать, что мы все его подданные. Не так ли?

Кардинал орлиным взором обвел собрание. Головы склонили все, но не все охотно. Королева безучастно сидела в своем кресле. Граф де Шале, неумело скрывая недовольство тем, что его так грубо оборвали, повернулся к величественной пожилой даме, державшейся в стороне от спорящих. Богато расшитое платье, прямая спина, высоко поднятая голова – королева-мать, Мария Медичи.

– Мадам, – обратился к ней граф, – молю вас…

Но и на этот раз голос молодого графа не был услышан.

– Кардинал де Ришелье прав, – объявила вдова Генриха IV. – Король – помазанник Божий, ему одному решать судьбу нашей веры и нашей Франции.

Людовик ограничился одобрительным кивком головы и подал знак кардиналу следовать за ним. Король и кардинал покинули зал Совета, а Гастон проводил их гневным взглядом.

– Он мнит себя Людовиком Справедливым, но он Людовик Слабак! – выкрикнул принц.

– Вы научились говорить громко, сын мой? – обратилась к нему королева-мать, вперив в него суровый взгляд. – Вам показалось, вы обращаетесь к брату, однако вы говорите с королем. Научитесь молчать, и, возможно, вас услышат.

Войдя в часовню, король обернулся к министру.

– Терпеть не могу подпевалу де Шале. Вы правильно сделали, что поставили его на место.

– Я поставил его на место, угождая вам, сир. Но я разделяю его опасения.

Людовик с беспокойством посмотрел на Ришелье.

– Вы достойный король, – продолжал кардинал. – Верный долгу беречь кровь своих подданных…

– Но?

– Ваши враги не так добры, как вы. Согревать у себя на груди змею – значит, быть укушенным.

Король вздохнул.

– Я обещал королеве не объявлять войну.

– Но втайне война уже ведется.

– Так посвятите меня в эту тайну! – воскликнул Людовик. – Пусть она станет явью, если хотите, чтобы я воевал.

Ришелье поклонился, и в глазах его вспыхнул огонек.

«Вы хотите, чтобы я показал вам войну? Ваши желания – закон, сир», – возликовал про себя кардинал.

Да, он желал этой войны. В партии гугенотов Ришелье видел угрозу французской короне. Но при этом он вовсе не хотел, чтобы дворяне-католики благодаря войне помогли укрепить в Европе гегемонию католической Испании. Нельзя предоставлять этой стране слишком много власти. Так что войной во что бы то ни стало должен командовать он сам. И никто другой.

И ни в коем случае не брат короля Гастон Орлеанский: его Ришелье опасался, как чумы. Королем управлять гораздо легче. На него можно повлиять. И поможет кардиналу необыкновенно талантливая шпионка. Кстати, должно быть, она уже ждет. Интересно, хорошие ли привезла новости? Ришелье в задумчивости покинул Лувр и уселся в свою карету.

В рабочем кабинете Ришелье вдоль длинного стола сидели переписчики и строчили письма, послания и депеши. Большой страной без большого количества бумаги управлять не удастся.

Стройная молодая женщина с зелеными глазами, одетая не без вызова – в темно-зеленую бархатную амазонку, стояла у окна и курила крошечную трубку с длинным тонким мундштуком. На скрип открывающейся двери она обернулась и склонилась в приветствии.

– Ваше святейшество…

– Миледи, – кивнул де Ришелье. – Есть ли новости?

– Благодаря вам королева и герцог Бекингемский наконец-то свидятся. Я перехватила письмо, которое графиня де Валькур должна была передать королеве, и сожгла его. Потом написала другое, как вы распорядились. Встреча состоится в субботу в аббатстве Валь-де-Грас. Пусть ваши люди приготовятся.

Де Ришелье одобрительно кивнул, но не преминул осведомиться:

– Были трудности?

– Мертвецы похоронены. Стычка на постоялом дворе «Золотая стрела». Вам не о чем беспокоиться.

«Слуги, сопровождавшие Изабель де Валькур, не оказали большого сопротивления, – вспомнила та, которую назвали Миледи. – Вот молодой человек, взявшийся неведомо откуда, чуть было не поставил под угрозу мой успех. Хорошо, что я вовремя поднялась в карету: мертвая графиня стала заслоном, и получилось выстрелом убрать досадную помеху. Юнец не успел даже понять, кто его убил. Последнее, что он унес с собой в мир иной, – искаженное страхом лицо убитой красавицы блондинки…»

Кардинал улыбнулся.

– Что ж! Если королева предпочитает войне бесчестье, она получит его. А мы получим войну.

Глава III

Мертвецы похоронены? В самом деле?

Если бы Миледи могла перенестись всего лишь через несколько улиц, ее уверенность в справедливости собственных слов поколебалась бы.

Д’Артаньян напал на след человека в кожаном плаще, и «трудности», которые гасконец доставил Миледи на постоялом дворе «Золотая стрела», запомнились ему крепко-накрепко.

В тот вечер дождь лил, как из ведра, и д’Артаньян устал до смерти. Поясницу ломило от долгого пути в седле, живот сводило от голода, он промок и замерз. Старый плащ служил не слишком надежной защитой от свирепого ветра и потоков дождя, которые слепили, попадая в глаза. Свет фонарей «Золотой стрелы» пообещал приют, и гасконец подъехал к постоялому двору. Оказалось, он не ошибся – цены тоже по карману: ужин для лошади и всадника – 12 солей, ночевка для обоих – 20. У ворот была карета, запряженная парой лошадей, и три сопровождавших ее всадника, закутанных в плащи. Заведение, как видно, добротное. Как же здорово примоститься у горящего очага, где на вертеле жарится целиком барашек, а на углях греется горшок с супом! У юнца из Гаскони слюнки так и потекли. В двадцать-то лет ты всегда голоден!

Д’Артаньян обогнул упряжку, въехал через ворота во двор и увидел, как из дверей вышла молодая женщина в бархатном плаще с капюшоном, в зеленом атласном платье, в серьгах с красными рубинами. Прекрасная, как день, светловолосая красавица! Встретившись с ней взглядом, д’Артаньян улыбнулся и поприветствовал поклоном, что не понравилось одному из всадников. Он властным жестом приказал юнцу не задерживаться, на руке блеснул перстень с печаткой-гербом. Дверцы кареты захлопнулись, шторка опустилась. Гасконец передернул плечами и въехал в конюшню. Только он передал поводья конюху, как…

Выстрел за выстрелом. Испуганное конское ржанье. Звон скрестившихся шпаг.

Ни минуты не колеблясь, д’Артаньян выхватил шпагу и выбежал во двор, куда вышел привлеченный шумом хозяин, ковыляя на деревянной ноге.

Мужчины сражались около кареты. Женские крики мешались с громом выстрелов и скрежетом клинков. Перепуганные лошади били копытом и ржали. Д’Артаньян ринулся в схватку.

– Иди своей дорогой! – крикнул ему один из разбойников в масках, грозя шпагой.

Всадник с перстнем лежал, распростертый на земле. Наклонившись, мужчина в треуголке прикончил его, вонзив в горло шпагу. Д’Артаньян налетел на убийцу и свалил его в грязь. Выстрел за выстрелом.

Свинец обжег юного гасконца, который был уже возле кареты. Сняв с нее один из фонарей, д’Артаньян запустил им в лицо второй треуголке в маске. Разбойник взвыл и упал на колени. Молодой человек кинулся на него, но неведомо откуда взявшийся клинок вонзился ему в руку, разорвав рукав, и вынудил на шаг отступить. Эта третья треуголка оказалась искусным бойцом. Удары градом сыпались на гасконца, но он яростно парировал их и в конце концов выбил шпагу из рук противника. И тут – вот беда! – д’Артаньян поскользнулся. Противник мигом оказался на нем и начал душить. Их лица почти соприкасались, Гасконец отчетливо видел над маской шрам, рассекающий бровь убийцы. Неужели это последнее, что ему суждено лицезреть перед смертью? Ни за что! Д’Артаньян приподнялся, освободился неимоверным усилием от смертельной хватки и оглушил противника ударом кулака. Дверца кареты хлопнула на ветру – в нее уже ломился очередной разбойник. Изнутри послышались жалобные мольбы испуганной молодой женщины. К д’Артаньяну, как по мановению волшебного жезла, вернулись силы, он схватил негодяя за воротник и вонзил в него шпагу.

– Не бойтесь, мадам, я рядом!

Красавица смотрела на него широко раскрытыми глазами. Боже мой! Как же она хороша! В полутьме глаза у нее такие же зеленые, как платье… Зачарованный молодой человек слишком поздно заметил руку, направляющую на него пистолет с серебряной волчьей головой. Выстрел. И он погрузился во тьму.

Что потом? Он очнулся, чувствуя, что нечем дышать. Подлец трактирщик закопал его живым вместе с мертвецами – с теми, кому не посчастливилось выжить в драке. Хорошо еще, закопал неглубоко – так, слегка присыпал землей. Жмот не обрадовался, что «погибший» воскрес, однако лошадь все-таки вернул.

А теперь… Теперь пробил час отмщения!

Действовать нужно быстро. Через несколько часов ему предстоят поединки.

Три дуэли. Его ждут три противника.

Другой бы невольно внутренне оробел – три дуэли с тремя мушкетерами, лучшими шпагами Франции! Можно сказать, это смертный приговор.

Другой, но не д’Артаньян, ему не до этого. Он почти настиг своего врага. Тот свернул во двор, где прачки развесили белье. Д’Артаньян пробирался за ним, раздвигая простыни, которые сушились на веревках, протянутых между окнами. Белый лабиринт, по‐другому не скажешь! Силуэт меченого, будто в театре теней, вырисовывался то на одной простыне, то на другой. Гасконец продвигался вперед. Он уже вытащил шпагу, резким движением отдернул простыню и…

Оказался лицом к лицу с женщиной. Сделал шаг назад – но слишком поздно: он получил сильнейший удар в челюсть и не удержался на ногах. Из глаз посыпались искры. А когда опомнился и сплюнул кровь, то увидел перед собой очаровательную девушку с пушистыми каштановыми волосами и большими темными глазами. Похоже, она была огорчена успехом своей обороны.

– Я уж подумала, не убила ли вас.

– Не стоит беспокоиться, я привык, – усевшись, сообщил гасконец.

«Вот это красотка!» – восхитился про себя д’Артаньян. Лучшего палача для отправки в иной мир он для себя не пожелал бы. И чтобы задержать воинственную амазонку подольше, сделал вид, будто от слабости не может подняться на ноги.

– Я, право, смущена, сударь, я приняла вас за другого… Есть тут кое‐кто, кто мне досаждает.

– Мне трудно поставить это ему в вину.

Д’Артаньян, недолго думая, взял девушку за руку, и она не отняла свою. Больше того, улыбнулась. Их взгляды встретились, красавица тут же отвернулась. Оба были взволнованы и старались это скрыть, хотя не слишком успешно.

– Меня зовут Констанция, – произнесла девушка. – Констанция Бонасье.

– Меня – шевалье д’Артаньян.

– Вы ведь по объявлению?

– Да, конечно. А по какому?

Констанция засмеялась.

– О комнате, которая сдается.

– Да, я хочу ее снять! – с жаром сообщил гасконец.

– А вы не хотите сначала посмотреть? – все так же смеясь, спросила девушка.

– Да… То есть, нет. Мне вполне достаточно того, что я вижу.

– Боюсь, ваше зрение пострадало от удара. А слух? Вы хорошо слышите? Комната будет стоить ливр в неделю, – на этот раз девушка говорила вполне серьезно.

Д’Артаньян достал кошелек из дырявого колета.

– Хватит на четыре недели. Или на четыре гробовые доски.

Он переложил монеты в тонкую девичью руку.

– Так значит, я вам сильно навредила?

– Вы меня осчастливили, чего со мной давным-давно не случалось, – совершенно искренне признался молодой человек. – Но через час мне придется драться на трех дуэлях.

Глаза Констанции широко раскрылись.

– Вас же убьют! – горестно воскликнула она.

– Знаю. Однако я умру от руки мушкетера. И это смерть, о которой можно лишь мечтать.

Д’Артаньян улыбнулся девушке, поднялся, слегка покачнувшись, и, прежде чем уйти, отвесил низкий, до земли, поклон. С галереи, окружавшей двор, за ними пристально следил мужчина.

Человек со шрамом. Меченый.

Глава IV

Д’Артаньян, не задерживаясь, поскакал к кресту Сен-Сюльпис. В леске, где стоял этот каменный крест, было тихо, сквозь листву деревьев пробивались косые лучи солнца.

Мушкетер, которого д’Артаньян толкнул на лестнице особняка де Тревиля, уже дожидался его, сидя на каменной ступеньке постамента. Раненая рука покоилась на груди на перевязи из шарфа. Даже если она и болела, вида мушкетер не подавал. Увидев юнца, он поднялся и вежливо его поприветствовал, прежде чем сбросить плащ на землю.

– Чудесное место, чтобы проститься с жизнью! – воскликнул д’Артаньян, соскочив с лошади.

– Я тоже не раз себе это говорил. Однако мы не представились. Арман де Сийег д’Атос д’Отвиль, граф де ля Фер.

– Шарль д’Артаньян из Гаскони.

– Боже мой! – вздохнул Атос, поглядев на мальчишеское лицо противника. – Из-за вашей смерти я прослыву пожирателем младенцев.

– А я убийцей стариков, – немедленно парировал д’Артаньян.

Атос рассмеялся.

– Неужели я так скверно выгляжу?

– Нет, сударь, я ответил на вашу шутку. Однако только сейчас понял, какую честь вы мне оказали дуэлью вопреки серьезному ранению.

– За меня не тревожьтесь. Правая рука бездействует, но, чтобы вас убить, хватит и левой. Я предупредил двух друзей, они будут у меня секундантами, и вот они, кажется, едут.

– У меня нет секундантов, я в Париже никого не знаю, – сообщил д’Артаньян. – Я приехал один.

– С удовольствием одолжу вам одного из своих, – любезно успокоил его Атос.

Среди темных, влажных от росы стволов деревьев, появилась могучая фигура второго противника д’Артаньяна.

– Не может быть! – воскликнул он. – Неужели этот господин ваш секундант?

– Именно так, – подтвердил недоумевающий Атос. – Его имя Портос. А что, собственно, не так?

В эту минуту появился и второй всадник на красивой породистой лошади.

– Вот и второй секундант, Арамис.

– Но… но ведь… – забормотал растерянный д’Артаньян.

Портос спрыгнул с лошади и подошел к ним.

– А этот что тут делает? – осведомился он, указав на юного гасконца.

– С этим господином я собираюсь сейчас драться, – спокойно сообщил Атос.

– Но я тоже собираюсь с ним драться, – объявил мушкетер-великан.

– Вам назначено в полдень, – подал голос д’Артаньян, всеми силами стараясь сохранить хладнокровие.

– А я убью его в час дня, – мирно заключил подошедший Арамис, которого, похоже, все очень забавляло.

– Господин Атос имеет право убить меня первым, господин Портос – вторым, и господин Арамис – последним, – проговорил д’Артаньян. – Приношу извинения в случае, если не смогу удовлетворить всех.

После этих слов мушкетеры обменялись улыбками. Гасконец оказался не робкого десятка, надо отдать ему должное.

– Сколько времени вы в Париже, д’Артаньян? – спросил Атос дружелюбным тоном.

– Три часа.

– За три часа три дуэли, и все с мушкетерами… Не будь моим долгом вас убить, я бы предложил вам со мной выпить.

– За этим дело не станет, выпьете за меня потом.

Д’Артаньян поклонился противнику и встал в позицию. Атос сделал то же самое. Два клинка, зазвенев, скрестились.

– Атос! – внезапно крикнул Портос.

Дуэлянты замерли. Шесть всадников приближались к ним галопом. Судя по темной форме, это были гвардейцы кардинала, извечные соперники мушкетеров.

– Жюссак, – вздохнул Арамис. – Он нас преследует!

– Хочет завершить начатую работу, – подхватил Атос. – Моей раны ему мало.

Всадник подъехал к ним. Гвардеец, названный Жюссаком, спрыгнул на землю и объявил насмешливым тоном:

– Кто это тут надумал драться? Дуэли запрещены.

– Дуэль? – Атос сделал удивленное лицо. – Мы упражняемся в фехтовании с юным кадетом по просьбе капитана де Тревиля.

Гвардеец смерил Атоса презрительным взглядом и распорядился:

– Шпаги на землю! Мы разберемся, какие тут у вас упражнения!

Арамис поджал губы.

– Моя шпага еще никогда не пылилась, Жюссак. Если она тебе понадобилась, придется отнять ее у меня.

Портос наклонился к Арамису и прошептал:

– Полегче, старина! Их шестеро, нас трое, и Атос одной ногой в могиле.

– А второй он даст тебе хорошего пинка! – возмущенно пообещал Атос, которому очень не понравились слова друга.

– Не смею вмешиваться в вашу беседу, – начал д’Артаньян в то время, как гвардейцы уже обнажали шпаги, – но…

– Ты не хочешь его прикончить? Мальчишка действует мне на нервы! – обратился Арамис к Атосу.

– Вы сказали, вас трое, – все-таки продолжил гасконец, – но мне-то кажется, нас четверо.

Мушкетеры обменялись взглядами.

– Так что, господа? – нетерпеливо крикнул Жюссак. – Чего застряли?

Тень пробежала по лицу Атоса, он направил в сторону Жюссака шпагу и произнес:

– Да будет так! Портос, Арамис, д’Артаньян, вперед! Все за одного!

– Один за всех! – эхом откликнулся Арамис.

Противники яростно ринулись друг на друга. Это была схватка не напоказ – заплясала сама смерть. Не до правил, не до красоты позиций. Не только удары шпаг, но и выстрелы раздавались со всех сторон.

Два гвардейца накинулись на Атоса. Побледнев, явно ослабевший от раны мушкетер сражался левой рукой, не отступая ни на шаг. Один из противников подскочил к нему справа. Атос сделал ложный выпад, изогнулся и ранил противника в плечо. Второй гвардеец не успел уклониться, и клинок вонзился ему в горло: враг повалился на землю.

Д’Артаньян, услышав звуки стрельбы, спрятался за дерево. Вокруг него с сухим треском сыпалась древесная кора. Выскочив из ненадежного убежища, он запрыгнул на лошадь без седока и с оглушительным воплем понесся на гвардейцев. Однако его сбросили с седла. Противник уже налег на него, схватив за горло, но гасконец вывернулся, всадив тому в бок кинжал, и присоединился к трем мушкетерам.

Портос, получив рану в бедро, взревел, как бык. Он схватил гвардейца за волосы и разбил ему голову о ствол дерева. Потом, подобрав здоровенную дубину, стал сбивать нападавших с ног.

Арамис фехтовал с молодым, явно неопытным гвардейцем и вел светскую беседу так, словно они находились в гостиной.

– Скажите, уж не брат ли вы Люси де Мо-пен?

– Оставьте мою сестру в покое! – со злостью выкрикнул юноша, стараясь атаковать Арамиса и нанося беспорядочные яростные удары. Тот парировал все. Потеряв равновесие, де Мопен упал на одно колено. Арамис тут же сел на него, приставив к горлу кинжал. Молодой человек мысленно простился с жизнью и поднял на мушкетера взгляд, полный ужаса. Тот вздохнул и спрятал кинжал.

– Подымайтесь, – сказал он. – Я не хочу второй раз разбивать сердце вашей сестры.

Видя, что Мопен не трогается с места, Арамис рассердился:

– Ты что, вдобавок и глух? Беги отсюда, пока я не передумал.

Молодой человек вскочил и побежал, позабыв на земле шпагу. Атос прикончил своего противника. Портос, сцепив зубы, вытащил из раны в бедре обломок кинжала. Три мушкетера принялись наблюдать за поединком, который продолжался.

Сражались д’Артаньян и Жюссак.

Последний прославился как великолепный фехтовальщик. Он хладнокровно наносил точные безупречные удары.

А гасконец? У него была своя манера драться. Он прыгал вокруг противника, то и дело меняя позицию, окликая его и обрушивая потоки красочной брани.

Арамис сделал шаг в их сторону, собираясь помочь, однако Атос остановил его.

– Оставь…

Д’Артаньян и Жюссак изрядно вымотались.

– Устал, желторотый? – бросил гвардеец.

Желторотый обратился не к нему, а к мушкетерам:

– Какое у нас сегодня число? Я хочу, чтобы этот господин знал дату своей смерти.

Арамис улыбнулся дерзкой отваге гасконца и ответил:

– День святой Роксаны, седьмое.

– Пусть будет седьмое! – воскликнул молодой человек, вновь преисполнившись энергии. – Семь!

Он прыгнул вперед, заставив Жюссака отступить.

– Шесть!

Ударом шпаги сорвал с него эполет.

– Пять!

Ложным выпадом заставил повернуться в сторону.

– Четыре! – Гасконец поклонился противнику. – Три!

И быстрее молнии вновь пошел в атаку.

– Два! Один!

Острие клинка д’Артаньяна вонзилось в грудь Жюссака, уставшего, побежденного, но еще живого.

– Запомни! В день святой Роксаны убивать ослов запрещено! – провозгласил он.

Трое мушкетеров одобрили представление, захлопав в ладоши. Д’Артаньян горделиво повернулся к ним, чтобы раскланяться… В этот миг униженный гвардеец вытащил кинжал, собираясь вонзить его гасконцу в спину.

– Д’Артаньян! – крикнул Атос.

Молодой человек мгновенно обернулся, в руках у него все еще была обнаженная шпага, и Жюссак со всего маху наткнулся на нее. Гасконец с изумлением смотрел на распростертого на земле врага, который больше не шевелился.

– Один за всех, и все за одного, – задумчиво произнес Атос.

Глава V

Королевский дворец Лувр

– Соперничество между нашими солдатами опасно и недопустимо. Грядет война, нельзя позволить дворянам безнаказанно убивать друг друга.

Тон и взгляд кардинала де Ришелье были грозными. В просторном, обшитом деревянными панелями зале царила гнетущая обстановка. Атоса, Портоса, Арамиса и д’Артаньяна призвали в Лувр, чтобы потребовать ответа за стычку у креста Сен-Сюльпис. Слишком много убитых… но только не среди людей де Тревиля. Гнев первого министра понять не трудно.

– Уймите своих солдат, и я буду держать в узде своих, – обронил капитан де Тревиль.

Двери растворились, и в зал вошел король в охотничьем костюме, запыленном от утренней скачки. Капитан и кардинал склонились в поклоне.

– Так где эти чертовы дети, которых надо образумить? – спросил Людовик, оглядывая обращенные к нему лица.

– Они здесь, Ваше Величество, – тут же отозвался де Тревиль. – Полны раскаяния, просят прощения, осуждают себя.

Король приблизился к маленькой группке мушкетеров, стоявших по стойке смирно, и сказал с нарочитой суровостью.

– Судить не их дело. Судить могу я, и только я!

– Сир, мы молим вас о прощении, – произнес Атос.

Людовик нахмурился – извинение показалось ему слишком формальным. Взгляд задержался на д’Артаньяне – в роскошном зале его драный колет выглядел особенно жалко.

– Откуда этот юнец? – осведомился он.

– Его зовут д’Артаньян, Ваше Величество, – ответил де Тревиль.

– Так это вы нанесли удар Жюссаку, от которого он никак не может оправиться?

Ришелье раздраженно взглянул на гасконца, который поднял взгляд на короля и ответил с удивительной самоуверенностью.

– Да, Ваше Величество, но я дал ему удар взаймы, а он почему-то мне его не вернул.

Капитана мушкетеров не порадовала юная самонадеянность новичка, и, воздев взгляд к небу, он занялся разглядыванием потолка. Зато король позабавился, и у него на губах обозначилась легкая улыбка.

– Я нахожу, что вы весьма отважный молодой человек.

– У меня нет другого богатства, сир, однако все, что есть, в распоряжении Вашего Величества.

Людовик задумчиво вгляделся в лицо д’Артаньяна.

– Ну, так и берегите свое богатство для меня, а не тратьте на безрассудства. Двадцать человек за два дня – непомерно, невероятно. Его святейшеству придется обновлять гвардию каждые три недели, а мне – издавать жесточайшие указы. Но на этот раз отпускаю вас, господа. А молодому человеку дадим возможность прилично одеться.

К д’Артаньяну тут же приблизился слуга и протянул туго набитый кошелек.

– Однако предупреждаю, – король помолчал, прежде чем закончить, – следующий дуэлянт сгниет на галерах.

Людовик был уже у дверей, когда добавил в качестве заключения:

– Я на галерах не был, но, кажется, там даже хуже, чем в Англии!

Господин де Тревиль и его мушкетеры не прошли по коридорам Лувра незамеченными – часовые в знак приветствия ударяли в пол алебардами, а слуги сбегались поглазеть на героев дня. Все были довольны неприятностями кардинала: его боялись и не любили. Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян старались сохранять покаянное выражение лица, однако гордились собой.

Внезапно д’Артаньян остановился: в толпе слуг он увидел прелестную Констанцию Бонасье – в скромном синем платье, с корзиной, полной кружевных воротничков. Она, казалось, удивилась встрече не меньше молодого человека.

– Так вы не убиты? – спросила девушка с радостью, которую пыталась скрыть.

– Еще нет, за что и прошу прощенья. Вам придется принять жильца, – ответил д’Артаньян, расплываясь в улыбке.

Увидеть ее – и так скоро! Он на такое не рассчитывал. Воистину, это самый чудесный день в его жизни!

– Как жаль, – за шуткой Констанция спрятала волнение, – а я-то уже заказала доски для гроба!

– И правильно сделали, мадам, – вмешался Портос, твердой рукой увлекая за собой д’Артаньяна. – Неизвестно, останется ли он жив после вечеринки, которая его ждет.

Мушкетеры привели нового товарища в кабачок в старинном квартале Парижа. Дым там стоял коромыслом. Портос и д’Артаньян устроились у стойки, заказав еду и выпивку. Гасконец задумчиво взвесил в руке королевский кошелек. Никогда в жизни он не видел столько денег.

– Вот ты и разбогател, – весело сказал Портос.

– Отец мне всегда говорил, что деньги – хорошие слуги, но плохие хозяева.

– Согласен! Значит, ты нас угощаешь!

Д’Артаньян рассмеялся и кивнул. Они чокнулись и поглядели на Арамиса, который стойко сопротивлялся обольщениям хорошенькой блондинки, успевшей выпить не одну рюмочку.

– Бедняжка, – вздохнул Портос, – ей не на что надеяться.

– Неужели? – удивился д’Артаньян.

– Арамис – человек с правилами.

– Она… замужем?

Портос с любопытством взглянул на гасконца. Честное слово! Наивности провинциальных юнцов, кажется, нет предела!

– Не думаю. Дело, однако, в другом. Арамис у нас иезуит и колеблется между церковью и армией. Поутру хочет быть полководцем, а к вечеру – епископом. Ни тому, ни другому замужние женщины не помеха.

Д’Артаньян проследил удивленным взглядом за подвыпившей молодкой, которую оставил Арамис: теперь она пыталась очаровать Атоса, сидевшего за столом, облокотившись на руку. Он, похоже, не замечал ее вовсе и затуманенным взором смотрел на стоящую перед ним бутылку.

– Зря мы позволили сидеть ему одному, – заметил д’Артаньян. – Атосу до того грустно, что камень расплакался бы, глядя на него.

Портос пожал плечами.

– Наш друг не один, он всегда со своими демонами: топит их в вине, но те, похоже, научились плавать.

К ним подошел Арамис. Он похлопал гасконца по плечу и, указав на Портоса подбородком, очень серьезно сказал:

– Не знаю, что он тебе говорил, но уверен, что сплошное вранье.

– Он сказал, что вы благородный дворянин…

– Ну, вот видишь! Держи с ним ухо востро: если Портос берет тебя под крыло, значит, не прочь утащить к себе…

Гасконец покраснел и повернулся к Портосу, тот засмеялся:

– Почему бы и нет? Я люблю все, что могу положить себе на тарелку.

– Так можно наесться до отвалу, – заметил юный провинциал.

– Очень редко, – величественно изрек Портос. – Дело в том, что я никогда не ем дураков.

Они засмеялись.

– Кстати, жаль! – заметил Арамис. – Был бы всегда сыт.

Громкое пение прервало их беседу, и мушкетеры хором подхватили веселый мотив.

Любовь? Тоска? Да какая разница! В этот вечер мушкетеры с новым другом праздновали победу!

Глава VI

На заре следующего дня не всем вставалось легко – мушкетеры провели бурную ночь, и закончилась она поздно.

Портос крепко спал. В хорошей компании, как привык.

Арамис раздвинул шелковые занавеси алькова, бесшумно поднялся, шепотом прочитал молитвы, крестясь после каждой, оделся и на цыпочках подошел к двери. Последний взгляд на мирно спящую ночную подругу, улыбка, воздушный поцелуй, и он исчез.

В скромной комнатке, снятой у Констанции Бонасье, д’Артаньян расхаживал в одной рубашке. Остановился у окна и стал следить за девушкой, которая хлопотала во дворе вместе с прачками. Вот она складывает чистые простыни – каждое движение кажется юному гасконцу чудом. А он вообще ложился сегодня? Неизвестно. Его занимала одна-единственная мысль: как заговорить с очаровательной хозяйкой, в которую он уже по уши влюблен. «Доброе утро, Констанс…» «Констанс, вы хорошо сегодня спали?» «Констанс, не хотели бы вы…»

«Констанс, а если бы мы…». Нет, нет, все это никуда не годится. Что же говорят женщине, если хотят понравиться? У себя в Гаскони он такому не учился. Да, он умеет драться. Да, он не трус. Но в любовных поединках пока ничего не смыслит.

Атоса разбудил топот сапог: лестница содрогалась от тяжелых шагов. Он приподнялся на подушке и неожиданно увидел рядом на кровати молодую незнакомую женщину, всю в крови. Она была мертва. Атос в ужасе провел рукой по постели, нащупал в смятых простынях кинжал и поднес к своим глазам.

– Ни с места! Взять его!

Три гвардейца кардинала высадили дверь, ввалились в комнату и арестовали Атоса. Он и не думал сопротивляться, все еще находясь во власти винных паров.

С судом над королевскими мушкетерами никогда не медлили. В тот же вечер Атос предстал перед судьями – суровыми господами в черных одеждах и шапочках на голове.

Его обвиняли в убийстве. Наказание – смертная казнь.

В мрачном зале с темными резными панелями собралась многочисленная публика.

– Арман де Сийег д’Атос д’Отвиль, граф де ля Фер, сражался во Фландрии против Соединенных провинций, в Баварии – против Священной Империи. В Пфальцграфстве, в Савойе, в Ломбардии провел столько боев, сколько зрителей в этом зале. У нас, мушкетеров, есть девиз – «все за одного, и один за всех». И если выбирать одного мушкетера, то я предпочту графа де ля Фер. Его место не здесь, на скамье подсудимых, а на пьедестале!

Речь господина де Тревиля прервали восторженные крики публики. Все, кто теснились на скамьях в этом зале, а также сидевшие в первом ряду Арамис, Портос и д’Артаньян громко провозглашали невиновность друга.

Атос сидел между двумя охранниками напротив судей, и те пристально вглядывались в его безучастное лицо. Оно выглядело очень усталым. Может, из‐за груза вины?

Председатель суда потребовал тишины.

– Благодарю, капитан. Но мы сейчас вершим суд не над памятником, а над человеком, – сказал он как отрезал и повернулся к Атосу.

В рубашке в пятнах крови, с висящими космами волос и измятым лицом, он больше походил на дикаря, чем на благородного графа.

– Граф, вы принадлежите к одному из самых знатных родов нашей Франции. Однако голубая кровь и славные титулы не станут вашей защитой. Напротив, рожденный в благородной семье должен жизнью подтвердить свое благородство.

Лицо Атоса на миг исказилось судорогой, но взгляд по‐прежнему был устремлен в пустоту.

– Ваш брат Бенжамен де ля Фер известен как сторонник гугенотов из Ля-Рошели. Вы тоже гугенот? – задал вопрос судья.

По залу пробежал шепот. Хотя голос обвиняемого не был громким, ответ прозвучал отчетливо.

– Да, сударь, я гугенот.

– Вы верите в Бога?

Глаза мушкетера вспыхнули.

– Я верю в Господа Бога, короля и Францию.

Кто-то в зале захлопал в ладоши.

– Вы, гугеноты, доверяете только священному писанию, не так ли? – продолжал задавать вопросы судья.

Атос молча кивнул.

– В Евангелии от Иоанна говорится, что когда Иисус предстал перед Пилатом, он сказал: «Я пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине». На что Пилат ответил ему…

– «Что есть истина?» – закончил Атос.

– Воистину так.

Судья и подсудимый смотрели в глаза друг другу. Время, казалось, остановилось. Судья заговорил вновь.

– Вас арестовали сегодня утром. Вы были пьяны. В кровавых пятнах. С кинжалом в руках. Рядом с вами в постели находилась неизвестная женщина, варварски зарезанная кинжалом. И теперь я спрашиваю вас об истине: кто убил ее?

Все взгляды обратились на Атоса, а он находился во власти трудной внутренней борьбы. На несколько секунд он низко опустил голову, потом поднял.

– Не знаю, – произнес мушкетер со вздохом.

На всех скамьях послышались изумленные возгласы, однако все перекрыл такой же изумленный голос судьи:

– Вы не знаете?!!

– Нет. И не буду лгать, чтобы избежать смерти. Я не настолько дорожу жизнью.

Д’Артаньян в отчаянии повернулся к Арамису.

– Неужели нельзя солгать, как все? – пробормотал в таком же отчаянии Арамис.

Портос закрыл лицо руками и не поднимал головы.

Зал долго не успокаивался. Как только присутствующие немного утихомирились, судья вновь обратился к Атосу.

– Граф… Лучшее наследство шевалье – это его пример потомкам, – начал он торжественно. – Ваша жизнь может служить им примером. Но примером еще значительней послужит ваша смерть.

Крики протеста заглушили аплодисменты, которые последовали после тирады судьи. Мушкетеры вскочили со своих мест, они были в ужасе и в ярости.

– Когда преступление заслуживает смертной казни, виллана[7] вешают, дворянину отрубают голову. Шевалье Арман де Сийег д’Атос д’Отвиль, граф де ля Фер, суд приговаривает вас к отсечению головы мечом на Гревской площади в понедельник в полдень.

Возмущенные возгласы усилились. Негодующий капитан де Тревиль вскочил на ноги и объявил:

– Мы обжалуем приговор!

– Это ваше право, – признал судья. – У вас четыре дня, чтобы принести доказательство невиновности или помилование короля. Да поможет вам Бог!

В зале царил невообразимый шум. Размахивая руками, люди обсуждали приговор. Атоса увели. Де Тревиль подошел к окаменевшим от ужаса Арамису, Портосу и д’Артаньяну.

– Если Атос отказался защищать себя, мы сделаем это за него, – сообщил он. – Узнайте, кто эта женщина, как оказалась в постели Атоса. Это наша последняя надежда.

Мушкетеры и их юный друг гасконец, кивнув, немедленно покинули зал вместе с капитаном. Вслед им смотрела женщина, чье лицо невозможно было разглядеть из‐за низко опущенного капюшона. Таинственная особа стояла у стены, в тени, и сама стала незаметной тенью для всех. Похоже, она одна была удовлетворена приговором.

Да и как иначе? Пособница кардинала, его верный эмиссар, чьей рукой было написано подложное письмо королеве, Миледи не могла не радоваться победе.

Глава VII

Катакомбы парижского морга представляли собой мрачное зрелище – сырые, покрытые плесенью стены и крошечные, едва пропускающие свет окошки наверху. В таком свете и живые люди казались мертвецами.

Д’Артаньян, Арамис и Портос следовали за высоким худым человеком в очках, который светил перед собой фонарем. Он покачивался в такт шагам, и луч высвечивал покойников на помостах – мужчин, женщин, детей, утопленников, самоубийц, безымянных пациентов больниц или умерших в канаве на улице. «Они ждут, что их узнают», – подумал д’Артаньян и почему-то невольно вздрогнул. Наверное, ждут уже давно, поскольку запах стоял тяжелый. Он уткнулся носом в платок и плотнее завернулся в плащ – теплый шерстяной, который приобрел благодаря милости короля.

В помещении, где производились вскрытия, покойники лежали под простынями. Прозектор направился к одному из них и приподнял ткань – вот та самая женщина, которая была найдена убитой в постели Атоса. Арамис снял шляпу и подал знак Портосу сделать то же самое.

– Ни кольца, ни ожерелья – ничего, – сообщил прозектор. – Я нашел только раны, нанесенные кинжалом.

– Гулящая? – осведомился Портос.

Прозектор отрицательно покачал головой и поднял руку покойницы.

– Посмотрите, какая изнеженная. Эта женщина не работала ни единой минуты в своей жизни. Дворянка. А может, из горожан.

– Могу я увидеть ее лицо? – спросил Арамис.

С неожиданной деликатностью прозектор отвел в сторону густые светлые волосы, закрывавшие лицо покойной: совсем молодая женщина с тонкими чертами лица. За посиневшими губами виднелись белые здоровые зубы. Д’Артаньян, наклонившись над ней, почувствовал странное волнение.

– Да это же она! – воскликнул он, вздрогнув.

Мысленно гасконец снова очутился на постоялом дворе, увидел карету, стоявшую между воротами и конюшней, и женщину в шелковом зеленом платье. На секунду их взгляды встретились… она показалась ему красавицей. Он кинулся ей на помощь, когда буквально через несколько минут на карету напали… Д’Артаньян увидел, как он вскакивает на подножку кареты, открывает дверцу, успокаивает: «Не бойтесь, мадам, я рядом!» Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, ему чудится в них смертельный ужас. Но разве не ее рука направила на него пистолет? Разве не она хладнокровно в него выстрелила?

– Эта женщина пыталась меня убить, – глухо произнес он. – Она была в карете. Я ее узнал.

На рассвете трое в плащах почти домчались до «Золотой стрелы», проехав последний отрезок пути д’Артаньяна в Париж в обратную сторону. Незнакомка впервые появилась там. Люди, сопровождавшие ее, были убиты и закопаны вместе с гасконцем. Может, на телах сохранился какой-нибудь знак, который позволит понять, кто они такие?

Портос, Арамис и д’Артаньян скакали по ухабистой дороге, поднимаясь на холм, по другую сторону которого располагался постоялый двор. Перейдя с галопа на рысь, они въехали во двор, заполнив его топотом копыт. Хозяин был там же и колол дрова для камина. Он торопливо заковылял навстречу ранним гостям. Д’Артаньян не забыл калеку на деревянной ноге. Не забыл, что именно он, получив щедрую плату или напуганный угрозой, закопал его в землю рядом со всадниками, сопровождавшими карету.

Хромой тоже узнал молодого человека и в замешательстве отступил. Увидев гасконца, которого он самолично похоронил после схватки, хозяин решил, что столкнулся с оборотнем. И сейчас не имел оснований думать иначе. Три всадника двинулись на него. Деревянная нога поскользнулась, и хозяин уселся на землю посреди двора, умоляюще протянув к ним руки.

– Я ничего не сделал! Ничего! Ничего! – кричал он. – Женщина… она дала мне луидор[8], чтобы я всех похоронил. Я и похоронил, вы сами знаете!

– Покажи, где! Живо!

Оказалось, на лужайке в леске, неподалеку от опушки. Было заметно, что землю недавно копали. Хозяин снова принялся ее рыть, не переставая жалобно причитать:

– Клянусь, я их никогда в глаза не видел, я…

– Копай и молчи! – оборвал его д’Артаньян.

Хозяин, потея больше от страха, чем от усилий, заработал лопатой быстрее. Наконец показался первый покойник, за ним второй…

Лица уже тронуло разложение. Арамис, Портос и д’Артаньян, закрыв носы платками, начали осматривать трупы. Тяжкая обязанность, но как иначе отыскать след? Другой возможности спасти Атоса нет.

К сожалению, удача им не улыбнулась.

– Мы никогда не узнаем, кто были эти люди! – воскликнул расстроенный д’Артаньян, не найдя на покойниках ни записки, ни письма, ни документа.

Арамис, обшаривая «своего» почившего, обнаружил, что у того отрублен мизинец. Причем совсем недавно. Мушкетер с угрозой повернулся к хозяину постоялого двора.

– Этот господин носил печатку? – спросил он.

– У кого-то из них точно был перстень с печаткой, – вспомнил д’Артаньян. – Я заметил его, когда этот человек махнул рукой и потребовал, чтобы я ехал своей дорогой. Я загляделся на особу, которую он сопровождал.

При этих словах хозяин припустился, как мог, через лесок, припадая на деревянную ногу. Д’Артаньян был готов кинуться вслед, однако Портос остановил его, указав на Арамиса. Тот достал мушкет из седельной сумки, приложил к плечу, прицелился…

Пуля попала в деревянный протез, и тот раскололся на мелкие щепки. Калека грузно осел на землю, усеянную опавшими листьями. Д’Артаньян присвистнул от восхищения.

– Я целился в другую ногу, – сказал стрелок с притворной скромностью.

Мушкетеры мигом догнали хромого, и Арамис, взяв хозяина за ворот, поставил его на единственную ногу.

– У меня к вам небольшой разговор, – сообщил он с пугающим спокойствием.

Вернувшись на постоялый двор, Арамис втащил беглеца в дом, а д’Артаньян и Портос встали на караул снаружи. И вот хозяин уже лежит, как мешок, на каменном полу на кухне, получая от мушкетера увесистые оплеухи. Скулит от страха, но отвечать не хочет. Арамис распрямляется со зловещей улыбкой и говорит ласково, даже слишком:

– Я знаю, перстень у тебя. Скажи, где. Мне надо знать, кто был этот человек. Тихо, не шевелись. И ты мне сейчас все скажешь. Лучше по‐хорошему.

Арамис расстегнул колет и вытащил кинжал с острым тонким лезвием. Хозяин заверещал от ужаса. Однако мушкетер отвернулся и снял со стены распятие. Не спеша, он стал обстругивать одну сторону перекладины креста. В ужасе от творящегося святотатства хозяин спросил дрожащим голосом:

– Что… Что это вы делаете?

– Предпочитаю не пачкать клинки, – отозвался Арамис.

– Вы попадете в ад, – прокудахтал хозяин и принялся громко читать «Богородицу», пытаясь при этом доползти до окна.

Обстругав крест, мушкетер подошел к хозяину и склонился над ним.

– Ты боишься Господа? – прошептал Арамис ему на ухо. – Если бы Господь в небесах не желал того, что я делаю, он бы уже испепелил меня молнией. Но взгляни, какое ясное сегодня небо!

Хозяин перестал читать «Богородицу» и взмолился:

– Смилуйтесь!

Арамис поцеловал распятие и…

Даже во дворе был слышен отчаянный крик. Д’Артаньян, расхаживавший из стороны в сторону, вздрогнув, остановился.

– Ненавижу пытки, – сказал он.

Портос пожал плечами.

– А кто любит? Потому и начинают говорить.

И снова вопль, еще более пронзительный.

– Что он там с ним делает? – встрепенулся гасконец.

– Вразумляет, – спокойно ответил Портос.

– Как это?

– Беседою. У Арамиса слова жалят не хуже кинжала. А вот и он.

Дверь дома распахнулась, на пороге появился Арамис. Он подошел к друзьям и раскрыл ладонь – на ней лежали три перстня-печатки.

– Три печатки. Болван не может вспомнить, какая чья. Три серебряных шлема с золотом, – Арамис указал на одно кольцо. – Семейство Бриссак д’Аржис. Лев в короне и три розы – семейство Дардель де Люсинэ. Орел и два скрещенных клинка – семейство Де Валькур…

Д’Артаньян стоял, раскрыв рот, пораженный такой ученостью. Арамис задумчиво смотрел на перстни в своей ладони.

– Мы в трех шагах от разгадки. Скоро поймем, кто из них был «наш человек», если мне будет позволено так выразиться.

– И узнаем, кто эта женщина, которую он сопровождал, – прибавил юный гасконец.

Арамис вручил друзьям по перстню.

– Возвращаемся в Париж. Завтра постучимся в двери к этим семействам и с Божьей помощью спасем голову Атоса.

Глава VIII

На следующее утро Арамис и Портос отправились задавать вопросы Бриссакам и Дарделям, а д’Артаньян старался всеми силами не заплутать на парижских улицах. Наконец он добрался до цели – перед ним особняк из светлого камня с гербом на фронтоне[9]: орел над двумя скрещенными клинками словно объявлял, кому этот дом принадлежит. Д’Артаньян спрыгнул с лошади и направился к воротам, сжимая в правой руке перстень-печатку. Во дворе пустынно. Он позвал слугу, никто не откликнулся. Гасконец готов был уже уехать, как вдруг заметил, что занавеска на одном из окон второго этажа шевельнулась. Его увидели. Через несколько минут дверь открылась, и к нему подошел лакей в ливрее.

– Я хотел бы увидеться с вашим хозяином, графом де Валькуром, – сообщил гасконец.

– Его нет дома, – равнодушно ответил слуга.

– Это важно, – настаивал д’Артаньян, – у меня вещь, которая принадлежит ему.

И показал лакею перстень с печаткой. Тот постоял в нерешительности, потом отворил дверь.

– Доложу, может, вас примет госпожа графиня, – сказал он. – Следуйте за мной.

Не обращая внимания на неохоту, с какой его принимали, молодой человек поспешил за лакеем и стал подниматься по красивой мраморной лестнице. На площадке лакей попросил его остановиться и подождать. В особняке царила мертвая тишина, он вообще производил впечатление нежилого. На стене среди фамильных портретов светлело пятно – один недавно сняли. Однако д’Артаньян не успел как следует осмотреться – на верху лестницы показалась красивая женщина с белокурыми волосами, струящимися по плечам, в домашнем платье из пунцового бархата.

– Изабель де Валькур, – назвалась она.

На мгновение ее улыбка померкла, а взгляд впился в гостя, даже что-то вроде испуга промелькнуло в нем – будто графиня увидела привидение. Но эта секунда миновала, и хозяйка – сама любезность и благожелательность – пригласила его в богато обставленную гостиную.

– Прошу вас, – сказала она со вздохом, всем видом показывая, что очень слаба.

Д’Артаньян сделал нерешительный шаг.

– Я крайне смущен необходимостью докучать вам, мадам, – начал он с извинений.

– Напротив. Я благословляю гостей, готовых рассеять мое одиночество. Садитесь.

Д’Артаньян, не привыкший к богатым гостиным, неуклюже поместился в хрупкое кресло. И не мог перестать разглядывать сидящую перед ним хозяйку – никогда в своей жизни не видел он такой красоты. Нежная кожа, зеленые глаза, а изгиб губ… Он был взволнован.

– Ваше лицо мне кажется знакомым, – произнесла графиня. – Возможно, мы уже встречались?

– Я уверен, мадам, что если бы видел вас хоть раз в жизни, никогда бы не забыл! Меня зовут д’Артаньян, и я приехал из Гаскони.

Изабель де Валькур улыбнулась.

– Как странно, однако, – тихо проговорила она, – а я могла бы поклясться… Повернитесь к свету, если только вас это не затруднит.

Польщенный молодой человек повиновался. Прекрасная блондинка довольно долго смотрела на него, потом сказала мечтательно:

– В вашем взгляде есть пылкость… Она мне напомнила… да, она мне напомнила одного человека. Такой огонь не часто встретишь.

Затем протянула руку и, прикоснувшись к подбородку юного гасконца, повернула его лицом к себе. Тот залился краской.

– Простите, если проявила неделикатность, сударь…

Красавица закашлялась.

– Я в четырех стенах не первый месяц, понемногу справляюсь с лихорадкой, которая чуть не стоила мне жизни. Как видно, я утратила представление о приличиях.

– Надеюсь от всей души, мадам, что здоровье к вам вернулось! – заявил молодой человек, почувствовавший сладкую дрожь во всем теле от прикосновения нежных пальцев.

Графиня отерла лоб носовым платочком с вышивкой и убрала его за вырез платья, снова невольно взволновав юного гасконца.

– Да, надеюсь, смерть мне больше не грозит, – со вздохом проговорила она. – Я могу вам чем-то помочь?

– Недавно мне попала в руки эта вещь. Мне необходимо узнать, кто ее владелец. Это очень важно.

Д’Артаньян протянул руку – у него на ладони блестел перстень с печаткой, на которой был изображен герб Валькуров.

– Покажите-ка… Но… Это же печатка Танкреда! – воскликнула в удивлении графиня.

– Танкреда? – насторожился гасконец.

– Да, моего брата.

– И где же он, мадам?

– В провинции, – ответила Изабель де Валькур, не сводя с молодого человека чудесных глаз, обрамленных ресницами-опахалами. – Покупает лошадей. Он будет в восторге, что перстень нашелся. У него украли это кольцо месяц назад, и брат был безутешен. Но что с вами, сударь? Вы, кажется, огорчены?

В самом деле, д’Артаньян не мог скрыть разочарования. «Месяц назад, – подумал он, – задолго до драки на постоялом дворе. Что же? Тот, кто носил это кольцо, был заурядным воришкой?» Он не мог в это поверить, хотя видел человека с перстнем всего несколько секунд. Манеры, властность выдавали в нем дворянина, привыкшего, чтобы ему повиновались. И все же…

– Месяц назад, – повторил он задумчиво, потом тряхнул головой. – Ну, что ж! Рад за вашего брата, но крайне огорчен, что след оборвался.

Д’Артаньян поднялся.

– Все так загадочно, – проговорила графиня, глядя на него с особенным выражением, явно приглашая к откровенности. Д’Артаньян охотно бы задержался, но у него не было времени, чтобы удовлетворить любопытство обворожительной женщины. Он спешил – Атосу грозила смерть, а мушкетеры рассчитывали на него.

– Согласен с вами. А теперь вынужден вас покинуть, мадам. Меня ждут друзья. Возможно, им повезло больше, чем мне в наших поисках.

Изабель де Валькур изящно склонила головку.

– Вам пришлось доставить себе беспокойство, и я благодарю вас за визит.

– Он для меня в удовольствие.

Губы графини тронула двусмысленная улыбка.

– Сомневаюсь.

– Я найду дорогу сам. Всегда к вашим услугам, мадам.

Д’Артаньян не разобрал, что было сказано ему вслед вполголоса. Нахмурив брови, он уже спускался по лестнице. Хоть бы Портосу и Арамису повезло больше. Сам он даром потерял время…

Гасконец стоял уже на последней ступеньке, когда заметил мужчину, поднимавшегося по лестнице с другой стороны от входной двери. Д’Артаньян замер – на него, как и в морге, нахлынули воспоминания. Рыжие волосы, сломанный нос… Человек в «Золотой стреле», которому он разбил лицо фонарем, был рыжим. И гасконец сломал ему нос… Но нет, это просто совпадение. А может, он сам повсюду ищет сходства, надеясь напасть на след? И все же на всякий случай юноша обнажил шпагу и последовал за рыжим, чутко прислушиваясь к малейшему шуму. Рыжий исчез за дверцей, незаметной среди резьбы деревянной панели.

Д’Артаньян начал подниматься по узкой лестнице, следя, чтобы деревянные ступеньки не скрипели под его сапогами. Последний этаж – чердак, где в беспорядке теснилась пыльная мебель. В глубине чердака дверь. А если рыжий вышел через нее? Заметил, что за ним следят, и воспользовался черным ходом?

Гасконец медленно двинулся в том направлении. Вдоль прохода стояли прислоненные одна к другой картины, завешенные тряпками. В прорехе он увидел золотистые волосы… Из любопытства приподнял тряпку и выпрямился в изумлении.

– Да это же она! – шепотом сказал он сам себе.

С картины в золотой раме на него смотрела молодая женщина. Та самая, которую он видел на постоялом дворе. В карете. Покойница в постели Атоса. На картине рядом с ней стоял мужчина: в нем д’Артаньян узнал одного из всадников, похороненных хозяином «Золотой стрелы». На мизинце мужчины сиял перстень-печатка с гербом де Валькуров. Надпись, вырезанная на раме, гласила: «Танкред и Изабель де Валькур».

Изабель де Валькур? Но ведь…

Внезапно он услышал за спиной скрип.

– Сударь! Что вы тут ищите?!

Женский голос лишился обольстительной мягкости. Д’Артаньян обернулся: поддельная графиня держала его на мушке. Ни секунды не медля, она выстрелила. Пуля обожгла бок гасконца, и он повалился на пол. Единственное, что он успел заметить, – на рукояти пистолета – серебряная волчья голова. Она же хотела лишить его жизни и в карете. Значит, убийца не графиня де Валькур, так как она была мертва. Там находился еще кто-то?.. Как при вспышке он увидел внутреннее убранство кареты и скорее догадался, чем различил, что в потемках позади пассажирки затаилась тень.

Кто же, – черт побери! – эта женщина, которая только что принимала его, откровенно хотела соблазнить, а теперь добивалась его гибели?

Второй выстрел. Д’Артаньян собрался, вскочил на ноги и вслепую бросился к двери – она открылась. Слава богу, в этом помещении есть окошко! Пуля просвистела около его головы. Он открыл окно, вылез через него и оказался на крыше. А дальше – бегом от водостока к водостоку, то и дело оглядываясь – нет ли погони?

После долгого странствия по парижским крышам, а потом и по улицам д’Артаньян, прихрамывая, добрался до дома Бонасье. Во дворе прачки занимались обычным делом. Гасконца обдал запах свежего белья. Около большого стола Констанция складывала простыни. У него едва хватило сил подойти и улыбнуться.

– Здравствуйте, мадемуазель, – произнес он едва слышно.

– Здравствуйте, сударь.

– Мне понадобится ваш талант портнихи.

Констанция с недоумением посмотрела на молодого человека – весь в грязи и покачивается, будто пьяный.

– Будем что-то шить? – спросила она, немного встревожившись.

– Меня…

Она едва не вскрикнула, увидев, что рубашка жильца в крови, а на боку он придерживает кровавую тряпку, которую прихватил, убегая из особняка Валькуров.

– Следуйте за мной, – скомандовала она.

На кухне Констанция усадила д’Артаньяна на табурет, принесла теплой воды и шкатулку для шитья. Слегка покраснев, она расстегнула на молодом человеке рубашку, промыла рану и принялась ее зашивать. Гасконец всякий раз тихо стонал, когда она прокалывала ему кожу, и при этом не сводил с нее глаз – такой милой, целиком погруженной в свое занятие. «Куда лучше той», – подумал молодой человек, вспоминая красавицу, с которой так бурно расстался.

– Вам повезло, – сказала Констанция, когда смогла справиться с охватившим ее волнением. – Еще немного, и рана была бы в сердце.

Молодой человек со вздохом ответил:

– В нем уже рана…

Констанция посмотрела на потолок и отметила:

– Нашли время говорить о любви.

– Я о ней не сказал ни слова, – отозвался д’Артаньян.

– Вот и молчите, а то в следующий раз зашью вам рот, – засмеялась Констанция.

– Молчу. Я молчу…

Они смотрели друг на друга, и глаза их смеялись. Констанция вдела новую нитку в иголку и закончила работу.

– Я привык к ударам, они сыпались на меня часто, но впервые рана открыла во мне источник любви.

Констанция нахмурилась.

– Не шевелитесь. Иначе как я вас забинтую?

– Я не двигаюсь.

Д’Артаньян хотел встретиться с ней взглядом, но Констанция его избегала.

– Не шевелитесь, и если вы еще…

– Но я не шевелюсь. Возможно, это сердце – оно готово выпрыгнуть из груди…

– Перестаньте так на меня смотреть, иначе никогда вас не забинтую, – объявила Констанция, смеясь.

Гасконец схватил тряпицу, прихваченную из особняка и служившую ему бинтом, и растянул ее у себя перед глазами.

– Так лучше?

На ней оказалась вышитая метка – орел над скрещенными мечами.

– Откуда это у вас? – спросила Констанция удивленно.

Д’Артаньян опустил свой бывший бинт и осмотрел его.

– Из особняка де Валькуров.

– Вы с ними знакомы? – еще больше изумилась Констанция.

– Не сказал бы. Изабель де Валькур была убита несколько дней тому назад. В этом обвинили одного из моих друзей. В особняке Валь-куров поселилась другая женщина. Она в меня и выстрелила.

Констанция стала белее полотна. У нее задрожали руки.

– Господи! Нужно предупредить королеву. Поднимайтесь! Изабель де Валькур была посланницей герцога Бекингема. Ее слуга на днях передал мне письмо. Если она убита… Это ловушка. Они хотят погубить Ее Величество!

А в это время у скалистых берегов Нормандии…

Небольшое судно бросило якорь. На берегу застыли в ожидании всадники. Они пристально наблюдали за лодкой. Направляемая умелыми гребцами, она буквально летела по волнам. На носу стоял высокий стройный мужчина в черной кирасе[10], сверху на стали лежал кружевной воротник. Во Францию прибыл Джордж Вильерс, герцог Бекингемский. Фаворит английского короля, его первый министр, человек, владеющий огромным состоянием. Его называли «самым красивым мужчиной в мире». Он устраивал при дворе великолепные празднества, вводил причудливые моды и нажил себе смертельного врага в лице кардинала де Ришелье. А все потому, что, приехав во Францию просить руки принцессы Генриетты Марии Французской для короля Карла I, он увидел королеву Анну Австрийскую и без памяти влюбился. Это не понравилось королю Людовику XIII и его первому министру, кардиналу. И таким образом герцог Бекингемский перестал быть желанным гостем во Франции. Однако королева ждала его, и он, преисполненный нетерпения, пренебрегая опасностями, тут же сел на корабль, а теперь спрыгнул прямо в воду, торопясь на берег.

Один из всадников подъехал к герцогу и спешился. Бледный, серьезный, в очках, он походил больше на профессора, чем на воина. Приблизившись, низко поклонился Бекингему.

– Монсеньор, путешествие прошло спокойно?

– Даже слишком, – ответил герцог, снимая перчатки.

– Я ожидал вас увидеть только в Ля-Рошели, – тихо произнес молодой человек в очках, подходя к лошадям, которые, фыркая, проявляли нетерпение.

– Я тоже, – ответил Бекингем. – Но от приглашения королевы не отказываются. По коням, господа, – и в Париж!

Человек, прятавшийся в высокой траве на возвышенности, поднялся на ноги, увидев, что маленький отряд галопом помчался по дороге. Он убрал под кожаный плащ бинокль, в который наблюдал за высадкой герцога, и поспешил к своей лошади.

Это был один из тех, кто дрался с д’Артаньяном в «Золотой стреле». И среди них он был не последним.

На лице у него красовался шрам.

Глава IX

Сад замка Сен-Жермен-ан-Ле

В то же утро, но немного позже, король и королева стреляли по куропаткам. Это развлечение нравилось обоим, что было редкостью. Анна Австрийская в охотничьем костюме и с фазаньим пером на шляпе без промаха попадала в цель. Придворные аплодировали. Король был рассеян и озабочен. Королева положила ружье и повернулась к нему.

– Что с вами, сир? – спросила она тихо и ласково. – Вы рядом, но я чувствую, что мыслями далеко.

Людовик раздраженно отмахнулся.

– Мой брат Гастон получил вчера от невесты письмо. Он читал его своим людям. Те смеялись над словами любви шестнадцатилетней девочки.

Анна взяла ружье и перезарядила его.

– Ей понадобится мужество, – сказала она спокойно. – Гастон не ласков. Думаю, желания вашего брата исполнит не женитьба.

Она снова выстрелила. Попала в цель. Однако развлекаться больше не хотелось. Анна отдала ружье слуге и сняла грубые кожаные перчатки. Королевская чета, не спеша, двинулась по аллее, окутанной дымкой тумана. Все вокруг казалось печальным, невесел был и Людовик.

– Как мне иной раз не хочется быть королем! Но ничего с этим не поделаешь, – вздохнул он.

Анна опустила взгляд. Она бы все отдала, только бы быть не королевой Франции, а свободной женщиной, повиноваться зову сердца, а не тяжкому безжалостному долгу! Однако ограничилась несколькими сочувственными словами, поскольку питала дружбу к тому, за кого была выдана по приказу отца.

– Луи, вы король по воле Господа.

Тот остановился и посмотрел на Анну.

– Может, мне поехать вместе с вами в Вальде-Грас? Советы отца Арну всем на пользу, он меня успокоит.

Рука Анны судорожно вцепилась в складки юбки, хотя лицо сохранило ясность и безмятежность. Не ей противиться воле короля.

– Если таково желание Вашего Величества, я буду счастлива…

Король колебался.

– Нет… Пожалуй, в следующий раз. Надеюсь, вы скоро ко мне вернетесь после говения, – сообщил он и поклонился, прощаясь.

Несколько часов спустя…

Во внутреннем дворике аббатства Валь-деГрас не было ни души, когда в него вошла королева Франции, отпустив всех сопровождающих. Наряд Анны был самый скромный: светло-зеленое платье с небольшой вышивкой и темный плащ. Только на шее переливалось драгоценное колье с бриллиантовыми подвесками. Воистину королевское украшение, подчеркивающее ее красоту.

Навстречу государыне вышел монах – аббат Арну, ее духовник.

– Для нас честь вновь принимать Ваше Величество, – сказал он. – Извольте следовать за мной.

Он провел ее в небольшую каминную – единственное помещение в монастыре, где камин в самом деле топили и куда вела дверь из внутреннего дворика. Помещение предназначалось для больных и для переписчиков, чьи пальцы всегда должны оставаться гибкими. Сейчас же в небольшой комнате со сводчатым потолком никого не было. Оставшись одна, королева принялась ходить по комнате. Она была полна тревоги. Он придет? Негоже ему медлить! Короля озадачит долгое отсутствие жены. Как он смеет подвергать и себя, и ее такой опасности?! Но при одной лишь мысли о Бекингеме сердце билось сильнее, и громче других голосов говорил голос страсти. Она его любила…

Минуты казались вечностью… Послышались шаги. Это он – герцог! Вошел и упал на колени перед королевой. Она его подняла. Он сжал ее в страстных объятьях. Губы их встретились и слились в долгом поцелуе.

– Герцог! Что за безумие толкнуло вас на приезд? Вы подвергаете нас обоих смертельной опасности, – упрекнула англичанина Анна без малейшего гнева.

Бекингем посмотрел на нее с неподдельным изумлением.

– Я готов рисковать и жизнью, и честью ради мига свидания с вами.

– Боже! Как же это опасно!

– Да, я знаю, но можно ли ответить иначе на ваше приглашение?

Анна Австрийская отстранилась: она удивилась, услышав неожиданные слова.

– Мое приглашение?.. Я здесь по вашему приглашению.

Они смотрели друг на друга и понимали все отчетливее, что их заманили в западню. В этот миг они не всевластные хозяева мира, а две жертвы, обреченные на заклание. Королева и герцог попались в руки охотников, выбравших их своей добычей и обрекших на гибель.

Вполне возможно, этих охотников прислал Ришелье.

– Где ваша охрана? – встревоженно спросил герцог.

Но поздно было думать об охране! И о спасении! Послышались звуки выстрелов. А следом топот сапог – все ближе и ближе.

Сюда бегут.

Очень быстро.

Испуганная Анна скрестила руки на груди. Бекингем нежно взял ее под руку и отвел в глубину каминной.

– Не бойтесь, мадам, им нужна моя жизнь.

Герцог протянул Анне кинжал – на всякий случай, чтобы защититься от грубых негодяев. Затем выхватил из ножен шпагу и выбежал навстречу врагам.

Звонят колокола аббатства. Раздается еще один выстрел, и с крыши падает тело. Королева, испуганно вскрикнув, прижимается спиной к стене. Она держит перед собой кинжал, готовясь дорого продать свою жизнь. Под аркадой внутреннего дворика Бекингем дерется один против десятерых. Он сражается, как дьявол, и все же приходится отступить в каминную. Треуголки в масках со шпагами в руках вваливаются следом. Королева вскрикивает. Герцог готов стоять насмерть, защищая ее. Однако врагов много, слишком, он не надеется продержаться дольше нескольких минут. Он умрет на глазах любимой женщины, которая будет обесчещена по его вине… И все же Бекингем не отступает, бьется яростно и мужественно. Вот он отшвырнул одного ногой и отправил его в камин. Теперь схватился чуть ли не врукопашную с другим. А в это время в каминную вбежал человек со шрамом и направился прямо к королеве. Не говоря ни слова, он схватил ее за руку, собираясь увести с собой.

И снова выстрелы, но это Арамис, Портос и д’Артаньян подоспели на помощь. Они быстро расправились с противниками. Последняя треуголка защитила свою жизнь, выставив перед собой королеву Франции…

– Да это же меченый! – закричал д’Артаньян. – Тот, что напал на графиню де Валькур!

– Защищайся! – приказал негодяю Арамис.

Три наставленных клинка, три медленно наступающих мушкетера. Но как достать врага, не ранив Ее Величество королеву? Бекингем расправился с последним противником, и его шпага вонзилась в человека со шрамом.

Негодяй повалился на землю и остался лежать. И это к лучшему.

В ограде внутреннего дворика герцог прощался с королевой.

– Я прочитал в вашем взгляде страх за мою жизнь, – тихо произнес Бекингем.

Анна едва держалась на ногах от пережитого ужаса, герцог обнял и страстно прижал королеву к себе.

– Если бы я осталась с мыслью, что причиной вашей смерти стала любовь ко мне, я была бы безутешна, – ответила она едва слышно, вся дрожа. – Я хотела бы смерти и для себя. Уезжайте. И не возвращайтесь.

Глаза Анны наполнились слезами.

– Вы плачете, значит, любите?

– Я верна моему королю. Я его жена и никогда не предам его. Забудьте меня. Забудьте о любви, которой нет места в жизни.

Бекингем взял ее руки и стал их целовать. Глухим от страсти голосом он проговорил:

– Вы попросили больше не приезжать, и я не приеду. Только не просите перестать вас любить, ведь тогда я умру.

Анна смотрела ему в лицо, будто хотела запомнить каждую черточку. Запомнить навсегда.

– Уезжайте, ваш отъезд будет подтверждением вашей любви, – прошептала она.

– А я прошу вас дать мне хоть что-нибудь на память. Я хочу знать, что мне не приснился сон. Хочу, чтобы хоть ваша малая частичка была со мной.

– Вы уедете, если я исполню вашу просьбу?

– Не медля ни секунды.

Анна Австрийская высвободила руки, сняла колье с бриллиантовыми подвесками и вложила его в руки герцога.

– Уезжайте. И больше не возвращайтесь, молю.

Мушкетеры тактично ждали в уголке двора. Они, как и королева, вслушивались в шаги герцога Бекингема, звучавшие все глуше, глуше. Тишина. Анна справилась с подступающими слезами, высоко подняла голову и приблизилась к мушкетерам.

– Отныне мы связаны общей тайной, – растроганно сказала она. – Мне не хватит жизни, чтобы отблагодарить вас. Если когда-нибудь вам нужна будет помощь королевы Франции, она в вашем распоряжении.

Мушкетеры переглянулись, Арамис сделал шаг вперед и почтительно поклонился.

– Боюсь, Ваше Величество, что помощь нам понадобится гораздо раньше, чем вы могли бы подумать. У аббатства Валь-де-Грас есть еще одна жертва заговора. Мушкетер, которому должны отрубить голову за преступление, которого он не совершал.

Стояла глубокая ночь, когда д’Артаньян наконец добрался до дома Бонасье. Ни в одном окошке не горел свет, все погрузилось в тишину. Констанция, должно быть, уже спала. Он не решился постучать к ней в дверь, поэтому отвел лошадь в конюшню, расседлал и собрался подняться к себе в мансарду, но тут увидел, что дверь, выходившая во двор, приоткрылась. Из нее выглянула Констанция в накинутой на плечи шали и со свечкой в руке, лицо у нее было усталое и встревоженное. Она испуганно и с мольбой взглянула на гасконца.

– Ну что? – шепотом спросила она.

Молодой человек постарался сразу же ее успокоить.

– Королева благополучна…

– Слава тебе, Господи! – прошептала девушка.

Луна освещала белые простыни на веревках, влюбленные стояли словно в маленьком полотняном шатре, и ветер потихоньку шевелил его стены. Крайняя усталость д’Артаньяна, а может, милое лицо Констанции, на которое он смотрел, помешали ему заметить силуэт, обрисовавшийся на одной из подвешенных вышитых скатертей. Шпион кардинала нес службу. Констанция была приближенной королевы, и по приказу кардинала за служанкой наблюдали. А следил за ней тот самый человек, на приставания которого она жаловалась д’Артаньяну. Мадемуазель Бонасье прогнала его, но каждый ее шаг становился известен кардиналу. И каждое слово. Если только, конечно, шпион мог его расслышать. А этот вечер, к несчастью, дал негодяю подобную возможность.

– Все было горестно и трогательно, – пылко повествовал гасконец. – Они стояли друг напротив друга, дрожа и трепеща. Королева попросила: «Уезжайте, ваш отъезд станет знаком вашей любви». Он тоже попросил у нее что-нибудь в знак любви, и она отдала ему колье с подвесками. Уходя, герцог Бекингем сказал королеве очень красивые слова: «Я вас покидаю, но вы всегда со мной».

– Как грустно, – вздохнула Констанция.

Д’Артаньян сказал мечтательно:

– Конечно, вы правы! Она должна была его поцеловать.

– Я такого не говорила, – возмутилась Констанция. – Жизнь королевы не принадлежит ей, вы знаете об этом? Она принадлежит Франции!

Гасконец наклонился к девушке и почувствовал ее дыхание у себя на щеке.

– Знаю. Хорошо, что вы не королева… Констанция… Я вижу, что тронул ваше сердце… Вы покраснели.

– Нет!

– Да, – настаивал д’Артаньян, которому очень нравилось ее поддразнивать.

– Если я и покраснела, то из скромности! Из-за ваших комплиментов и взглядов, – заявила она.

Молодой человек расхохотался.

– Я вам не верю.

Он обласкал ее с головы до ног нежным взглядом и, сказав «Спокойной ночи, Констанция!», двинулся по двору.

Веселый голосок окликнул его:

– Лестница с другой стороны!

– Я знаю, – соврал д’Артаньян и гордо развернулся на каблуках в противоположном направлении.

Даже влюбленный мушкетер никогда не уронит свое достоинство.