Оглавление

Пролог

1

— Половой инстинкт, — повторил мистер Талиаферро на своем безупречном кокни [1]с чопорной высокомерностью, с коей обычно критикуют то, что в душе считают добродетелью. — Он так и кипит во мне. Откровенность, без нее невозможна дружба, без нее люди не «чувствуют» друг друга, как вы, художники, выражаетесь. Откровенность, как я уже говорил, — я считаю…

— Да, — согласился хозяин. — Ты не мог бы немного подвинуться?

Заметив тонкие искорки зубила, подрагивающего под мерными ударами молота, он повиновался, демонстрируя излишнюю манерность. Из едва различимой вспышки выскользнул приятный древесный аромат. Тщетно обмахивая себя платком, он прошелся по «чулану синей бороды», сплошь усеянному мраморной стружкой, напоминающему волосы убиенных блондинок. Он с беспокойством осматривал свои драгоценные чистые кожаные туфельки, опасаясь обнаружить на них даже намек на пыль. Да, за искусство надо платить. Он разглядывал его, наблюдал за мерными движениями его спины и рук, и тут его пронзила короткая мысль — что же все-таки желаннее: мускулатура под майкой или симметричный рукав, такой как у его рубашки. Приободренный собственными умозаключениями, он продолжил.

— Искренность вынуждает меня признать сексуальный инстинкт своей доминирующей страстью.

Мистер Талиаферро считал, что общаться и разговаривать — не одно и то же. Общение при условии интеллектуального равенства предполагает абсолютную искренность. Рассказывать нужно все, даже самое деликатное. Нередко мистер Талиаферро с сожалением представлял себе тот градус интимности, коего он мог бы достичь с представителями богемных кругов, если бы в юности приобрел привычку мастурбировать, но даже этим он никогда не занимался.

— Да, — снова согласился хозяин, толкнув его крепким бедром.

— Вовсе нет, — поспешно пробормотал мистер Талиаферро, теряя равновесие.

Жесткая стена, куда он вскоре приземлился, мгновенно привела его в чувства. Услышав звук трущейся о штукатурку одежды, он отскочил решительно, не теряя при этом лица.

— Прошу прощения, — прострекотал он.

Рукав его рубашки целиком, от плеча до запястья, покрылся песочно-белым налетом и, опасаясь, что пальто может постичь та же участь, он отошел на безопасное расстояние, присев на перевернутый деревянный ящик. Сидеть на некрашеной, неровной поверхности было довольно неприятно, он чувствовал, что его несчастные брюки просто взывают о помощи. Он привстал и прикрыл ящик носовым платком.

Каждый его визит сюда непременно заканчивался порчей одежды, но он всегда возвращался, ведь все мы до опьянения восхищаемся людьми, совершающими поступки, на которые мы сами никогда не отважимся. Зубило крепко сидело в руках мастера, подчиняясь каждому движению нависшего над ним молотка. Хозяин будто не замечал своего гостя. Солнечный свет скользил по крышам, проникая сквозь колпаки дымовых труб через слуховое окно, становясь все более изнуряющим. Мистер Талиаферро притулился в прохладной тени, яростно и безуспешно хлопая себя по тыльной стороне ладони. Все были при деле: хозяин мастерской работал под томящим ярким светом, в то время как его гость сидел на жестком ящике и трясся над своим рукавом, попутно наблюдая за движениями крепкого тела в грязных брюках и майке и разглядывая кудрявые непокорные волосы.

А за окном Новый Орлеан, его Французский квартал — коктейль с ликером — разглагольствует о жизни в своей тусклой увядающей истоме, как постаревшая, но все еще красивая куртизанка в накуренной комнате, по-прежнему алчная, но уже уставшая от былой горячности. Над городом лето мягко погрузилось в небеса и притихло в их изможденных страстью чреслах. Позади остались весна и два самых беспощадных месяца, разбередивших само время, пробудивших его от зимней спячки. Вот уже август вовсю машет крыльями, за ним сентябрь — месяц томных вечеров, печальных, как струйка древесного дыма. Но юность мистера Талиаферро, вернее ее отсутствие, больше его не тревожила.[2] Слава богу. Кажется, никого в этой комнате не тревожила юность. Все в этой комнате старались угнаться за вечностью, поймать бессмертие. А юность не бессмертна. Слава богу. Этот неровный пол, эти стены с грубыми подтеками, с проломленной брешью в виде высоких, но крохотных окон. Окна хоть и изящные, но пользы от них никакой, а эти изогнутые притолоки кромсают непорочную гармонию внутреннего пространства, уничижают высоту стен, в которых когда-то ютились рабы. Эти рабы уж давно мертвы, эпоха превратила их в пыль, та самая эпоха, что некогда породила их, эпоха, которой они служили с добродетелью. Ныне же все они, горделивые тени слуг и их хозяев, в более величественном месте придают достоинство вечности. В конце концов, лишь избранные способны достойно принять чье-то служение. Это поступок. Душевный порыв. Обязанность слуги придавать достоинство тому самому сословию — творению человеческой цивилизации. Небо над крышами запылало глубокими фиалковыми красками. Лето выбилось из сил и упало навзничь в непристойной позе с признаками разложения.

Вы входите в комнату и сразу обращаете на нее внимание, резко оборачиваетесь, словно потревоженные каким-то звуком, ожидая, что она вот-вот шевельнется. Но это всего лишь кусок мрамора, как он может шевелиться? Но стоит вам отвести взгляд, повернуться к ней спиной, вами снова овладевает возвышенное непорочное чистейшее ощущение неуловимого движения. Но вот вы снова оглянулись — ничего не изменилось: застывшая и вызывающе вечная девственная неоформившаяся грудь юной незнакомки. У нее отсутствует голова, руки и ноги, ее обездвижили и временно заточили в мрамор, но жажда жизни все еще рвется наружу пылко и естественно, кажется, она в любую минуту готова сбежать в этот сомнительный, насмешливый, мрачный мир. Ничто не в состоянии потревожить твою юность или ее отсутствие, зато есть нечто, способное потревожить каждые фибры твоего бренного существа. Мистер Талиаферро в отчаянии похлопал себя по шее.

Мастер зубила и молотка наконец закончил работу и выпрямился, попутно разминая руки и плечи. Все это время свет будто терпеливо ждал окончания работы и теперь, когда это случилось, вдруг бесшумно растворился: комната превратилась в парную, она напоминала ванну с кипятком, из которой вытащили пробку. Мистер Талиаферро тоже встал, и хозяин повернулся к нему лицом, словно гигантский ястреб, бесцеремонно ворвавшийся в мирный сон. Мистер Талиаферро снова с сожалением погладил свой рукав.

— Так значит, я могу сказать миссис Морье, что ты поедешь? — быстро сказал он.

— Что? — рявкнул собеседник, впившись в него взглядом. — О, проклятье, мне нужно работать. Прости. Извинись за меня перед ней.

Он подошел к жесткой скамье, взял дешевый эмалированный кувшин с водой, отпил из него, и досада мистера Талиаферро плавно сменилась раздражением.

— Но послушай, — произнес он нервно.

— Нет, нет, — резко оборвал его собеседник, плечом вытирая бороду. — Может, в другой раз. Сейчас мне некогда с ней возиться. Извини.

Он закрыл дверь и снял с прибитого к ней крюка тонкое пальто и потрепанную твидовую шляпу. Мистер Талиаферро наблюдал за его мышцами, выпирающими под тонкой одеждой, наблюдал с примесью зависти и отвращения, вспомнив о собственных немускулистых выпуклостях под тщательно выглаженной фланелевой рубашкой. Его приятель вот-вот уйдет, и мистер Талиаферро, который не выносил одиночества, особенно одиночества в таком сомнительном месте, схватил свою жесткую соломенную шляпу со скамьи, где она беззастенчиво распустила свои нарядные ленты, покрывая ими прямую и изящную ярко-желтую трость.

— Подожди, — сказал он. — Я с тобой.

Его собеседник оглянулся и притормозил.

— Я на улицу, — сообщил он воинственно.

Мистер Талиаферро на мгновение растерялся.

— Почему — а… я подумал, мне следует… — несвязно произнес он.

Ястребиная морда вглядывалась в него из сумеречного угла, и он торопливо добавил.

— Впрочем, я мог бы вернуться.

— Да, тебя это не затруднит?

— Вовсе нет, дружище, вовсе нет! Только позови, я с удовольствием вернусь!

— Ну, если ты уверен, почему бы тебе не сходить за молоком в бакалею на углу. Ты ведь знаешь, где это, да? Вот, держи пустую бутылку.

С присущей ему стремительностью он скрылся за дверью, а озадаченный мистер Талиаферро с лицом раздосадованного франта стоял, сжимая монету в одной руке, а немытую молочную бутылку в другой. На лестнице, наблюдая, как фигура его приятеля спускается в кромешную тьму, он снова замер, словно цапля на одной ноге, и, удерживая бутылку под мышкой, похлопал себя по лодыжке яростно и безрезультатно.

2

Преодолев последнюю ступень, он свернул в темный коридор. Заметил целующихся украдкой незнакомцев и поспешил к двери. Перед ней он вновь остановился, засуетился в нерешительности, расстегивая пальто. Бутылка в его руке стала липкой. Он тщательно ее ощупал, преодолевая чувство глубокого отвращения. Неразличимая в темноте, она казалась еще более грязной. Он смутно представлял, что ему необходима какая-то вещь — газета, например, он хотел было зажечь спичку, но сперва осторожно обернулся. Тишина, они ушли — их мерные шаги звучали где-то на одном из верхних кругов лестничной спирали, их монотонные шаги ласкали его слух, как объятия ласкают тело. Над спичкой заплясала крошечная золотая вспышка, которая живо слилась с блеском его трости и ослепила, словно мощный пороховой разряд. Но проход был пустым, вымощенный холодным камнем и пропитанный удручающей сыростью… Спичка догорела до самых отполированных кончиков его ногтей, погрузив его в темноту, еще более непроглядную.

Он открыл дверь на улицу. Беззвучно, словно сумрачный пес, надвигались сумерки. Прижимая к себе бутылку, словно младенца, он всматривался в бесконечную пеструю площадь, причудливые пальмы, статую Эндрю Джексона, по-мальчишески удерживающего поводья выгибающейся на скаку лошади. Его взгляд пролетел между длинными безликими рядами многоквартирных домов Понталба, тремя шпилями Кафедрального собора, чистыми и притихшими, усыпленными декадентской истомой августовского вечера. Мистер Талиаферро благопристойно поднял голову и огляделся, затем снова ее опустил и закрыл дверь. Он неохотно вытащил свой прекрасный холщовый платок, а затем бутылку, предварительно нащупав под пальто ее терзающую душу выпуклость. С нарастающим отчаянием он извлек ее наружу. Он чиркнул другой спичкой, поставил бутылку в ногах, но это не помогло. У него было желание схватить ее и разбить о стену, в голове уже рисовалась вожделенная картина разлетающихся осколков. Но мистер Талиаферро был человеком чести. Он дал слово. К тому же ему ничто не мешает вернуться в комнату приятеля за бумагой. Какое-то время он пребывал в мучительной нерешительности, пока чьи-то спускающиеся по лестнице ноги не решили за него. Он наклонился и, нащупав бутылку, случайно толкнул ее, после чего услышал пустой, наводящий тоску, звук ее печального полета. Поймал в последний момент, снова распахнул дверь и вылетел наружу.

Фиалковые сумерки мягко приглушали свет фонарей, и он стал размеренным и степенным, как колокольный звон. Джексон-сквер превратился в тихое зеленое озеро, окруженное фонарями, словно медузами, притаившимися в венчиках серебряных мимоз. Внизу росли гранаты и гибискусы, а еще ниже алели цветы лантаны и канны. Кафедральный собор и район Понталба напоминали фигурки из черного картона, которые власти города постановили развесить на зеленом небе. Чуть выше располагался второй ярус — черное небо, где закрепили высокие пальмы, которые беззвучно, но бурно разрослись. Улица была пустой, но со стороны Роял-стрит доносилось гудение троллейбуса, которое усиливалось по мере его приближения. Наконец троллейбус с грохотом промчался мимо, резиновые шины так величественно скользили по асфальту, словно раскраивали бесконечный шелковый отрез. Мистер Талиаферро очень торопился, сжимая проклятую бутылку в руках, словно какой-то преступник.

Он быстро скрылся за темной стеной, проскочив мимо магазинчиков, тускло освещенных газовыми лампами, утопающими в ароматах, источаемых различной едой, насыщенными, слегка раздражающими. Владельцы со своими домочадцами восседали на стульях с наклонными спинками, женщины укачивали младенцев и что-то односложно бормотали с южно-европейским акцентом. Возле него то и дело сновали дети, то подбегая к нему, то обгоняя, они игнорировали его или боялись, держались в тени, словно звери, безучастные, застывшие, готовые обороняться.

Он свернул за угол. Роял-стрит раскинулась в двух направлениях, и он нацелился в бакалейную лавку, что за углом. Прошел мимо владельца, который сидел у дверей, вытянув ноги, и качал свой надутый итальянский живот на коленях, словно младенца. Владелец достал свою жуткую короткую сигару, рыгнул, затем встал и проследовал за покупателем. Мистер Талиаферро поспешно вынул бутылку и поставил ее на прилавок. Бакалейщик снова отчетливо рыгнул.

— Добрый день, — произнес он с сильным западным акцентом, гораздо благозвучнее акцента мистера Талиаферро. — Молока, да?

Мистер Талиаферро протянул монету бакалейщику и, наблюдая за его вялой поступью, что-то пробубнил. Тот взял бутылку и без тени отвращения незаметно спрятал ее в ящик с круглым отверстием, затем обернулся, открыл холодильник и вытащил чистую.

Мистер Талиаферро в ужасе отшатнулся.

— А у вас не найдется бумаги, чтобы ее завернуть?

— Да, конечно, — любезно ответил бакалейщик. — Пакет подойдет?

Он согласился, все еще пребывая в нервной нерешительности. Мистер Талиаферро хоть и вздохнул свободнее, но все еще чувствовал себя подавленным. Он забрал покупку и, торопливо оглядевшись, выскочил на улицу. Он успел сделать несколько шагов и вдруг остановился как вкопанный.

Она неслась на всех парах, сопровождаемая стройной незнакомкой, но, заметив его, тут же лавировала в его сторону, изящно прошелестев своим шелковым платьем и дорогущими побрякушками: сумочкой, цепочкой и бусами. Ее пухлые наманикюренные руки так и норовили вырваться из-под оков многочисленных браслетов и колец. Ее изнеженное лицо выражало доверчивый детский восторг.

— Мистер Талиаферро! Какой сюрприз! — воскликнула она, по привычке делая акцент на первом слове каждого предложения.

Ее в самом деле удивила эта встреча. Миссис Морье привыкла удивляться, она удивлялась всему и всегда, даже если на то не было причины. Мистер Талиаферро поспешно спрятал портфель за спину, опасаясь, что не успеет снять шляпу до того, как она протянет ему руку. Он решил предотвратить опасность на корню.

— Вот уж не ожидала увидеть вас в этой части города, да еще и в такой час! — продолжала она. — Вас, должно быть, пригласил в гости кто-то из ваших друзей-художников?

Ее стройная спутница тоже остановилась и какое-то время оценивающе его рассматривала. Та, что постарше, обернулась в ее сторону.

— Мистер Талиаферро знает всех интересных людей в этом квартале, дорогая. Людей, которые создают разные вещи. Прекрасные вещи. Красоту, понимаешь?

Миссис Морье взмахнула своей блестящей рукой, указав на небо, на котором уже начали расцветать звезды, словно бледные пятнышки жасмина.

— О, простите, мистер Талиаферро, это моя племянница, мисс Робин, я вам о ней рассказывала. Они с братом приехали, чтобы утешить одинокую старушку.

Ее взгляд кокетливо потух, и мистер Талиаферро принял эстафету.

— Глупости, дорогая, кто действительно нуждается в утешении, так это мы, ваши несчастные обожатели. Может, мисс Робин будет столь любезна, что сжалится и над нами тоже?

Он учтиво кивнул в сторону племянницы. Однако та не поддержала его энтузиазма.

— Ну же, дорогая, — миссис Морье восторженно обернулась к племяннице. — Перед тобой пример настоящего южного благородства. Ты можешь себе представить, чтобы житель Чикаго сказал такое?

— Едва ли, — согласилась племянница.

А тетя и вовсе разгорячилась.

— Вот почему я настаивала, чтобы Патриция приехала ко мне, где бы она еще познакомилась с такими мужчинами, которые… Мою племянницу назвали в мою честь, представляете, мистер Талиаферро, разве это не прекрасно? — сказала она со свойственным ей восторженным удивлением.

Мистер Талиаферро снова кивнул и едва не уронил бутылку, в последний момент успев подхватить ее рукой, той самой, что сжимала за спиной шляпу и трость.

— Очаровательно, очаровательно! — согласился он, покрываясь потом под собственной шевелюрой.

— Но, в самом деле, я не ожидала застать вас здесь в такой час, вы, наверное, тоже удивлены нашей встрече, не так ли? А ведь я нашла кое-что изумительное! Взгляните, мистер Талиаферро, я хочу знать, что вы об этом думаете.

Она протянула ему мрачную свинцовую пластину с тусклым барельефом, с которого, утопая в поблекших красных и синих тонах, с детским изумлением, подобно самой миссис Морье, улыбалась Мадонна, а младенец со своим чопорно-надменным выражением лица и вовсе напоминал старика. Мистер Талиаферро, вспомнив о слишком шатком положении бутылки, позволил себе не протягивать руку, а лишь склонился над пластиной.

— Возьмите ее, поднесите ближе к свету, чтобы лучше рассмотреть, — настояла хозяйка.

Мистер Талиаферро вновь покрылся легкой испариной. Но неожиданно вмешалась племянница.

— Я подержу ваш сверток.

Она со свойственной юным девушкам проворностью выхватила бутылку из его рук, прежде чем он успел что-то возразить.

— О! — воскликнула она, едва не выронив ее, но в этот момент тетя разразилась фонтаном красноречия.

— О, вы тоже кое-что отыскали, так ведь? Я тут распинаюсь, делюсь с вами своим сокровищем, а вы тем временем прячете кое-что гораздо интереснее? — она разочаровано развела руками. — Вы верно считаете мою находку просто хламом, ну да, так и есть, — продолжала она, упиваясь показным раздражением. — О, будь я мужчиной, я бы целый день бродила по магазинам в поисках чего-то действительно стоящего! Ну, мистер Талиаферро, показывайте, что вы там прячете!

— Бутылка молока, — заметила племянница, с любопытством разглядывая мистера Талиаферро.

Тетя взвизгнула, ее грудь потяжелела и от натуги вспыхнула сразу всеми брошками и бусами.

— Бутылка молока? Так вы теперь тоже художник?

В первый и последний раз в своей жизни мистер Талиаферро пожелал даме смерти. Но он был джентльменом, поэтому не посмел обнаружить свой гнев, переполняющий все его существо. Он даже попытался сердечно улыбнуться, но издал лишь нервный смешок.

— Художник? Вы льстите мне, дорогая. Боюсь, моя душа еще не достигла таких высот. Я довольствуюсь тем, что являюсь лишь…

— Молочником, — предположила юная дьяволица.

— …обычным меценатом. Надеюсь, что могу себя так назвать.

Миссис Морье вздохнула в смятении.

— Ах, мистер Талиаферро, вы меня страшно разочаровали. Я уж на мгновение решила, что вашим друзьям наконец удалось уговорить вас внести свой вклад в искусство. Нет, нет, только не говорите, что не способны, я уверена, что вы можете, с вашей… вашей тонкой душевной организацией, — она вновь небрежно махнула рукой куда-то в небо, простирающееся над Рампарт-стрит. — Если у мужчины нет земных привязанностей, это лишь во благо его чувственной душе! Творить, только творить! — и вот ее рука снова на Роял-стрит. — Но, в самом деле, мистер Талиаферро, бутылка молока?

— Это для моего друга Гордона, я сегодня к нему заглянул, но он был занят, вот я и сбегал за молоком ему на ужин. Ох уж эти художники! — мистер Талиаферро пожал плечами. — Вы же знаете, какой у них образ жизни.

— В самом деле. Гениальность требует немалых жертв, верно? Кто знает, может, вы приняли мудрое решение, отказавшись посвятить свою жизнь искусству. Это долгий и одинокий путь. Но как поживает мистер Гордон? У меня постоянно какие-то дела, столько обязанностей, которые невозможно отложить, моя совесть просто не позволит этого, а я, как вы знаете, всегда прислушиваюсь к голосу совести, так что у меня просто не хватает времени обойти с визитом весь квартал. Я пообещала зайти к мистеру Гордону и пригласить его на обед в ближайшее время. Он, конечно, решил, что я о нем забыла. Вы уж поговорите с ним, пожалуйста, скажите, что это не так.

— Уверен, что он вошел в ваше положение и знает о плотном графике ваших визитов, — деликатно заметил мистер Талиаферро. — Пусть вас это не огорчает.

«Действительно, и как я со всем справляюсь? Как мне только удается выкраивать свободную минутку для себя?» Она вновь расплылась в восторженно-удивленной улыбке.

А он тем временем любовался племянницей, наблюдал за ее движениями, как медленно и утонченно вращала она своим высоким каблуком, ее ногами, прямыми и хрупкими, как у птицы, прелестным, молодым изгибом ее колен, уводящим взгляд вниз к чернильным брызгам туфель-близнецов. Шляпка украшала ее лицо, словно бриллиантовый колокольчик. От ее наряда так сквозило пижонской небрежностью, словно открыв невзначай гардероб, она внезапно решила прогуляться по центру города.

Ее тетя все не умолкала.

— Так что насчет путешествия на яхте? Вы передали мистеру Гордону мое приглашение?

Мистер Талиаферро замялся в нерешительности.

— Ну, видите ли, он сейчас очень занят. У него появился заказ, который не терпит отлагательств, — произнес он вдохновенно.

— Ах, мистер Талиаферро, вы не сказали о моем приглашении. Вам должно быть стыдно! Видимо, придется сделать это лично, раз уж вы меня так подвели.

— Нет, в самом деле…

Но она прервала его.

— Простите, мистер Талиаферро, я не хотела вас обидеть. Я даже рада, что вы его не пригласили, уж лучше сделаю это сама. Приду и развею все его сомнения. Вы знаете, он такой застенчивый. Очень застенчивый, уверяю вас. Видите ли, художники по своей натуре — личности одухотворенные.

— Да, — согласился мистер Талиаферро, украдкой взглянув на племянницу, которая оставила в покое свой каблук и ее бескостная фигура выпрямилась, оказавшись невероятно ровной, словно безупречная египетская гравюра.

— В общем, я сама нанесу ему визит и приглашу в поездку с нами. Мы отплываем завтра в полдень, впрочем, вы знаете. Ему хватит времени, чтобы подготовиться, как вы думаете? Он ведь из тех художников, кому вечно не хватает времени, счастливчик!

Миссис Морье посмотрела на часы.

— Святые небеса! Полвосьмого! Нам нужно бежать. Пойдем, дорогая. Вас куда-нибудь подвести, мистер Талиаферро?

— Нет, спасибо, мне нужно отнести молоко Гордону, а потом у меня планы на вечер.

— Ах, мистер Талиаферро, это все женщина, уж я-то знаю! — она злобно округлила глаза. — Какой вы все-таки ужасный человек, — она похлопала его по руке и, понизив тон, добавила: — Вы осторожнее со словами в присутствии этой малышки. У меня хоть и богемские взгляды, но она дитя неискушенное.

Ее голос струился, обдавая теплом, отчего мистер Талиаферро так заважничал, что, будь у него усы, он непременно бы их подкрутил. Миссис Морье, переполненная чистым восторгом, снова забренчала и сверкнула своей бижутерией.

— Ну, разумеется, я подброшу вас к мистеру Гордону, а заодно сама к нему заскочу и приглашу на вечеринку. Надо же! Какая удача. Пойдем, дорогая.

Племянница, прямая как струна, подняла согнутую ногу и почесала лодыжку. Мистер Талиаферро вспомнил о бутылке с молоком и великодушно согласился. Он сошел с тротуара, стараясь быть очень аккуратным. В нескольких метрах притулился величественный автомобиль миссис Морье.

Темнокожий водитель распахнул перед ними дверь. Мистер Талиаферро нырнул в объятия великолепной обивки и, прижимая к себе молочную бутылку, вдохнул запах цветов, аккуратно срезанных и поставленных в вазу, пообещав самому себе купить машину в следующем году.

3

Они плавно скользили между рядами фонарей, мимо узких закоулков. Все это время миссис Морье без умолку рассказывала о тайнах душ: своей, мистера Талиаферро и Гордона. Племянница не проронила ни звука. До мистера Талиаферро доносился чистый аромат ее юного тела, напоминающий запах молодого деревца, а когда они въехали под прямой свет уличных фонарей, он смог разглядеть тонкое очертание ее ног, их невыразительную наготу, увидел ее голые неженственные колени. Мистер Талиаферро наслаждался поездкой, прижимая к себе бутылку с молоком, и желал, чтобы это путешествие длилось вечно. Но машина снова припарковалась у тротуара и, как бы ни противилась его душа, выйти все же пришлось.

— Я сбегаю наверх и приведу его к вам, — предусмотрительно предложил мистер Талиаферро.

— Нет, нет: мы все поднимемся, — возразила миссис Морье. — Хочу, чтобы Патриция увидела гения, так сказать, в домашней обстановке.

— Тоже мне сенсация, тетя, будто я не бывала в этих притонах, — сказала племянница. — Они же повсюду. Я тебя здесь подожду.

Она легко наклонилась и почесала лодыжку смуглыми пальцами.

— Но ведь так интересно взглянуть на их быт, дорогая. Просто невозможно оторваться!

Мистер Талиаферро вновь попытался возразить, но миссис Морье прервала его на полуслове. Наконец он сдался и скрепя сердцем принялся жечь спички, освещая им путь наверх. Он шли по ступенькам извилистой лестницы. Вскоре на ветхих стенах заплясали три искаженные тени, они то поднимались, то падали, пропадая из виду. Последняя ступень еще даже не виднелась, а миссис Морье уже пыхтела и задыхалась. Прислушиваясь к ее одышке, мистер Талиаферро злорадствовал, словно шкодливый ребенок. Но он был джентльменом и поэтому отгонял эти мысли и даже ругал себя за них.

Он постучал в дверь, и с той стороны предложили войти. Он распахнул ее и услышал знакомый голос.

— Уже вернулся? — Гордон сидел на единственном стуле и, вцепившись в книгу, жевал огромный бутерброд.

Свет беспрепятственно проникал в комнату и яростно прожигал его майку.

— К тебе гости, — запоздало предупредил мистер Талиаферро.

Но его приятель уже поднял голову и заметил над его плечами любопытное лицо миссис Морье. Он встал, готовый разразиться проклятиями в адрес мистера Талиаферро, но тот немедленно пустился в свои жалкие объяснения.

— Миссис Морье хотела заскочить, она настаивала…

Миссис Морье снова взяла быка за рога, не позволив ему договорить.

— Мистер Гордон!

Она влетела в комнату, переполненная восторженным изумлением, словно порхающий над пламенем мотылек.

— Как поживаете? Я очень-очень извиняюсь за свое вторжение, — она без конца фонтанировала восклицаниями. — Мы встретили мистера Талиаферро на улице с вашим молоком и немедленно решили забраться в логово льва. Так как ваши дела? — Не в силах сдержаться, она дотронулась до него, вглядываясь в его лицо с блаженным любопытством. — Так вот где трудятся гении. Очаровательно и так… необычно. А это — она указала на угол, прикрытый длинным, свисающим на пол репсовым полотном зеленого цвета, — это ваша спальня, да? Восхитительно! Ах, мистер Гордон, как я завидую вашей свободе. А вид из окна, у вас ведь хороший вид из окна, правда?

Схватив его за руку, она зачарованно вглядывалась в бесполезное высокое окно, обрамлявшее две тусклые звезды четвертой величины.

— Был бы хорошим, будь я под три метра ростом, — возразил он.

Она бросила на него восторженный взгляд. Мистер Талиаферро издал нервный смешок.

— Это было бы восхитительно! Мистер Гордон, я так хотела показать своей племяннице настоящую студию, как работают взаправдашние художники. Дорогая! — она неуклюже повернула голову, все еще держа его за руку. — Дорогая, позволь представить тебе настоящего скульптора, на которого мы возлагаем большие надежды… Дорогая… — повторила она, понижая тон.

Племянница, ничуть не утомленная подъемом по лестнице, до того лишь покорно и неприметно следовавшая за ними, вдруг оказалась напротив мраморной статуи.

— Подойди, поговори с мистером Гордоном, дорогая.

Казалось, что медовыми напевами тетя прикрывает нечто совсем не сладкое. Племянница даже не взглянула на него, ответив небрежным кивком. Гордон высвободил руку.

— Мистер Талиаферро сказал, у вас появился заказ, — голос миссис Морье вновь приобрел восторженно-изумленные нотки и разлился медовым ручьем. — Вы нам покажете? Я знаю, художники не слишком охотно делятся неоконченными работами, но мы же друзья, правда? Вы оба знаете, что я неравнодушна к красоте, хоть бог меня и не наградил талантом творца.

— Да, — согласился Гордон, не сводя глаз с племянницы.

— Я давно собиралась заглянуть в вашу студию, я обещала, вы помните? Теперь воспользуюсь моментом и все здесь осмотрю. Вы не возражаете?

— Располагайтесь. Мистер Талиаферро вам все здесь покажет. А я с вашего позволения…

Со свойственной ему неуклюжестью он, слегка пошатываясь, прошел между ними.

— Да, вы правы, — пропела миссис Морье. — Мистер Талиаферро очень восприимчив к красоте искусства, как и я. Ах, мистер Талиаферро, отчего мы с вами, лишенные гения ваять из камня, дерева или глины, так неравнодушны ко всему прекрасному?

Ее тело, облаченное в короткое незатейливое платьице, вдруг застыло, стоило ему приблизиться.

— Нравится? — выдержав короткую паузу, произнес он.

Ее профиль казался тяжелым и имел мужские очертания. Хотя лицо вовсе не казалось таким уж грубым, скорее притихшим. Ее губы застыли и совершенно обесцветились, а глаза стали непроницаемыми как дым. Она перехватила его пристальный взгляд, заметила ледяную синеву радужки («глаза хирурга» — отметила она про себя), затем вновь перевела взгляд на мраморную статую.

— Пока не знаю, — сказал она, растягивая слова, потом добавила: — Она как я.

— Что значит, как ты? — спросил он с пытливой мрачностью.

Она не ответила. Затем спросила.

— Можно потрогать?

— Если хочешь, — ответил он, попутно изучая линию ее скул и короткий прямой нос. Она не шелохнулась и тогда он добавил: — Так ты будешь ее трогать?

— Я передумала, — спокойно ответила она.

Гордон посмотрел через плечо. Миссис Морье чем-то очень живо интересовалась, а мистер Талиаферро поддакивал, стараясь подавить нарастающее раздражение.

— И чем же она на тебя похожа? — повторил он.

Она ответила невпопад.

— А почему она такая маленькая? — она утонченно провела своей загорелой кистью по высоким бугоркам мраморной груди, затем резко отдернула руку.

— Но у тебя она тоже не слишком большая.

Она встретила его твердый взгляд не менее твердо.

— А почему она должна быть большой?

— Вы правы, — согласилась она, признав в нем равного собеседника. — Теперь я понимаю. Конечно, не должна. Я просто не сообразила сразу.

С нарастающим интересом Гордон изучал ее плоскую грудь и живот — они безупречно гармонировали с ее мальчишеским телом, а вот тонкие руки, казалось, совсем для этого тела не созданы. Тело совсем несексуальное, но отчего-то вызывает смутное волнение. Возможно, она так волнует, потому что слишком молода? Как телка или молодая кобылка.

— Сколько тебе лет? — спросил он неожиданно.

— Восемнадцать, впрочем, вас это едва ли касается, — ответила она без толики раздражения, не сводя глаз от мраморной статуи. Затем вновь на него посмотрела. — Я хочу такую, — сказала она непосредственно, словно капризный четырехлетний ребенок.

— Спасибо, — ответил он, — очень искреннее заявление, хотя я все равно тебе ее не отдам, ты ведь в курсе, да?

Она ничего не ответила, мысленно соглашаясь. Действительно, у него не было никаких оснований отдавать ей статую.

— Наверное, вы правы, — наконец ответила она. — Просто хотела убедиться.

— То есть ты все же на что-то надеешься?

— Ну, может, завтра она мне будет не нужна. А если нет, то что мне мешает достать другую, не менее ценную?

— Значит, — заключил он, — если завтра она тебе будет по-прежнему нужна, ты ее так или иначе получишь?

Ее рука неспешно, будто существовала сама по себе, потянулась к статуе, осторожно поглаживая мрамор.

— Ты похож на черномазого.

— Черномазого?

— Я не о твоих волосах и бороде, мне нравятся твои рыжие волосы и борода. Но ты. Ты сам по себе черномазый. Я имею в виду… — ее голос затих.

Тогда он предположил.

— Душу?

— Даже не знаю, как это назвать, — тихо ответила она.

— Я тоже. Почему бы тебе не спросить свою тетю, кажется, она разбирается в душах.

Она посмотрела через плечо, показав ему свой непропорциональный профиль.

— Сам спроси. Она как раз идет сюда.

Миссис Морье протиснула между ними свое надушенное грудастое тело.

— Чудесно, чудесно! — восклицала она в искреннем изумлении. — А это… — заметив мраморную статую, она вдруг замолчала, потрясенная.

Мистер Талиаферро горячо поддержал ее восторг, взяв на себя роль массовика-затейника.

— Вы видите, что ему удалось уловить? — говорил он, разливаясь соловьем. — Вы видите? Дух самой молодости, такой прекрасной, такой тернистой, в мире нет ничего более чистого. Мы все будем желать ее, пока тела наши не обратятся в прах.

Что касается самого мистера Талиаферро, то если у него и было какое-то желание, то теперь оно превратилось в хроническую неудовлетворенность, тоску по чему-то неопределенному.

— Да, — согласилась миссис Морье, — это прекрасно. Что… что это значит, мистер Гордон?

— Ничего, тетя Пэт, — огрызнулась племянница, — почему это должно что-то значить?

— Но, действительно…

— А чего ты хотела? Будь это собака или содовая с мороженым, что от этого изменится? Разве она не хороша сама по себе?

— В самом деле, миссис Морье, — деликатно вмешался мистер Талиаферро, — скульптура не всегда что-то означает. Мы должны воспринять ее как данность. Абстрактная форма, свободная от известных утилитарных ассоциаций.

— О да, свободная, — уж это слово миссис Морье знала. — Дух свободы парит, словно орел.

— Замолчи, тетя, — приказала племянница. — Не будь дурой.

— Но эта скульптура действительно кое-что значит, как выразился Талиаферро, — грубо вмешался Гордон. — Это мой идеал женщины — девственница без ног, чтобы не смогла от меня убежать, без рук, чтобы не смогла меня удержать, и без головы, чтобы не смогла со мной заговорить.

— Мистер Гордон! — миссис Морье вытаращила глаза, при этом ее грудь чудом не выпрыгнула наружу. Потом она вспомнила о чем-то действительно значительном. — Я чуть не забыла о цели столь позднего визита, — добавила она быстро, — не то чтобы нам нужна особая причина, как там… мистер Талиаферро, как там старики говорили, «чтобы на мгновение остановить свой бег и преклонить колено перед создателем», [3]— голос миссис Морье вдруг затих, а на лице появилось выражение легкой озадаченности. — Или это цитата из Библии? Впрочем, неважно, мы забежали, чтобы позвать вас в путешествие на яхте, на несколько дней по озеру…

— Да, Талиаферро мне говорил, простите, но я не смогу поехать.

Миссис Морье округлила глаза. Она повернулась к мистеру Талиаферро.

— Мистер Талиаферро, вы сказали, что не приглашали его!

Мистер Талиаферро резко изменился в лице.

— Простите, если ввел в вас в заблуждение, это вышло совершенно случайно. Я просто хотел, чтобы вы лично с ним поговорили и заставили передумать. Без него вечеринка уже не будет такой великолепной, ведь правда?

— Именно так. В самом деле, мистер Гордон, подумайте еще раз. Уверена, вы нас не бросите, — она со скрипом нагнулась и хлопнула себя по лодыжке. — Прошу прощения.

— Нет, извините, мне нужно работать.

Она посмотрела на мистера Талиаферро глазами, полными смятения.

— Но почему он не хочет ехать? Должна быть какая-то причина. Скажите ему, мистер Талиаферро. Нам без него никак нельзя. Там будет мистер Фэйрчайльд, Ева и Дороти. Нам просто необходим скульптор. Уговорите его, мистер Талиаферро.

— Я уверен, он еще передумает и не лишит нас своего общества. Несколько дней на воде пойдут ему на пользу, освежат как тоник, а, Гордон?

Ястребиная физиономия Гордона глядела на них свысока, отчужденно, с выражением леденящей душу надменности. Племянница отвернулась и не спеша прошлась по комнате, задумчивая и молчаливая, любопытная и прямая как тополь. Миссис Морье взирала на него собачьими глазами, полными мольбы. Какое-то время она молчала, но внезапно на нее накатила волна вдохновения.

— Так, народ, приглашаю всех ко мне на обед. Посидим и обсудим все в непринужденной обстановке.

Мистер Талиаферро возразил.

— У меня, знаете ли, планы на вечер, — напомнил он ей.

— О, мистер Талиаферро, — она положила ладонь на его рукав. — Хоть вы-то меня не бросайте. Я всегда полагаюсь на вас, когда другие подводят. Почему бы вам не перенести свои планы?

— Правда, боюсь, ничего не выйдет. Только не сейчас, — чопорно ответил мистер Талиаферро. — Хоть я очень расстроен.

Миссис Морье вздохнула.

— Ох, уж эти женщины! Мистер Талиаферро совершенно ужасно ведет себя с женщинами, — сказала она Гордону. — Но вы-то хоть пойдете?

К ним неспешно подошла племянница и, выставив ногу вперед, почесала голень.

— А ты пойдешь? — спросил Гордон, развернувшись в ее сторону.

— Черт бы побрал этих мелких гаденышей! — прошептала она, затем демонстративно зевнула. — О да, я бы поела, но уже чертовски поздно и я, пожалуй, скоро пойду спать.

Она снова зевнула, прикрывая смуглыми пальцами бледный овал рта.

— Патриция! — воскликнула потрясенная тетя. — Даже не смей! Еще чего, удумала! Пойдемте, мистер Гордон.

— Нет, спасибо, у меня тоже дела, — сухо ответил он. — Возможно, в другой раз.

— Я не принимаю никаких отговорок. Помогите мне, мистер Талиаферро. Он просто обязан пойти!

— Хочешь, чтобы он пошел в таком виде? — спросила племянница.

Бросив мимолетный взгляд на его майку, тетя поежилась, но затем, осмелев, сказала:

— Конечно, если он того хочет. И потом, какая одежда сможет затмить это? Она взмахнула рукой, описав воображаемую дугу, отчего все бриллианты повылазили из своих оправ. — У вас нет выбора, мистер Гордон, придется идти.

Она вцепилась мертвой хваткой в его плечо, но он изловчился и, резко увернувшись, едва не сбил с ног мистера Талиаферро, который чудом успел отскочить.

— Прошу прощения, — отозвался он, но его перебил злобный голос племянницы.

— Если вы ищете рубашку, то она за дверью. А галстук вам не понадобится, с такой-то бородой.

Легким движением он схватил ее за локти, словно за ножки высокого столика, и отодвинул в сторону. Затем его высокая фигура ловко вписалась в дверной проем и выскочила с другой стороны, после чего растворилась во тьме. Племянница проводила его долгим взглядом. Потрясенная миссис Морье посмотрела на дверь, затем на мистера Талиаферро.

— Что происходит? — ее пальцы бесцельно перебирали многочисленные блестящие украшения. — Куда он пошел? — наконец спросила она.

— Он мне нравится, — отозвалась племянница. Она тоже смотрела на дверь, не отрываясь. После исчезновения Гордона комната словно опустела. — Спорим, он не вернется, — заметила она.

— Как не вернется? — воскликнула тетя.

— Ну, я бы на его месте не вернулась.

Она снова подошла к статуе и мечтательно погладила ее. Миссис Морье беспомощно взирала на мистера Талиаферро.

— Куда… — начала она.

— Я догоню его, — предложил он, очнувшись от собственного транса.

Женщины проводили взглядом его опрятную спину.

— Невероятно! Патриция, зачем ты ему грубила, чего ты хотела добиться? Конечно, он обиделся. Ты будто не знаешь, как ранимы художники? И это после всех моих стараний!

— Чушь. Это ему только на пользу. Просто он слишком о себе возомнил.

— Но оскорбить человека в его собственном доме. Не понимаю я вас, молодых. Если бы я посмела сказать такое джентльмену или незнакомому мужчине! Ума не приложу, куда смотрел твой отец, что это за воспитание! Он, несомненно, мог научить тебя большему.

— А вот я его не виню. Ты ведь тоже живешь одна. Представь, что ты сидишь в своей комнате, в исподнем, вдруг к тебе заходят парочка мужчин, которых ты едва знаешь, и уговаривают тебя пойти куда-то, куда тебе совершенно не хочется идти. Что бы ты сделала?

— Но они не такие! — холодно ответила тетя. — Тебе их не понять. Художники не нуждаются в уединении, в отличие от нас, они не придают ему такого значения. Но любой человек, будь то художник или нет, не стерпел бы…

— Ой, остынь, — грубо перебила ее племянница. — У тебя паранойя.

Наконец появился мистер Талиаферро, отдуваясь деликатно и сдержанно.

— У Гордона возникли срочные дела. Он просил извиниться и выразить сожаление за столь бесцеремонный уход.

— Значит, он не придет на обед, — вздохнула миссис Морье, внезапно ощутив приближение старости, гнетущей тьмы и смерти. Она чувствовала, что не в состоянии не только заводить новые знакомства, но и сохранить старые. Даже мистер Талиаферро и тот… старость, старость… Она снова вздохнула. — Пойдем, дорогая, — сказала она с несвойственной ей сдержанностью.

Ее голос стал тихим и печальным. Племянница обхватила статую обеими руками, какая же она твердая!

— Красавица! — прошептала она, то ли приветствуя, то ли прощаясь, затем без сожаления отвернулась. — Пойдем, — сказала она. — Я проголодалась.

Мистер Талиаферро обронил спичечный коробок, что сделало его весьма несчастным. Им пришлось спускаться вниз наощупь и заодно разворошить тонны пыли на перилах, пыли, которая копилась годами, до этого никем не потревоженная. Каменные стены насквозь пропитались холодом и сыростью, от них исходила едва уловимая вибрация. Они ускорили шаг.

Ночь полностью вступила в свои права, снаружи их терпеливо дожидалась приникшая к тротуару машина. Темнокожий водитель опустил все окна. Наконец к миссис Морье вернулось свойственное ей дружелюбие. Проявив слабую попытку кокетства, она подала мистеру Талиаферро руку и сладким голосом спросила:

— Вы ведь позвоните? Только не обещайте! Я знаю — у вас ни минутки свободной, — она подалась вперед и потрепала его по щеке. — Дон Жуан!

Он издал довольный извиняющийся смешок.

Стоявшая на углу племянница добавила:

— Добрый вечер, мистер Тарвер.

Мистер Талиаферро слегка поддался вперед и стоял так, не в силах пошевелиться. Он зажмурился, словно пес, ожидающий, когда хозяин бросит палку, а время все шло и шло… Неизвестно, сколько он так простоял, когда снова решился открыть глаза. Пальцы миссис Морье больше не касались его щеки, а племянница стояла в своем углу и была едва различима, словно бестелесный демон. Он выпрямился, чувствуя, как его остывшие внутренности заняли прежнее положение.

Машина скрылась из виду, и он проводил ее взглядом, размышляя о юности своей новой знакомой, ее упругой, чистой молодости, со всеми страхами и тревожным, горестным желанием, как застарелая печаль. Неужели дети похожи на собак? Способны ли они инстинктивно чувствовать самые глубокие переживания человека?

Миссис Морье с облегчением откинулась на своем сидении.

— Мистер Талиаферро совершенно ужасен с женщинами, — сказала она племяннице.

— Так и есть, — согласилась племянница, — совершенно ужасен.

4

Мистер Талиаферро женился в ранней молодости на заурядной девушке, которую до того очень долго обхаживал. Сейчас ему тридцать восемь, и он уже восемь лет как вдовец. Сам же он появился на свет в результате бессистемных биологических манипуляций двух людей, которые, как и многие, вовсе не планировали иметь детей. Семья зародилась в северной Алабаме и постепенно перекочевала на запад, тем самым оправдывая главный девиз нации, который Гораций Грили изложил в своем изречении,[4] к слову, у него оказалось столько последователей, что ему не пришлось проверять это изречение на собственном опыте. Оно актуально и по сей день. Судьбы его братьев сложились по-разному, в основном благодаря чистой случайности: кому-то были уготованы преждевременные райские кущи посредством чьей-то лошади, веревки и техасского хлопкового дерева, кто-то стал рядовым студентом в маленьком канзасском колледже, а другой, благодаря чьей-то поддержке, вступил в ряды законодательного органа штата и теперь процветает в самой Калифорнии. Лишь о судьбе сестры мистера Талиаферро никто ничего не знал. Восхождение самого мистера Талиаферро было, что называется, тщательно спланированным

С юных лет он был вынужден следовать наставлениям и безропотно подчиняться, игнорируя собственные природные инстинкты. Даже возможность приятного времяпрепровождения не прельщала его. Наконец природа махнула рукой и подчинение вошло в привычку. Природа сдалась, не раздумывая: на него плюнули даже микробы. Как засуха вынуждает рыбу искать глубокие ямы и водоемы, так брак заставлял его усердно трудиться. Каждый год становилось все сложнее, и он кочевал с места на место, закончив одно учебное заведение, поступал в другое, пока не накопил огромное количество непрактичных и совершенно поверхностных знаний, испробовав все возможные благопристойные способы зарабатывания денег, пока не очутился в отделе женской одежды в крупном универмаге.

Здесь он понял, что наконец нашел себя (с женщинами он ладил лучше, чем с мужчинами). Он стал увереннее и даже приобрел столь желанный статус оптовика. Он разбирался в женской одежде, интересовался женщинами и был убежден, что благодаря дамам, которые делились с ним деликатными, интимными проблемами, стал настоящим экспертом в женской психологии. Но ни разу этим не воспользовался в корыстных целях, благочестиво храня верность жене, несмотря на то, что она была прикована к постели.

И вот, как только удача повернулась к нему лицом и жизнь понемногу стала налаживаться, его жена умерла. Он привык к браку, искренне привязался к жене и никак не мог приспособиться к новому течению жизни. Но время пришло, ему предстояло узнать неведомый доселе вкус свободы. Он слишком рано женился, и свобода представлялась ему огромным массивом неизведанной земли. Он поселился в уютном холостяцком общежитии, где чувствовал себя весьма недурно. В окружении приличных соседей он проводил однообразные рутинные вечера и коротал свое одиночество. Он возвращался домой в сумерках, заботливо скрывавших его силуэт, разглядывал нежные тела прохожих девушек и был убежден, что стоит ему подойти к любой из них, бедняга будет обречена и просто не сможет ему отказать. Каждый день он возвращался домой к обеду в одиночестве или в компании знакомого, свободного на тот момент, литератора.

За сорок один день мистер Талиаферро объехал всю Европу, что сделало его весьма искушенным и сведущим в эстетике, кроме того он обучился прелестному акценту и вернулся в Новый Орлеан, что называется, во всеоружии. Его беспокоили только две вещи: собственные редеющие волосы и угроза раскрытия главной тайны — вдруг кто-нибудь узнает, что он вовсе не Талиаферро, а Тарвер. Эта мысль мучила его с первого дня его холостяцкой жизни.

5

Деловито махая тростью, он свернул на улицу Бруссард. Там он надеялся застать Даусона Фэйрчайльда — писателя-романиста, внешне напоминающего благодушного моржа, соизволившего наконец выйти из опочивальни, наскоро принарядиться и пообедать в компании трех мужчин. Мистер Талиаферро неуверенно потоптался у входа, и розовощекий официант, похожий на гарвардского первокурсника в своем актерском смокинге, немедленно обрушил на него свою учтивость. Наконец ему удалось поймать взгляд Фэйрчайльда, и тот пригласил присоединиться к ним. Фэйрчайльд шепнул что-то трем своим приятелям, после чего они дружно повернули свои лица навстречу вошедшему. Мистер Талиаферро, для которого сама мысль о походе в ресторан в одиночестве и резервирование столика казалась невыносимой, с облегчением к ним присоединился. Официант с лицом херувима схватил стул у соседнего столика и расторопно придвинул к коленям мистера Талиаферро, пока тот пожимал руку Фэйрчайльду.

— Ты как раз вовремя, — сказал Фэйрчайльд и, освободив руку, взял со стола вилку. — Это мистер Хупер, с остальными, думаю, ты знаком.

Мистер Талиаферро повернул голову к мужчине с волосами стального цвета и хмурым лицом, как если бы перед ним стоял директор воскресной школы и настойчиво протягивал руку для рукопожатия. Затем он обратил внимание на остальных присутствующих. Высокого юношу с призрачно-бледным лицом, обрамленным дымкой светлых волос и бесцветным, но твердо очерченным ртом. Рядом сидел лысый еврей с невыразительной широкой челюстью и печальными насмешливыми глазами.

— Мы тут обсуждали… — начал было Фэйрчайльд, но его довольно грубо прервал незнакомец, поддавшись невольному порыву.

— Как вы сказали, вас зовут? — спросил он, не сводя глаз с мистера Талиаферро, тем самым окатив последнего волной смущения. Услышав ответ, он немедленно парировал: — Я имею в виду ваше имя, а не фамилию. Что-то я его не расслышал.

— Как же, Эрнест, — с опаской сказал мистер Талиаферро.

— Ах да, Эрнест. Вы уж меня простите, но знаете, путешествия, новые лица, каждый вторник… — он вновь перебил сам себя. — Но что вы думаете о сегодняшней встрече? — не позволив мистеру Талиаферро ответить, он снова сменил тему. — У вас такая славная компания, — сообщил он, стараясь охватить взглядом всех присутствующих, — и город достойный. Вот если бы не ваша южная лень. Вам, народ, не помешает приток северной крови, чтобы пробудить таланты. Но не думайте, я вас не осуждаю. Вы, ребята, были ко мне очень добры.

Он спешно положил в рот кусок и принялся жевать с таким остервенением, словно хотел проглотить последние надежды окружающих вставить хоть слово.

— Как же я рад, что жизнь привела меня сюда! Так чудесно прогуляться по городу, провести целый день с друзьями и еще я очень признателен репортеру, что порекомендовал мне мистера Фэйрчайльда, я смог, пусть ненадолго, окунуться в вашу богемную жизнь. Я так понимаю, мистер Фэйрчайльд писатель? — на лице мистера Талиаферро вновь отразилось вежливое недоумение. — Я рад, что вы, ребята, делаете такую отличную работу, не побоюсь этого слова, божественную работу и все потому, что впустили Господа в свою жизнь, — он вновь посмотрел на мистера Талиаферро. — Как, вы сказали, вас зовут?

— Эрнест, — мягко ответил Фэйрчайльд.

— Эрнест. Люди… да что там, обычный человек с улицы, кормилец семьи, возложивший на себя это бремя до конца своих дней, что знает он о наших чаяниях? О том, что мы можем дать ему, не требуя его личного в том участия? Забытье, отвлеченность от повседневных проблем? Что знает он о наших идеалах служения обществу, о том, какую пользу мы приносим себе, друг другу, тебе… — он встретил напористый насмешливый взгляд Фэйрчайльда. — Или ему и, кстати, — добавил он, снова спустившись на землю, — я думаю завтра обсудить эту тему с вашим секретарем, — он вновь пронзил взглядом мистера Талиаферро. — Что вы думаете по поводу моего сегодняшнего предложения?

— Прошу прощения?

— Сможем ли добиться стопроцентной посещаемости церкви, если докажем людям, как много они теряют, игнорируя ее?

Пораженный мистер Талиаферро переводил взгляд с одного собеседника на другого. Наконец его дознаватель не выдержал и холодно спросил:

— Вы же не хотите сказать, что не помните меня?

— Право, сэр, я весьма огорчен, — затрепетал мистер Талиаферро, но был жестоко прерван.

— Вы присутствовали сегодня на ланче?

— Нет, — в благодарном порыве ответил мистер Талиаферро. — Я лишь выпил стакан пахты в полдень, я поздно завтракаю, знаете ли.

По лицу собеседника пробежала волна возмущения, но разгоряченный мистер Талиаферро продолжал.

— Боюсь, вы меня с кем-то путаете.

Какое-то время незнакомец оценивающе разглядывал мистера Талиаферро. Официант поставил перед ним тарелку, и мистер Талиаферро склонился над ней, пронзенный острым смятением.

— То есть вы хотите сказать, — начал было незнакомец, затем вдруг отложил вилку и бросил холодный осуждающий взгляд на Фэйрчайльда. — Я что-то не понимаю. Вы вроде сказали, что этот джентльмен — член клуба Ротари? — повторил он.

Вилка мистера Талиаферро зависла в воздухе, и он уставился на Фэйрчайльда, не веря своим ушам.

— Член клуба Ротари?

— Ну, у меня сложилось такое впечатление, — заметил Фэйрчайльд. — Вы разве не слышали, что Талиаферро был ротарианцем? — он посмотрел на остальных.

Никакой реакции, тогда он продолжил.

— Думается, кто-то мне говорил, что вы были ротарианцем. А потом, вы же понимаете, с какой скоростью разлетаются слухи. Может, всему виной ваша известность в деловых кругах города. Талиаферро работает в одном из крупнейших магазинов женской одежды, — пояснил он. — Он вроде как помогает вовлечь бога в наши земные коммерческие дела. Обучает его премудростям сервиса, да, Талиаферро?

— Нет, я вообще-то… — мистер Талиаферро возразил, предчувствуя опасность, но снова был прерван незнакомцем.

— Ну, для живущих на земле ротарианство — высшая благодать. Мистер Фэйрчайльд дал мне понять, что вы состоите в клубе, — произнес он с возросшим подозрением в голосе.

Мистер Талиаферро съежился под его пристальным взглядом и печально покачал головой. Его собеседник неожиданно посмотрел на часы.

— Так, так, я должен бежать. У меня весь день расписан по минутам. Вы удивитесь, сколько времени может сберечь всего одна минута: минутка здесь, минутка там, — пояснил он. — И…

— И что же вы с ними делаете? — спросил Фэйрчайльд.

— Прошу прощения?

— Когда у вас накапливается достаточно минут здесь или там, что вы с ними делаете?

— Ограничивая дела временными рамками, человек лучше на них концентрируется, что заставляет его быть всегда на высоте.

«Капля никотина убивает лошадь», — усмехнулся про себя Фэйрчайльд, но вслух сказал:

— Когда-то наши предки возвели в культ деньги, но мы пошли еще дальше — само существование свели к фетишизму.

— К односложным призывам. Как сейчас вижу — красным по белому, — уточнил еврей.

Сидевший вполоборота незнакомец ничего не ответил. Он махнул официанту, стоявшему к ним спиной, и, дабы привлечь его внимание, принялся щелкать пальцами. — Как же удручают эти второсортные заведения, — сказал он, — какое вялое неэффективное обслуживание. Будьте любезны, счет! — решительно скомандовал он.

Официант живо подскочил и склонил свою ангельскую голову.

— Вам понравился обед? — поинтересовался он.

— Да, все понравилось. Принесите счет. Договорились, Джордж?

Официант в нерешительности озирался на окружающих.

— Не беспокойтесь, мистер Брусард, — быстро отреагировал Фэйрчайльд. — Мы пока не уходим. Мистер Хупер опаздывает на поезд, вы мой гость, — объяснил он незнакомцу.

Но тот, следуя светскому этикету, запротестовал, хотел даже оставить немного денег, но Фэйрчайльд вновь его остановил.

— Сегодня вы мой гость, жаль, что вы так рано уходите.

— У меня не так много свободного времени, в отличие от вас, новоорлеанцев, — объяснил он. — Всегда стараюсь держать нос по ветру, — он встал и принялся пожимать руки всем по очереди. — Был рад повидаться с вами, ребята, — сказал он каждому.

Затем потрепал локоть мистера Талиаферро левой рукой, поскольку правые руки обоих были заняты. Официант подал ему шляпу, за что был щедро вознагражден тридцатицентовой монетой.

— Если когда-нибудь загляните в наш городок, — заискивающе сказал он Фэйрчайльду.

— Конечно, конечно, — сердечно заверил его Фэйрчайльд.

И они снова уселись за стол. Запоздалый гость задержался у входной двери, но спустя мгновение метнулся вперед с криками: «Такси, такси!». Машина умчала его в отель Монтелеоне, за три квартала от ресторана. Там он купил две завтрашних газеты и, разместившись в лобби, целый час их листал. Затем отправился в номер, лег на кровать и снова впился в них взглядом, изучая жадно и долго, пока вовсе не перестал улавливать смысл и не обалдел от беспроглядного типографского идиотизма.

6

— Так вот, — сказал Фэйрчайльд, — пусть это послужит вам уроком, молодые люди. Полюбуйтесь, до чего доводит пристрастие к разным модным течениям, вот что вас ждет, если подчините им свой образ жизни. Стоит только вступить в какой-нибудь клуб или ложу, и ваши чакры начнут разрушаться. В молодости вы вступаете в клуб оттого, что вами движут высокие идеалы, что совсем не плохо, если они так и останутся идеалами, а не превратятся в оценочную шкалу. Но с возрастом круг ваших интересов неизбежно расширяется, вы смотрите на вещи более спокойно и придирчиво. Следовать за идеалами становится все труднее, и тогда вы проецируете их во внешний мир на окружающих вас людей. А если заложить идеалы в основу нашего поведения, они перестанут быть идеалами, а мы превратимся в настоящую занозу общества.

— Если фетишист раздражает окружающих, то это проблема окружающих, но никак не фетишиста, — сказал еврей. — Сегодня полно разных обществ и клубов, огромный выбор, на любой вкус.

— Но не слишком ли высока плата за иммунитет? — возразил Фэйрчайльд.

— Вас это не должно беспокоить, — возразил собеседник, — у вас давно все оплачено.

Мистер Талиаферро отложил вилку.

— Надеюсь, он на нас не в обиде, — тихонько прошептал он.

Фэйрчайльд усмехнулся.

— За что? — спросил еврей.

Они с Фэйрчайльдом добродушно смотрели на него.

— За шутку Фэйрчайльда, — пояснил мистер Талиаферро.

Фэйрчайльд расхохотался.

— Боюсь, мы его разочаровали. Теперь он не только вычеркнул нас из списка богемской элиты, но вообще сомневается, что мы имеем какое-то отношение к искусству. Возможно, меньшее, на что он надеялся, — получить приглашение отобедать с двумя неженатыми художниками владельцами студии, где вместо еды подают гашиш.

— И где его совратит девушка в оранжевой блузе без чулок, — загробным голосом добавил бледный юноша.

— Да, — согласился Фэйрчайльд, — но он бы устоял.

— Устоял, — согласился еврей, — и как любой уважающий себя христианин он бы наслаждался своим правом не поддаться.

— Да, верно, — сказал Фэйрчайльд, — он искренне полагает, что люди становятся художниками только ради выпивки и сексуальных совращений.

— Интересно, что хуже? — вполголоса произнес еврей.

— Понятия не имею, — ответил Фэйрчайльд, — меня никогда не совращали. — Он отхлебнул свой кофе. — И все же он не первый мужчина, жаждущий быть совращенным и потерпевший досадную неудачу. А я сам при каждом удобном случае демонстрирую, что готов к общению, но время идет, а меня никто не замечает. Да, Талиаферро?

Мистер Талиаферро вновь неуверенно заерзал. Фэйрчайльд зажег сигарету.

— И то, и другое считается пороком, и сегодня мы воочию убедились, как опасен может быть неконтролируемый порок, если вместо того, чтобы признать его греховную сущность, человек нарекает его естественным импульсом и безропотно следует за ним, словно животное в период гона.

Он замолчал на мгновение, затем вновь усмехнулся.

— Всевышнему стоит приглядывать за нами, американцами, особенно за такими доброхотами, желающих ему помочь.

— Или развлечь, — добавил еврей. — Но почему именно за американцами?

— Потому что мы самые смешные. В отличие от нас, другие нации признают, что бог может не быть ротарианцем, элком или бойскаутом. А наши доказательства божественной воли? Они кажутся такими убедительными, пока к ним не приглядишься.

К ним подошел официант и предложил сигары. Еврей взял одну. Мистер Талиаферро закончил обед с благопристойной поспешностью. Еврей сказал:

— Моя нация произвела Иисуса на свет, а ваша сделала его христианином. И при этом вы упорно стараетесь изгнать его из своей церкви. И вам это почти удалось. И ради чего? Чем вы заполнили образовавшуюся пустоту? По-вашему, это ваше беспрекословное, бездумное богослужение лучше старого доброго смирения? Нет, нет! — продолжал он, опередив собеседника. — Я говорю не о результатах. Единственные, кто выигрывает от духовного надувательства человеческой расы, — маленькая когорта людей, предпочитающих активное служение господу, для которых обряды — самоцель, при этом они задействуют все: разум, тело и эмоции. Но большинство пассивных обывателей, ради которых затевались крестовые походы, остаются не у дел.

— Хорошая перистальтика — залог катарсиса, — тихо произнес молодой блондин, пытаясь заработать репутацию умника.

Фэйрчайльд сказал:

— То есть вы против религии в глобальном смысле?

— Разумеется, нет, — ответил еврей. — Религию можно назвать глобальной только в одном случае — если она одинаково полезна для большого количества людей. А на сегодняшний день универсальная польза религии сводится лишь к вытаскиванию детей из дома воскресным утром.

— Но образование вытаскивает их из дома пять дней в неделю, — заметил Фэйрчайльд.

— Что правда, то правда, но я сам в школьные годы редко бывал дома. Образование вытаскивало меня из дома шесть дней в неделю.

Официант подал мистеру Талиаферро кофе. Фэйрчайльд зажег очередную сигарету.

— По-вашему, единственная польза образования в том, что оно побуждает нас выйти из дома?

— Я не знаю других примеров общественной пользы образования. Оно не делает нас храбрее или здоровее, счастливее или мудрее. Оно не помогает сохранить брак. По сути, учиться по современным учебникам — все равно, что жениться в спешке, поторопишься — и до конца жизни придется жить с тем, что есть. Но поймите меня правильно: я не против образования. Если подумать, оно не так уж и вредит, разве что делает тебя несчастным и вынуждает прозябать на нелюбимой работе — этом вечном проклятии человечества, придуманном богами, причем гораздо раньше образования. И к тому же, не будь образования, на его месте возникло бы что-то другое, ничуть не лучше, а, может, и хуже. Нужно же человеку чем-то себя занять.

— К слову о религии, да не угаснет дух протестантизма, — сипло пробормотал молодой блондин. — Вы обсуждаете какое-то конкретное религиозное течение или общепринятое учение Христа?

— А причем здесь Христос?

— Ну, все религии сходятся на том, что Христос проповедовал определенную религиозную конфессию по тем или иным причинам.

— Все религии сходятся на том, что, прежде всего стоит разглядеть следствие, чтобы добраться до причины. Людям свойственно навязывать современникам устаревшие заблуждения предков, они с удовольствием устраивают гонения на несогласных, беспечных или слишком слабых, неспособных дать отпор. Но вы ведь подразумевали определенную конфессию, правда?

— Да, — подтвердил Фэйрчайльд, — я имел в виду протестантизм.

— Худшая из всех, — сказал еврей. — По крайней мере, для воспитания детей. Католики и иудеи в повседневной жизни просто верующие люди и не более. Зато протестант — везде протестант. Складывается ощущение, что протестанты создали свою веру лишь с одной целью — чтобы до отказа забить тюрьмы, морги и дома предварительного заключения. Я говорю об их дикарских манифестациях, пикетах, особенно в маленьких городах. Как, по-вашему, протестантская молодежь коротает воскресные деньки, если учесть, что им запрещено играть в бейсбол? Где же они выплескивают юношескую энергию? Они убивают, уничтожают, воруют и поджигают! Вы когда-нибудь обращали внимание, сколько поджогов совершает молодежь по воскресеньям? Сколько сараев и уборных сгорают дотла каждое воскресенье?

Он замолчал и аккуратно стряхнул пепел со своей сигареты в кофейную чашку.

Мистер Талиаферро решил воспользоваться паузой и, откашлявшись, заявил:

— Кстати, я навещал сегодня Гордона. Надеялся уговорить его на речной круиз. Не скажу, что он горит желанием, но я, как мог, заверил его, что мы сильно в нем нуждаемся.

— О, думаю, он поедет, — сказал Фэйрчайльд, — на самом деле он будет дураком, если откажется от дармового питания.

— Не дорого ли ему придется заплатить за эту еду? — сухо заметил еврей. Затем, поймав взгляд Фэйрчайльда, добавил. — Гордон еще на испытательном сроке, в отличие от тебя.

— О, — усмехнулся Фэйрчайльд. — Я просто нашел к ней подход, — затем повернулся к мистеру Талиаферро. — Она лично приглашала его в путешествие?

Пламя зажженной спички надежно укрыло тревожные тени на лице мистера Талиаферро.

— Да, она меня перехватила по пути к нему.

— Вот ведь повезло! — захлопал в ладоши еврей.

Фэйрчайльд спросил с возросшим интересом:

— Серьезно? А что Гордон, что он сказал?

— Он ушел, — мягко ответил мистер Талиаферро.

— Ушел от нее? — спросил Фэйрчайльд, обменявшись взглядом с евреем.

Тот расхохотался.

— Так и есть, — он снова рассмеялся.

А мистер Талиаферро сказал:

— Серьезно, ему никак нельзя отказываться. Я тут подумал, — неуверенно добавил он, — что вы поможете мне переубедить его. Если он узнает, что вы тоже поедете, и, учитывая… ваше положение в мире искусства…

— Нет, это вряд ли, — решил Фэйрчайльд, — я не обладаю даром убеждения и вообще стараюсь в такие дела не лезть.

— Но подумайте, — настойчиво продолжал мистер Талиаферро, — эта поездка всем пойдет на пользу, к тому же, — добавил он, — он прекрасно впишется в наше общество — писатель-романист, художник…

— Меня, между прочим, тоже пригласили, — сказал молодой блондин загробным голосом.

Мистер Талиаферро рассыпался в извинениях.

— И, конечно же, поэт, я как раз собирался упомянуть вас, дорогой друг. В нашей компании целых два поэта, включая Еву У…

— Я лучший поэт в Новом Орлеане, — перебил его собеседник с мрачной воинственностью.

— Да-да, — поспешил согласиться мистер Талиаферро, — не хватает только скульптора, правда? — сказал он, обращаясь к еврею.

Еврей встретил его настойчивость добродушной улыбкой.

— Ну, — сказал Фэйрчайльд, поворачиваясь к нему, — что думаешь?

Еврей бросил на него мимолетный взгляд.

— Видимо, без Гордона нам не обойтись.

Фэйрчайльд снова одобрительно улыбнулся.

— Да, думаю, ты прав.

7

Официант принес Фэйрчайльду сдачу и, пристроившись рядом, терпеливо ждал, пока гости поднимались со своих стульев. Поймав взгляд Фэйрчайльда, мистер Талиаферро робко подался вперед и что-то тихонько прошептал.

— А? — бодро спросил Фэйрчайльд своим густым баритоном.

— Вы не могли бы уделить мне минутку? Нужен ваш совет.

— Надеюсь, не сегодня? — с опаской спросил Фэйрчайльд.

— Почему бы и нет? — сказал мистер Талиаферро извиняющимся тоном. — Всего несколько минут, если конечно у вас нет планов на вечер, — он многозначительно кивнул в сторону его приятелей.

— Нет, только не сегодня. Этот вечер я обещал Джулиусу.

Заметив, что мистер Талиаферро помрачнел, Фэйрчайльд добродушно добавил:

— Может, как-нибудь в другой раз.

— Да, конечно, — отчеканил мистер Талиаферро. — Как-нибудь в другой раз.

8

Машина урча показалась на аллее и, подъехав к дому, свернула за угол. Фонари, рассеянно освещавшие веранду, склонились над виноградником. Миссис Морье прошла через веранду и со звоном и бряцаньем распахнула стеклянные двери, а племянница метнулась в укромный уголок, украшенный ситцем, плетеной мебелью и разбросанными на столе пестрыми журналами. Ее брат расположился на диване. Без пальто, вооружившись столярной пилой, он склонился над чем-то в свете настенной лампы. У его ног образовалась небольшая груда опилок, самые цепкие прилипли к брюкам. Пила работала ворчливо и монотонно. Девушка пристроилась рядом, почесывая коленку.

Наконец он поднял голову.

— Привет, — сказал он апатично, — сходи в библиотеку и принеси мне сигарету.

— У меня вроде где-то была, — она проверила карманы льняного платьица, но ничего не нашла. — Где же она…

Она вывернула карман и вглядывалась в него, мгновение пребывая в замешательстве. Затем со словами «Ах да» сняла шляпку и вытащила из нее липкую сигарету.

— Там были еще, — рассуждала она вслух, обыскивая шляпу. — Нет, кажется, это последняя, бери, мне она все равно не нужна.

Протянув сигарету, она швырнула шляпу на стоявший позади диван.

— Осторожно! — выпалил он. — Только не сюда, она мне мешает. Другого места не могла найти? — он скинул шляпу с дивана на пол и взял сигарету, липкую и искромсанную, словно мочало. — Что ты с ней делала? Давно она у тебя?

Он чиркнул спичкой по бедру. Она присела рядом.

— Как продвигается, Джош? — спросила она и потянулась к странному предмету, лежащему у него на коленях. Это был деревянный цилиндр длиной около восьми сантиметров, что гораздо больше серебряного доллара. Не выпуская зажженную спичу из пальцев, он остановил ее локтем, угодив под самый подбородок.

— Я сказал, не трогай.

— Ладно, не заводись!

Она подвинулась, только после этого он вновь вооружился пилой, оставив горящую сигарету на плетеном диванчике, обозначив границу между ними. Тоненький столбик дыма поднимался в безветренное пространство, увлекая за собой едва уловимый запах горелого дерева. Она взяла сигарету, затянулась разок, затем снова положила на диван, но в этот раз убедилась, что не подпалит его. Пила работала порывисто и точно, острые зубья со скрипом въедались в поверхность. Снаружи у виноградников, окутанные неподвижной тьмой, монотонно возились насекомые. Мотылек, сумевший пробраться через проволочную стену, бестолково кружил у фонаря, то подлетая, то ускользая вниз. Она приподняла юбку и всмотрелась в расчесанный укус на загорелом колене. Пила судорожно взвизгнула и замерла. Он снова отложил ее. Цилиндр состоял из двух частей — одна вставляется в другую. Она скрестила ноги и наклонилась, стараясь рассмотреть. Наклонилась так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей шее. Он с раздражением отодвинулся, и она наконец выпалила:

— Скажи-ка, когда ты уже закончишь?

Он поднял на нее глаза, а нож так и застыл в руке. Они были близнецами: ее челюсть казалась такой же мужественной, сколько его женственной.

— Да бога ради! — воскликнул он. — Оставишь ты меня когда-нибудь в покое? Уходи и поправь свое платье наконец. Тебе самой не надоело размахивать здесь своими ляжками?

Желтый негр в накрахмаленном жакете бесшумно свернул за угол. Почувствовав, что его заметили, он молча обернулся.

— Хорошо, — сказала она.

Он исчез. Они пошли за ним, оставив непотушенную сигарету, уносящую струйку дыма и запах паленой древесины в сонную безветренную высь.

9

Глупец, глупец, ты должен работать, это проклятье, проклятый забытый образ, причудливо пропотевший, простота линий так ловко вырвана из хаоса, что отраднее хлеба насущного, воплощение грез безумца, тело из хаоса, девственный юноша с душой, преданной, страдающей от насмешек погрязшего в утилитарности мира.

Склад и причал вместе составляют закрытый прямоугольник и больше ничего, никакой радующей глаз панорамы. Над ним угловатой тенью, контрастируя с ярким, но уже не столь неизбежным и безрадостным небом, выступают мачты, плоские, словно карточная колода. «Форма и утилитарность, — Гордон повторил про себя. — Или форма и риск, или риск и утилитарность». Внизу, на складе, окутанные беспросветным мраком, работали люди, они потели, копошились на полу, по которому только что с грохотом проехали грузовики. На них обрушилась целая палитра перезревших ароматов со всех концов земли: это и кофе, и смола, и пакля, и фрукты. Он шел, окруженный призраками, они проплывали мимо. Фюзеляж был забит до отказа. Очертания палубы и кормы выступали отчетливо и резко. Она возвышалась над всеми: мощная, совершенная конструкция, целиком поглощающая внимание. Невидимая река билась о фюзеляж, издавая непрерывный звук, убаюкивала, подобно морю, омывая причал. Берег и река причудливо изогнулись и прильнули друг к другу, словно спящие любовники. А где-то далеко напротив Пойнта, словно ворох догорающего пепла, сверкали софиты. Гордон остановился и наклонился через ограждение пристани, всматриваясь в водную гладь.

Звезды в моих волосах, звезды в моих волосах и в бороде, сам Христос своей рукой короновал меня звездами. И вот уже показались зловещие очертания Гефсиманского сада, слепленные мною из ничего, но разве я сопротивляюсь? Нет, нет! Словно слабое, трепещущее, порочное и плодовитое женское тело, тело, которое молча несет свое бремя, без радости и страданий.

Что бы я ей сказал? Глупец, глупец, у тебя столько работы! Но у тебя ничего нет, отвратительного, одержимого, нечистого, чтобы согреть твои проклятые кости, так пусть это будет виски, пусть это будут долото и молоток. Даже чертова белка держит свою клетку в тепле, давай же работай. Так Израфель, прячась за стогом сена, потрясенный человечеством, стал он огоньком, пляшущим над горящей спичкой, но его погасило крошечное белое чрево, где же это было, я однажды видел дерево кизил, не белое, но желтоватое, словно крем. Как поступишь ты с ее доселе неведанной тревогой, появившейся внезапно, как яркая вспышка, с этими двумя шелковистыми моллюсками, что так розовато и нехотя пробиваются под ее платьем. О, Израфель, навощи свои крылья девственной влагой ее бедер, позволь волосам задушить твое сердце.[5] Глупец, глупец, проклятый и богом забытый.

Он запрокинул голову назад и расхохотался, громовыми раскатами нарушая безлюдную тишину. Мощной волной ударил этот хохот о стену, затем бесконечным потоком обрушился с причала, уносясь ко всем побережьям реки, пока не растворился без следа. С другого берега послышались его гулкие отголоски, но и они тоже вскоре исчезли. Он снова зашагал по мрачной, пропитанной смолой пристани.

Вскоре ему удалось пробиться сквозь мрачное бессмысленное однообразие стены, и она вновь обрела свою первозданную, нерушимую форму, четко выделяясь на фоне ярких городских красок. Он повернулся спиной к реке и вскоре оказался среди товарных вагонов, черных и угловатых, со смутными очертаниями они проносились мимо и вдруг оказывались далеко, гораздо дальше, чем казалось со стороны. Локомотив сверкал и задыхался, пульсируя стальными нитями, как перезревшие листья набухшими прожилками. Они расходились в разные стороны и подбирались к его ногам.

Луна висела совсем низко, потрепанная и слегка надколотая, как старая монета. И он зашагал дальше.

Шпили Кафедрального собора взмыли в горячую запредельную небесную высь, обогнав бананы и пальмы. Всматриваться через высокий забор Джексон-сквер — все равно, что заглянуть в аквариум. Всюду царит влажный, неподвижный, мутно-абсентный зеленый цвет, он переливается разными оттенками: от чернильно-черного до растушеванного жесткой кистью серебряного. Гранаты и мимозы блестят, cловно кораллы в морях без приливов. Окруженные мрачными сферическими огнями, что как раскаленные неподвижные медузы бесполезно висят в воздухе. А в центре, мигая влажными бликами, застыла статуя Эндрю.

Он шел вдоль стены, окруженный мрачными тенями. У дверей его поджидали две едва различимые фигуры.

— Прошу прощения, — сказал он, резко коснувшись незнакомца, второй резко обернулся.

— А, вот и он, — сказал незнакомец. — Привет, Гордон, мы с Джулиусом тебя искали.

— Да?

Неприветливая фигура Гордона нависала над мужчинами, казавшимися коротышками на его фоне. Фэйрчайльд снял шляпу и протер лицо носовым платком, затем принялся им обмахиваться, энергично и раздраженно.

— Я ничего не имею против жары, — сказал он томно. — Вообще-то она мне даже нравится. Я, как старая беговая лошадь, очень вынослив, но когда наступают холода, мышцы сводит, а кости болят, куда уж мне тягаться с молодежью. Но четвертого июля разогретые горячим солнцем мышцы становятся куда сговорчивее и старые кости больше не напоминают о себе — тогда я ни в чем им не уступаю.

— Ну? — повторил Гордон, из темноты вглядываясь в их лица.

Еврей вынул сигару.

— Завтра на реке ожидается чудесная погода, — сказал он.

Какое-то время Гордон нависал над ними, словно большая туча, пока наконец не опомнился.

— Пойдемте внутрь, — неожиданно приказал он и протянул ключ к двери, отталкивая еврея в сторону.

— Нет, нет, — быстро возразил Фэйрчайльд. — Нам некогда. Джулиус напомнил, зачем мы здесь. Всего лишь хотели тебя уговорить на завтрашний круиз на яхте миссис Морье. Мы встретились с Тал…

— Уговорили, — прервал их Гордон. — Я еду.

— Это прекрасно! — горячо поддержал Фэйрчайльд. — Думаю, ты не пожалеешь. Путешествие может оказаться весьма приятным, правда, Джулиус? — добавил он. — Кроме того, так ты сможешь от нее отделаться раз и навсегда, одна поездка и она от тебя отстанет. В конце концов, нельзя же разбрасываться людьми, у которых полно еды и автомобилей, так ведь, Джулиус?

Еврей согласился:

— Если уж находиться в окружении людей (чего ему в его в положении никак не избежать), то пусть это будут личности с собственными закусками, виски и автомобилями, и хорошо, если они будут глупыми: чем глупее, тем лучше.

Он поднес спичку к сигаре.

— Но долго он в ее обществе не протянет. Соскочит даже быстрее, чем ты, — сказал он Фэйрчайльду.

— Думаю, ты прав, но на его месте я бы держал ее при себе, если не можешь оседлать лошадь, тогда держи ее в стойле на всякий случай, пройдет время, глядишь, и выменяешь ее на что-то полезное.

— На форд, например, или радио, — заметил еврей. — Но сравнения у тебя весьма ретроградные.

— Ретроградные? — удивился его собеседник.

— Только о лошадях и толкуешь, — пояснил он.

— О, — фыркнул Фэйрчайльд. — Ну хорошо, пусть будет форд, — добавил он, вздохнув.

— Лично я бы поставил на радио, — почтительно отозвался собеседник.

— Ой, заткнись, — Фэйрчайльд водрузил свою шляпу на место, затем обратился к Гордону. — Значит, ты с нами?

— Да, я с вами, может, зайдете?

— Нет, нет, не сегодня. Я ведь уже бывал у тебя, помнишь?

Гордон не ответил, его огромная голова глядела на них из темноты.

— Я позвоню ей и попрошу завтра прислать за тобой машину, — сказал Фэйрчайльд и немного погодя добавил. — Пойдем, Джулиус. Я рад, что ты передумал. Спокойной ночи. Пойдем, Джулиус.

Они перешли улицу и оказались на площади. Стоило им пройти через ворота, как их тут же атаковали: их подстерегали под каждым листиком, каждым стебельком, одержимые маниакальным азартом, на них набрасывались исподтишка.

— Господь всемогущий! — воскликнул Фэйрчайльд, остервенело обмахиваясь платком. — Пойдем к причалу, главное — не столкнуться с моряками.

Он ускорил шаг, а за ним, не выпуская изо рта тлеющую сигару, семенил еврей.

— Забавный парень, — заметил еврей.

Они остановились, пропуская троллейбус. Пристань и склад вместе составляли безупречный прямоугольник, над ним под тупым углом возвышались две стройные мачты. Они прошли между двумя мрачными зданиями, затем снова замерли, провожая взглядом маневренный локомотив, остановивший бесконечный поток автомобилей.

— Ему просто необходимо сменить обстановку, выйти, так сказать, из образа, — заметил Фэйрчайльд. — Нельзя быть художником двадцать четыре часа в сутки, так и свихнуться можно.

— Ты бы точно не смог, — уточнил собеседник, — но ты и не художник. Где-то внутри тебя живет неуверенный в себе стенографист, готовый осчастливить человечество cвоими талантами, но снаружи ты ничем не отличаешься от других. Ты превращаешься в художника лишь когда рассказываешь о судьбах людей, но Гордон — совсем другое дело. Не кромсание камня делает его художником. Таким, как он, тяжело заводить знакомства. Другие художники слишком заняты самолюбованием, обычных людей вряд ли заинтересуют его проблемы, а значит, ему ничего не остается, как стать мизантропом или вовлекать своих родственников обоих полов в бесконечные беседы об эстетике. Особенно если он провинциал и живет за пределами Нью-Йорка.

— Ну вот, снова здорово, опять обижаешь наших друзей из латинского квартала, где твой патриотизм, как можно быть таким снобом? Даже собака не кусает руку, которая ее кормит.

— Штат кукурузников, — отозвался он, — вот он, голос Индианы. Вы, ребята, рождаетесь с патриотическим синдромом или солнце впечатывает вам его в шеи вместе с загаром?

— Между прочим, с территориальной точки зрения, у нас, северян, невыгодное положение, — приторно ответил Фэйрчайльд. Его собеседник без труда уловил нотки сарказма. — Земля — вот что мы действительно ценим, хотя и понимаем, что в жизни есть более важные вещи. А чего ты ожидал? Вот у твоих земляков все райские блага, сам знаешь.

— Я могу на многое закрыть глаза, но твоя мысль вульгарна, как неотесанное полено, — отозвался собеседник. — Сама идея, конечно, неплоха, но уж больно сырая, почему бы не отдать ее Марку Фросту, так сказать, на отшлифовку? Он бы ее причесал, срезал острые углы. Потом сможешь ею воспользоваться, если, конечно, он тебя не опередит.

Фэйрчайльд рассмеялся:

— Ну вот, считай, что тебя только что выперли из новоорлеанской богемы. Если что-то не устраивает — проваливай. Лично я всем доволен и отношусь к ней как к очаровательному легкомыслию, как…

— Как к деревенскому клубу, где вместо гольфа играют в крикет, — закончил за него собеседник.

— Да, — согласился Фэйрчайльд, — что-то вроде того.

Над их головами вырос торговый склад. Они вошли внутрь и их окружили призраки с разных концов планеты.

— Может, человеку, играющему в крикет, и не хватает сноровки, но что ты скажешь о людях, которые критикуют, вместо того чтобы играть самим?

— Ну, как и все вы, бессмертные, я просто выбрал себе увлечение и коротаю время в надежде узнать, как скоротать вечность, — ответил еврей.

Они прошли через склад и оказались на причале. Там было тише и прохладнее. Два автомобильных парома то уплывали, то снова возвращались, флиртуя друг с другом, как пара золотых лебедей, застрявшая в бесконечном и бестолковом периоде ухаживания. Река и берег ворочались во сне, сжимая друг друга в объятиях. Берег подрагивал, попутно вспыхивая своими крошечными огоньками, и казался далеким и бестелесным. Стало заметно прохладнее, и они снова натянули свои шляпы. Еврей вынул изо рта потухшую сигару и выбросил в реку. Тишина, вода, ночь беззвучно поглотили ее.

Первый день

10 часов

«Навсикая» лежала в маленькой бухте — милое создание, этакая почтенная дама с белым благородным фюзеляжем, с обшивкой из красного дерева и латуни и возвышающимся на носу флагом яхт-клуба. Со стороны озера дул сильный настойчивый ветер. Миссис Морье уловила в нем первые запахи моря и, водрузив на голову морскую фуражку, охваченная беспричинным экстазом, громко звенела и бренчала своей бижутерией. Две ее машины уже изрядно накатались и были готовы в любую минуту сорваться и снова проехать по второсортной дороге, покрытой щебнем, усеянной свежими следами кока-колы и миндальных батончиков, выдающими логово хот-догов и диетической колы. Ее переполнял восторг — идеальный день для отплытия, позади останется этот сожженный солнцем город. Морской бриз слишком силен и не позволит этой чертовой штуке светить на нее. Вскоре с веселой помпезностью и криком «Эй, на судне!» на борт ворвались ее гости. Каждый прихватил с собой баночку миндального крема и лосьон для загара. Издали послышался крик моряка, а на пристани тем временем собрались зеваки и с мрачным интересом наблюдали за происходящим.

Миссис Морье счастливо звенела и бренчала, нахлобучив морскую фуражку, и едва не лишилась чувств от возбуждения.

Гости собрались на верхней палубе, где стюард предусмотрительно расставил шезлонги. Все разодетые в цветастые одежды, подходящие для морских круизов: узорчатые ткани, яркие галстуки, открытые воротнички. Все предпочли свободный крой и насыщенные цвета, все, кроме Марка Фроста — призрачно-бледного юноши, который сочинил умное и загадочное стихотворение, уместившее в себя не то четыре, не то семь строк о том, какое мучение могут доставить проблемы с кишечником. Он надел тщательно выглаженный костюм из саржи, накрахмаленный воротничок. Позаимствовал у стюарда сигарету, нашел первый попавшийся предмет мебели и вытянулся на нем в полный рост. Мистер Талиаферро пристроился между миссис Уайсмэн и мисс Джеймсон. Все трое курили, разместившись на палубе. Фэйрчайльд в компании Гордона, еврея и румяного незнакомца, разодетого в плотный твид с тяжелыми чемоданами в руках, спустился вниз.

— Все собрались? Все собрались? — скандировала миссис Морье из-под козырька своей фуражки, обводя взглядом гостей.

Племянница стояла за леерным ограждением в компании хрупкой блондинки в слегка грязноватом зеленом платье. Взгляды обеих были устремлены на берег. На сходне мелькал юноша. Воинственно настроенный, он нервно курил, в надежде остаться незамеченным.

— Да что с ним такое, — сказала племянница, не поворачивая головы, — почему он не поднимается на борт? Казалось, что его взгляд блуждал где угодно, но только не на лодке, и все же он был там, воинственный, скрытный. — Эй! — сказала племянница, затем добавила: — Как его зовут? Скажи ему, пусть поднимается!

— Пит! — сдавленно прошептала блондинка.

Юноша приподнял свою жесткую сдвинутую на затылок шляпу, и блондинка поманила его. Он снова водрузил ее на затылок, всем своим видом показывая, что находится вне зоны слышимости.

— Ты не плывешь с нами? — спросила блондинка вполголоса.

— Что-что? — закричал он так громко, что все обернулись, даже дремлющий поэт поднял голову.

— Поднимайся, Пит, — позвала племянница. — Не робей.

Юноша вытащил очередную сигарету и застегнул свое узкое пальто на все пуговицы.

— Ну, хорошо, — ответил он нахально.

С выражением наивного удивления миссис Морье наблюдала за тем, как он сорвался с места и начал подниматься по сходням. Вежливо уклонившись от приветствия, он молодцевато поднялся на борт, цепляясь за ограждение.

— Вы наш новый стюард? — спросила она, недоверчиво моргнув.

— Разумеется, леди, — игриво ответил он, попутно засовывая в рот сигарету.

На глазах у пораженных гостей, притихших в своих шезлонгах, он вскочил на корму, чтобы присоединиться к девушкам, чем вызвал волну осуждения. Миссис Морье с удивлением разглядывала его худое пальтишко. Но потом заметила блондинку рядом с племянницей и снова моргнула.

— Почему… — начала было она, затем добавила, — Патриция, кто…

— Ах да, — сказала племянница, — это, — она обернулась к блондинке, — как тебя зовут, кажется, Дженни? Я забыла.

— Женевьев Штамбауер, — отозвалась блондинка.

— Мисс Штамбауер. А это Пит какой-то. Я встретила их в центре. Они тоже хотели поехать.

Удивление миссис Морье переключилось со странных похабных прелестей Дженни на дерзкое настораживающее лицо Пита.

— Так, значит, он не стюард?

— Не знаю.

Племянница снова повернулась к Дженни:

— Он ведь не стюард? — спросила она.

Дженни тоже не знала. Сам же Пит был подозрительно уклончив.

— Я не знаю, — ответил он. — Ты велела мне прийти, — обвинил он племянницу.

— Она имеет в виду, — объяснила племянница, — ты здесь, чтобы работать?

— Ну уж нет! — быстро ответил Пит. — Я не моряк. Если она рассчитывает, что я буду прислуживать на ее паруснике, то мы с Дженни вернемся в город.

— Ты не обязан прислуживать. Для этого есть наемные работники. Кстати, вот и твой стюард, тетя Пэт, — сказала племянница. — Пит просто сопровождает Дженни. И больше ничего.

Миссис Морье обернулась. В самом деле, по трапу, нагруженный чемоданами, спускался стюард. Она снова взглянула на Пита и Дженни, но голос, доносившийся с палубы, не позволил ей как следует удивиться. Капитан хотел знать, не пора ли им отплывать. Так или иначе, его послание донеслось до ее ушей.

— Мы никого не забыли? — снова скандировала миссис Морье, забыв о Дженни и Пите. — Мистер Фэйрчайльд — где он? Она вертела своим круглым бешеным лицом, пытаясь сосчитать носы. — Где мистер Фэйрчайльд? — повторила она в панике.

Ее машина вернулась и уже собралась разворачиваться в обратный путь, как миссис Морье метнулась к ограждению и громко окликнула водителя. Он остановился и покорно высунул голову из окна, наглухо перекрыв дорогу.

— Он здесь, — сказала миссис Уайсмэн. — Пришел с Эрнестом, разве нет?

Мистер Талиаферро подтвердил. Миссис Морье снова выпучила глаза и принялась судорожно пересчитывать гостей.

Моряк оттолкнулся от берега и, на глазах у мрачных зевак, отдал швартовы и поднял паруса. Рулевой высунул голову из рубки и вступил перепалку с палубным матросом. Закончив на причале, моряк вскочил на борт, и «Навсикая» заскользила по воде, вздыхая тихо и свободно. Стюард убрал трап под приглушенные звуки машинного телеграфа. «Навсикая» просыпалась, слегка подрагивая и расправляя крылья. Между причалом и лодкой образовалось неподвижное водное пространство. Вторая машина миссис Морье демонстративно подпрыгивала и бешено гудела, прямая, как струна, племянница сидела на палубе и стягивала чулки.

— А вот и Джош.

Миссис Морье закричала. Машина остановилась, из нее не спеша вышел племянник. Стюард, который уже успел прибрать кормовой швартов, снова его подхватил и бросил через растущую водную гладь. Зажужжал машинный телеграф, и «Навсикая» опять погрузилась в сон, вздохнув и мерно покачиваясь.

— Шевелись, Джош, — позвала его сестра.

Миссис Морье снова закричала, а на причале улюлюкала парочка зевак, наблюдая, как он без шляпы и пальто не спеша вскарабкался на борт, стараясь не уронить новенькую столярную пилу.

— Пришлось выехать за ней в город, — как ни в чем не бывало сказал он, — Уолтер не разрешил взять твою.

11 часов

Миссис Морье наконец удалось загнать в угол племянницу. Новый Орлеан, бухта, яхт-клуб — все осталось позади. «Навсикая» двигалась все быстрее, с юношеским задором, опьяненная яркостью сонного голубого дня. Крошечные волны почтительно кланялись, перед тем как окатить легким фонтаном брызг. Гости больше не могли избегать общества миссис Морье и оказались в полном ее распоряжении. Им ничего не оставалось, как поудобнее расположиться на палубе. Смотреть было не на что — только на лица друг друга, и делать было тоже нечего — только ждать приглашения на обед. И все ждали обеда, кроме Пита и Дженни. Пит стоял у ограждения, придерживая шляпу, а Дженни пристроилась рядом. От источаемого ей ореола нежной угодливости не было никакого проку. Каждая попытка его умаслить разбивалась о стену непроницаемости и равнодушия. Он не проявлял к ней ни малейшего интереса. Заметив стоящую у трапа племянницу, миссис Морье вздохнула облегченно и удивленно, на время забыв о терзавших ее проблемах.

— Патриция, — сказала она требовательно, — какого черта ты пригласила сюда эту парочку?

— Бог его знает, — ответила племянница.

Ее взгляд скользнул мимо тетиной фуражки и остановился на Пите, таком воинственном и напряженном. Рядом с ним белоснежная Дженни со своим тупым коровьим спокойствием.

— Бог его знает, если хочешь, можешь развернуться и высадить их, я не против.

— Но зачем ты позвала их?

— Откуда же мне было знать, что они окажутся такими оборванцами. И потом, ты ведь сама говорила, что нам не хватает женщин. Так вчера и сказала.

— Но почему именно они? Откуда они взялись? Где ты их встретила?

— Дженни я встретила в центре. Она…

— Я знаю, но где вы познакомились, как давно ты ее знаешь?

— Сегодня утром, говорю же тебе, в «Холмсе», я как раз присматривала себе купальный костюм. Она сказала, что тоже не прочь поехать, но этот ее приятель ждал снаружи, уперся и заявил, что без него она никуда не поедет. Кажется, он с нее глаз не спускает.

На этот раз миссис Морье удивилась по-настоящему.

— То есть ты хочешь сказать, — спросила она, не веря собственным словам, — что в первый раз их видишь? Ты пригласила на мою вечеринку людей, которых никогда раньше не видела?

— Я пригласила только Дженни, — терпеливо объяснила племянница, — ее приятель здесь только из-за нее. Сам по себе он мне не сдался. И откуда мне было знать, что она за человек, если я никогда ее раньше не видела. Знай я, что она за птица, ни за что бы ее не позвала, можешь быть уверена. Она полный отстой, гораздо хуже, чем я думала. Но утром я ее не разглядела. Думала, она нормальная. Чтоб тебя, ты только посмотри на эту парочку.

Они обе посмотрели на Дженни в ее бумажном зеленом платье и стоявшего рядом Пита, вцепившегося в собственную шляпу.

— Ведь это я их сюда притащила, теперь придется за ними приглядывать. Пожалуй, найду какую-нибудь веревку для Пита, чтобы привязал наконец свою шляпу. Она легко метнулась на лестницу. Увидев голые ноги племянницы, без чулок и туфлей, миссис Морье застыла от ужаса.

— Патриция! — крикнула она.

Племянница остановилась и обернулась через плечо. Тетя молча указала на ее голые ноги.

— Уймись, тетя Пэт, — резко ответила племянница, — у тебя паранойя.

1 час

Обед подавали на палубе на раскладных карточных столах, составленных вместе. Стоило ей появиться, гости сразу оживились, на палубе воцарилась необычная игривая атмосфера. Миссис Морье рассеянным жестом позвала всех к столу:

— Располагайтесь, как вам удобно, — повторила она нараспев. — Девушки у нас в почете. Не забудьте, победителю достанется самая красивая, — заметив, что это прозвучало немного странно, она повторила. — Располагайтесь, как вам удобно, джентльмены должны…

Она оглядела присутствующих и умолкла. На палубе были лишь миссис Уайсмэн, мисс Джеймсон, она сама, Дженни и Пит, тоскливо выглядывающие из-за спины ее племянницы, мистер Талиаферро и ее племянник, который уже расположился за столом.

— Где джентльмены? — спросила она громко.

— Прыгнули за борт, — мрачно, едва слышно пробубнил Пит.

В руках он сжимал свою шляпу. Остальные молчали, весело на нее поглядывая.

— Где джентльмены? — повторила миссис Морье.

— Если бы помолчала минуту, то и спрашивать бы не пришлось, — сказал племянник.

Он сидел за столом и с увлечением поедал грейпфрут.

С нижней палубы доносились едва различимые звуки, напоминающее веселье.

— Гуляют, — добавил племянник, поглядывая на тетю, заметив ее укоризненный взгляд. — Пусть бы поторопились, — объяснил он, — у нас дел невпроворот, некогда ждать этих идиотов. — Он впервые заметил гостей своей сестры. — Твои друзья, Гас? Кто такие? — спросил он равнодушно, положив в рот очередную порцию грейпфрута.

— Теодор! — воскликнула тетя.

Едва различимое веселье становилось все различимее, пока вовсе не превратилось в смех.

Глаза миссис Морье стали круглыми от удивления.

— Чем они там занимаются?

Мистер Талиаферро почтительно привстал.

— Вы позволите?

— О, мистер Талиаферро, будьте так добры, — с готовностью отозвалась миссис Морье.

— Отпусти стюарда, тетя Пэт, давайте есть, — сказала племянница и подтолкнула Дженни вперед. — Идем, Пит, давай свою шляпу, — добавила она, протягивая руку.

Пит наотрез отказался.

— Стойте, — воскликнул племянник, — сейчас я их позову.

Он схватил толстую тарелку, выкинул за борт кожуру от грейпфрута, затем присел бочком на стул и несколько раз ударил тарелкой по палубе бодрым стаккато.

— Теодор! — снова воскликнула тетя. — Мистер Талиаферро, сделайте…

— Мистер Талиаферро тотчас метнулся к трапу и исчез.

— Ах, отпусти же стюарда, тетя Пэт, — повторила племянница. — Идемте, садитесь. Угомонись, Джош, ради бога!

— Да, миссис Морье, не будем их ждать, — поддержала миссис Уайсмэн, располагаясь за столом.

Остальные последовали ее примеру. Миссис Морье округлила глаза, полные досады.

— Хорошо, — наконец согласилась она. После чего заметила Пита, сжимающего шляпу. — Я возьму твою шляпу, — предложила она, протягивая руку, но Пит мгновенно ее осадил.

— Осторожно, — сказал он, — лучше я сам.

Он сел рядом с Дженни и положил шляпу на стул позади себя. Тем временем с нижней палубы, громко переговариваясь, поднимались джентльмены.

— Ах вы, негодники, — с легким кокетством сказала хозяйка и пригрозила им пальцем.

Во главе компании, слегка пошатываясь, толстый и веселый, шел Фэйрчайльд. Мистер Талиаферро замыкал шествие и наравне со всеми, пусть ненадолго, чувствовал себя бунтарем.

— Вы уж верно решили, что мы прыгнули за борт, — сказал Фэйрчайльд с виноватой улыбкой.

Миссис Морье пыталась поймать ускользающий взгляд мистера Талиаферро.

— Мы помогали майору Эйрсу отыскать его зубы, — добавил Фэйрчайльд.

— Обронил их в такой маленькой кроличьей клетушке, — пояснил краснолицый, — и с концами. Но вы же понимаете: нет зубов — нет ланча. Разрешите? — вежливо пробубнил он, подсаживаясь к миссис Уайсмэн. — А, грейпфрут, — его голос снова стал громче. — Надо же! Не видел грейпфрута с самого отплытия, да, Джулиус?

— Обронил зубы? — в изумлении повторила миссис Морье.

Племянница и ее брат с любопытством уставились на краснолицего.

— Они выпали у него изо рта, — не скрывая подробностей, пояснил Фэйрчайльд, занимая место рядом с мисс Джеймсон. — Он так хохотал над шуткой Джулиуса, что они просто вывалились, затем кто-то пнул их, забросив под койку. Напомни-ка свою шутку, Джулиус?

Мистер Талиаферро попытался было сесть рядом с краснолицым, но миссис Морье поймала его взгляд и послала ему недвусмысленный зрительный сигнал. Он вскочил и метнулся к стулу рядом с ней. Она наклонилась, принюхалась, вытянув нос, словно ищейка.

— Ах, мистер Талиаферро, — прошептала она с игривой настойчивостью, — вы однако шалун.

— Всего один глоток, они очень настаивали, — извинялся мистер Талиаферро.

— Вы, мужчины, такие негодники. Но на этот раз я вас прощаю, — ответила она. — Подайте звонок, будьте добры.

Во главе стола с дряблым лицом и сочувствующим взглядом сидел еврей. Гордон подождал, пока все другие займут места, после чего с бесцеремонным нахальством протиснулся между миссис Морье и ее племянницей. Последняя бросила на него беглый взгляд:

— Здравствуй, черная борода.

Миссис Морье поприветствовала его дежурной улыбкой, затем сказала:

— Так, народ, мистер Талиаферро хочет сделать объявление. Тема — пунктуальность.

Она передала слово мистеру Талиаферро, коснувшись его рукава.

— Да, должен сказать, что вы, друзья, едва не пропустили ланч. И мы не собирались вас ждать. Время ланча — половина первого, так будет и впредь, и каждый должен явиться без опозданий. Корабельный устав, знаете ли, да, командор?

Хозяйка подтвердила.

— Ведите себя хорошо, — добавила она кокетливо, обведя сидящих за столом на этот раз спокойным взглядом. Однако уже в следующее мгновение спокойствие улетучилось. — В чем дело, здесь пустое место. Кого нет? Дурное предчувствие росло, а глаза становились все круглее.

— Кого-то нет? — повторила она.

Перед ней возникло короткое, но ужасное видение: вот они разворачиваются в поисках пропавшего гостя, затем следствие, репортеры, газетные заголовки и чьи-то безжизненные ягодицы где-то посередине озера, позже их прибьет к берегу и они тихонько всплывут в самом неподходящем для этого месте. Гости посмотрели друг на друга, затем на пустующее место, затем снова друг на друга. Миссис Морье всех пересчитала по очереди, вглядываясь в лицо каждого. Тогда мисс Джеймсон сказала:

— Это ведь Марк, разве нет?

Это был Марк. Про него совсем забыли. Стюард, который по поручению миссис Морье занялся его поисками, обнаружил призрачного поэта растянувшимся на верхней палубе. Он появился в своем выглаженном саржевом костюме и окатил всех присутствующих бледным взглядом.

— Вы нас здорово напугали, друг мой, — строго произнес мистер Талиаферро, взяв на себя полномочия хозяина.

— Мне стало любопытно, сколько пройдет времени, прежде чем кто-нибудь известит меня, что ланч подан, — ответил поэт, с холодным достоинством занимая свое место.

Наблюдавший за ним Фэйрчайльд вдруг предложил:

— А что, Джулиус, разве Марк не прекрасный подопытный для майора Эйрса? Майор, это самый подходящий кандидат для твоего первого пузырька. Расскажи ему о своей задумке. Краснолицый учтиво обратился к поэту.

— Ах да, видите ли, все дело в соли. Берете соль, зачерпываете ложкой и…

— Что? — спросил поэт, не сводя глаз с краснолицего, его ложка застыла на полпути ко рту.

Остальные тоже на него уставились, застыв со своими столовыми приборами в руках.

— Соль, — пояснил он. — Обычная соль, какую вы держите у себя дома.

— А? — повторила миссис Морье.

Мистер Талиаферро деликатно выпучил глаза.

— Все американцы страдают запором, — как ни в чем не бывало продолжал краснолицый. — Просто положите немного соли в свой утренний стакан воды. Суть моей идеи такова…

— Мистер Талиаферро! — умоляюще воскликнула миссис Морье.

Мистер Талиаферро снова ринулся в бой.

— Мой дорогой сэр, — начал было он.

— Поместить соль в пузырек необычной формы, пузырек, подходящий для ночного столика, с веселым дизайном. Любой американец захочет такой купить. Сейчас население вашей страны составляет несколько миллионов жителей, я полагаю. И когда вы примете во внимание тот факт, что все американцы страдают зап…

— Мой дорогой сэр, — сказал мистер Талиаферро на этот раз громче.

— Да? — отозвался краснолицый, переведя на него взгляд.

— И что же это будет за сосуд? — спросил племянник, явно увлекшись этой идеей.

— Ну, знаете, такой причудливой формы, которая бы пришлась по вкусу американцам.

— Американский флаг и парочка голубей, держащие в клювах доллар, а стоит вам за него потянуть, и он оказывается штопором, — решил Фэйрчайльд.

Краснолицый смотрел на него с любопытством, попутно просчитывая в голове какую-то идею.

— Или, — предположил еврей, — на одной стороне пузырька нарисовать небольшую сводную таблицу для расчета процентов от сделки, а на другой рецепт хорошего пива, — краснолицый смотрел на него с любопытством.

— Это интересно только мужчинам, — сказала миссис Уайсмэн, — а как насчет женского дизайна?

— Думаю, подойдет небольшое зеркальце, как вы считаете? — предложил краснолицый, — в пестрой оправе.

Миссис Уайсмэн окинула его убийственным взглядом, но тут вмешался поэт:

— Еще рецепт противозачаточного средства и секретное место для шпилек.

Хозяйка взвыла:

— Мистер Талиаферро!

А миссис Уайсмэн гневно произнесла:

— У меня есть идея получше, подойдет для обоих полов: ваша фотография на одной стороне и золотое правило на другой: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой».

Краснолицый смотрел на нее с любопытством. Снова вмешался племянник:

— То есть вы изобрели способ извлечения вещества из сосуда прежде самого сосуда?

— О да. Именно так. С помощью ложки.

— Ты лучше расскажи, как узнал, что все американцы страдают запором, — сказал Фэйрчайльд.

Миссис Морье яростно и долго трясла колокольчиком. Появился стюард и убрал тарелки, заменив их новыми. Краснолицый наклонился к миссис Уайсмэн.

— А кто этот парень? — спросил он, кивнув в сторону мистера Талиаферро.

— Этот? — повторила миссис Уайсмэн. — Мне кажется, он чем-то торгует в центре. Я права, Джулиус? — спросила она брата.

— Нет, я имею в виду его национальность.

— А, вы обратили внимание на его акцент.

— Да, речь у него совсем не американская. Я подумал, может, он из ваших аборигенов?

— Аборигенов? — она выпучила на него глаза.

— Из рода краснокожих индейцев, ну, вы поняли.

Миссис Морье снова затрясла своим маленьким колокольчиком, бормоча что-то себе под нос.

2 часа

Миссис Морье торопилась, стараясь как можно быстрее закончить обед. Она бы выпроводила всех из-за стола еще раньше, но не позволяли этикет и приличия. «Жаль, я не могу всех разогнать и увлечь игрой в бридж», — думала она, про себя кусая локти. И каждый раз, стоило какому-то джентльмену раскрыть рот в попытке произнести речь, миссис Морье вздрагивала и умоляюще поглядывала на мистера Талиаферро. Хотя бы на него она могла положиться, если… как бы то ни было, она заблаговременно устранит это «если». Мистер Эйрс затеял дискуссию о пользе соли. Ева Уайсмэн предательски ее поддерживала, то и дело подливая масло в огонь, и словно не замечала укоризненных взглядов миссис Морье, которые она упорно метала в сторону каждого выступающего. А еще этот странный юноша с его жуткой манерой обращаться со столовыми приборами. И мистер Фэйрчайльд ведет себя слишком грубо. Но искусство требует жертв. Еще эта Дженни так выразительно и элегантно оттопыривает мизинец, каждый раз поднося ложку ко рту. И вот, Фэйрчайльд говорит:

— Приведу пример настоящей поэтической справедливости.[6] Сто лохматых лет назад дедушка майора Эйрса решил отправиться в Новый Орлеан, но наши деды поймали его прямо там, среди шалметтских болот (город Шалмет, США) и задали хорошую взбучку, выбив из него все дерьмо. А теперь сам майор Эйрс приехал в город и деликатно покоряет его с помощью слабительных, так деликатно, что, как он сам выразился: «Вы даже не заметите». Да, Джулиус?

— Что, в свою очередь, опровергает наши старинные убеждения, гласящие о несовместимости науки и искусства, — сказал еврей.

— А? — сказал Фэйрчайльд. — Ну конечно. Теперь он просто обязан подарить Элу Джексону бутылку, как ты считаешь?

Худой поэт издал загробный вздох.

— Элу Джексону? — повторил майор Эйрс.

Стюард убрал скатерть. Стол был составлен из небольших карточных столиков и, по указанию миссис Морье, остался нетронутым. Она позвала к себе стюарда, что-то шепнула на ухо, после чего тот спустился вниз.

— Вы не знаете Эла Джексона? — приторным голосом, изображающим удивление, сказал Фэйрчайльд. — Этот забавный паренек называет себя прямым потомком старого Гикори (Эндрю Джексона), разгромившего вас в 1812. Весьма заметная фигура в Новом Орлеане.

Остальные гости слушали Фэйрчайльда слегка рассеянно.

— А узнать его легко, если учесть, что он постоянно носит водонепроницаемые сапоги.

— Водонепроницаемые сапоги? — пробубнил майор Эйрс, не сводя с него глаз. Фэйрчайльд пустился в наглядные объяснения, приподняв над столом свой собственный ботинок.

— Разумеется, он надевает их всюду: на уличные сходки, на вечерние приемы, сочетает со смокингом, не снимает их даже в ванной.

— В ванной? Невероятно.

Майор Эйрс не сводил с рассказчика своих округлившихся фарфоровых голубых глаз.

— Да, никто не видел его босоногим. У них наследственный изъян, знаете ли. У старого Гикори была такая же особенность, а как бы иначе он разбил британцев на тех болотах? Как будете в городе, зайдите на Джексон-сквер, приглядитесь к его статуе и увидите, что на нем водонепроницаемые сапоги.

Он обернулся к еврею:

— Кстати, Джулиус, ты помнишь, что стало с кавалерией старого Гикори?

Еврей ответил пространным взглядом, и Фэйрчайльд продолжил:

— Значит, старый генерал прикупил себе местечко во Флориде. Животноводческую ферму, так ему сказал продавец. И вот, он снарядил группу альпинистов из Теннеси и те отправились на разведку, прихватив целый табун лошадей. Так вот, сэр, когда они туда добрались, то обнаружили, что участок со всех сторон окружен болотами. Но парни были не промах — до черта выносливые, потому решили обосноваться и выжать лучшее из этого места. Между тем…

— Чем же они занимались?

— Чем? — сказал Фэйрчайльд.

— Зачем они отправились во Флориду? Кажется, нам всем это интересно, — сказала миссис Уайсмэн.

— Чтобы продавать земли индейцам? — предположил еврей.

Майор Эйрс перевел на него свои маленькие голубые глазки.

— Нет, они надеялись разбить ранчо для посетителей крупных отелей на Палм-Бич, — пояснил Фэйрчайльд. — Так случилось, что несколько лошадей затерялись в болотах и странным образом скрестились с аллигаторами. В результате у них зародилось потомство, новый вид, так сказать. И когда старый Гикори понял, что ему не избежать сражения на шалметтских болотах, он отправился на свой участок во Флориде, собрал как можно больше этих полулошадей-полуаллигаторов, усадил на них своих пехотинцев, тем самым обрек британцев на поражение. Британцы растерялись, что они могли знать о землях Флориды?

— Это правда, — подключился еврей. — Тогда еще не было экскурсий.

— Они вообще не поняли, что происходит.

Майор Эйрс и миссис Морье дружно уставились на Фэйрчайльда, взгляд обоих выражал детское удивление.

— Ну да, — наконец сказал майор Эйрс, — вы меня разыгрываете.

— Нет, нет, спросите Джулиуса. И потом, иностранцу нелегко нас понять. Мы, американцы, народ простой, по-детски наивны и энергичны. А чтобы скрестить лошадь и аллигатора, после чего найти этому гибриду удачное применение, необходимы оба качества. Такова неотъемлемая часть нашей натуры, майор. Проведете с нами чуть больше времени и поймете, о чем я, правда, Джулиус?

— Да, если он пробудет в Америке достаточно долго и впитает наши традиции, то поймет нас весьма хорошо. Как известно, привычка делает человека.

— О да, — сказал майор Эйрс, моргнув в его сторону, — правда есть у вас одна традиция, которую я ни за что не впитаю: ваша любовь к яблочным пирогам. У нас не принято печь яблочные пироги. Ни один англичанин, валлиец или шотландец не станет есть яблочный пирог.

— Правда? — повторил Фэйрчайльд. — А мне казалось…

— Те пироги были вовсе не из яблок, старина. Мы используем разные начинки, но никак не яблоки. Видите ли, много лет итонская молодежь только и делала, что поедала яблочные пироги, пока один юноша, сын одного из членов правительства, не объелся этими пирогами прямо-таки до смерти. После этой трагедии его отцу удалось протолкнуть через парламент документ, гласивший, что ни один подросток больше не сможет купить яблочный пирог на территории Великобритании. Так что целое поколение выросло, так и не узнав вкус яблочного пирога. Старики поумирали, а мои современники и слыхом не слыхивали о яблочных пирогах. — Он посмотрел на еврея. — Традиции, как вы сами заметили.

Призрачный поэт, дождавшись своей очереди, вымолвил:

— Министр внутренних (пищеварительных) дел, — но на него никто не обратил внимания.

Миссис Морье смотрела на мистера Эйрса, и остальные тоже смотрели на его красное добродушное лицо. На какое-то мгновение воцарилась тишина, хозяйка отчаянно озиралась по сторонам, вглядываясь в лица гостей. Вернулся стюард, и она окликнула его с облегчением, возбужденно и властно тряся колокольчиком. Остальные разом на нее обернулись и она, завладев их вниманием, переводила взгляд с одного гостя на другого.

— Так, народ, к четырем часам мы окажемся в воде, пригодной для купания. А пока, что скажете насчет хорошей партии в бридж? Разумеется, тех, чей организм требует сиесты, мы отпускаем, но, я уверена, в такой чудесный денек никто не захочет остаться не у дел, — добавила она весело. — Так, поглядим — мистер Фэйрчайльд, миссис Уайсмэн, Патриция и Джулиус сядут за первый стол. Майор Эйрс, мисс Джеймсон, мистер Талиаферро, — ее взгляд остановился на Дженни. — Ты играешь в бридж, мисс… дитя?

Фэйрчайльд привстал с беспокойством:

— Как думаешь, Джулиус, может, майору Эйрсу стоит чуток полежать? Он вроде не привык к такой жаре и Гордон тоже. Эй, Гордон, ты не хотел бы прилечь?

— Твоя правда, — майор Эйрс согласился, с готовностью вставая с места. — Надеюсь, дамы нас простят, опасность перегрева, так сказать, — добавил он, метнув быстрый взгляд на тент, зависший над головой.

— Но в самом деле… — беспомощно произнесла миссис Морье.

Джентльмены сгруппировались и отправились к трапу.

— Идешь, Гордон? — спросил Фэйрчайльд.

Миссис Морье обернулась.

— В самом деле, мистер Гордон, вы ведь не бросите нас?

Гордон взглянул на племянницу, которая, хоть и заметила его строгий высокомерный взгляд, но даже бровью не повела. И, бросив короткое «Я не играю в карты», отвернулся.

— Но в самом деле… — повторила миссис Морье.

Остались лишь мистер Талиаферро и Пит. Племянник уже нашел себе занятие, вооружившись столярной пилой. Миссис Морье взглянула было на Пита, но тут же отвернулась. Вот уж кто действительно не умеет играть в бридж, не стоит и спрашивать.

— Вы совсем не хотите играть? — вконец отчаявшись, спросила она вслед уходящим джентльменам.

— Ну почему же, мы еще вернемся, — заверил ее Фэйрчайльд, поджидая остальных внизу.

Вскоре вся компания шумно спустилась на нижнюю палубу.

Миссис Морье с ужасом всматривалась в поредевшие ряды гостей. Племянница окинула взглядом опустевший трап, затем тех, кто остался. Горстка людей кучковалась вокруг многочисленных карточных столов, которые теперь явно казались лишними.

— А ты говорила, что нам не хватает женщин, — заметила она.

— Но один стол у нас все же есть! — неожиданно просияла миссис Морье. — Здесь Ева, Дороти, мистер Талиаферро и мист… ах да… еще Марк, — воскликнула она. Про него снова забыли: — Марк, ну, конечно. Я пропущу этот гейм.

Мистер Талиаферро решительно возразил:

— Ни в коем случае. Я выхожу, а вы остаетесь. Я настаиваю.

Миссис Морье отказалась. Мистер Талиаферро попытался было настоять, но она остановила его холодным решительным взглядом. Закончилось тем, что мистер Талиаферро все же сдался и отвел глаза, а миссис Морье мельком взглянула на трап. Она была непреклонна.

***

— Бедный Талиаферро, — сказал еврей. Фэйрчайльд, возглавлявший шествие, задержался в дверях. — Ты видел его лицо? Теперь он точно у нее под каблуком.

— Лично мне его не жалко, — сказал Фэйрчайльд. — Думаю, он вполне доволен: с мужчинами он вечно не в своей тарелке. Женское окружение придает ему уверенность и чувство превосходства, которое так лихо выбивают из него мужчины. Каким должно быть жестким кажется этот мир человеку, проводящему восемь часов в день среди кружев и крепдешина, — добавил он, топчась у двери. — Кроме того, разве осмелится он обратиться к моему опыту соблазнения, спросить совета наконец? Он кажется вполне благоразумным и весьма чутким, но, как и многие, пал жертвой иллюзий, что искусство существует лишь как законное прикрытие любовных похождений. Наконец он открыл дверь, впустив остальных и позволив им рассеяться по каюте, сам же опустился на колени и вытащил из-под койки тяжелый чемодан.

— А денег у нее куры не клюют, правда? — спросил майор Эйрс, расположившись на койке.

Еврей со свойственной ему сноровкой занял единственный стул. Гордон прислонился к стене, высокий, потрепанный и заносчивый.

— У нее их как грязи, — ответил Фэйрчайльд, вытащив бутылку из чемодана, затем встал на ноги и поднес ее к свету, злорадно приговаривая: — Она владеет плантациями или чем-то таким, да, Джулиус? Первое семейство, так сказать.

— Да, вроде того, — согласился еврей. — Сама она северянка. Удачный брак. Я думаю, это многое объясняет.

— Объясняет ее характер? — повторил Фэйрчайльд, раздавая стаканы.

— Длинная история, как-нибудь расскажу.

— Долго же придется рассказывать, чтобы объяснить ее характер, — возразил Фэйрчайльд. — А на месте майора Эйрса я бы скорее сделал ставку на нее, чем на слабительное, согласен? Так или иначе, я бы предпочел владеть плантациями, нежели патентом на целебное снадобье.

— Для этого ему придется подвинуть Талиаферро, — заметил еврей.

— Надеюсь, он не строит планов на ее счет?

— И зря, — ответил собеседник. — Сомневаюсь насчет планов, думаю, сюда его занес случай, он, если хотите, естественная преграда для потенциальных поклонников.

— Свобода и слабительное с одной стороны, плантации и миссис Морье — с другой, — вслух размышлял Фэйрчайльд. — Даже не знаю… что думаешь, Гордон?

Гордон стоял, прислонившись к стене, его мысли унеслись настолько далеко, что он едва слышал их разговор, с горечью и гордым одиночеством созерцая воссозданный сердцем образ, необычный и юный, как разгорающееся пламя: без головы, без рук и без ног. Но произнесенное кем-то собственное имя заставило его встрепенуться.

— Давайте выпьем, — сказал он.

Фэйрчайльд наполнил бокалы, и их носы сразу напряглись.

— В самых непредвиденных обстоятельствах это лучшее, что подарила нам жизнь, напиток бодрит не хуже знаменитого крика Сквайра Уэстерна, [7]— сказал еврей.

— Да, но свобода… — начал было Фэйрчайльд.

— Пей свой виски, — приказал его собеседник. — Пользуйся той малой толикой свободы, которая у тебя есть, пока можешь. Быть свободным от преследования полиции — что еще можно желать или требовать?

— Свобода, — сказал майор Эйрс. — Лишь во время войны можно ощутить вкус свободы. Все только и делают, что сражаются или получают ордена, или дослуживаются до высоких чинов или уютной койки. Самурай или охотник за головами — выбор за тобой. Что тебе больше по душе: грязь и слава или чистый мундир, увешанный орденами. Грязь и самоотречение, дорогой виски и дорогая Англия, куда вторглись бешеные орды ваших войск. И все же вы лучше канадцев, — заметил он, — эти бестии были сущим проклятьем. Нелепая война, да? Я сам люблю красный цвет, иногда, — признался он. — Погоны на плечах стоят двух орденов на груди. Грудь видно только с одной стороны. Ордена хороши лишь в мирное время.

— Но ничто не длится вечно, даже мир, разве нет? — добавил еврей.

— Этот еще немного продержится. Мы не можем себе позволить еще одну войну, только не сейчас. Страна понесла слишком большие потери. Война закончилась, и солдаты, состоявшие в регулярных войсках, покумекали чуток и быстренько нашли себе непыльную работенку — жизнь, так сказать, научила, а остальных никаким кренделем на новую войну не затащишь, — он умолк, на мгновение задумавшись. — Эта война напрочь отбила у пролетариата желание сражаться. Правительство явно перестаралось, как тот иллюзионист, который созывает на свое представление кучу людей, тем самым обнажая для некоторых собственное закулисье.

— Вы, ребята, мастерски улепетывали от этой войны, я прав? — сказал Фэйрчайльд.

— Улепетывали? — повторил майор Эйрс.

Фэйрчайльд пояснил.

— Зато эта война ни стоила нам ни пенни, — ответил майор Эйрс. — Разве что ордена. Отличный виски, да?

***

— Я спрячу ее в своей комнате, если хочешь, — сказала Дженни.

Пит нахлобучил шляпу на голову и встал напротив ветра, упрямо смотря вперед. Ветер едва не выдернул сигарету у него рта, но он продолжал курить, прикрываясь рукой, словно щитом.

— Допустим, — ответил он. — И где же ты ее спрячешь?

— Где-нибудь. Мне кажется, это нетрудно.

Ветер играл с ее платьем, выворачивая подол в разные стороны. Она ухватилась за ограждение и качнулась назад, вытянув руки и позволив ветру поиграть с ее бедрами. Пальто Пита, застегнутое на все пуговицы, раздувало свои полы в разные стороны.

— Да, — сказал он, — а мне кажется, я и сам могу ее спрятать, если захочу. Осторожно, детка!

Дженни снова прижалась к ограждению. Перила были высокие и доставали ей до груди, но зацепившись ногами за нижний леер, девушка смогла вытянуться достаточно высоко, чтобы, коснувшись юным животом верхнего, перегнуться через него и наклониться прямо над водой. Вода растекалась, превращаясь в молочную пену. Белизна постепенно исчезала, растворилась и стала молочно-нефритовой, затем снова синей, выплюнув, словно пули из дробовика, крошечные брызги, которые тут же рассеялись в воздухе.

— Ладно, давай вернемся на палубу, мы же не какие-нибудь безбилетники.

— Здорово! — сказала Дженни, прильнув животом к лееру.

Она наклонилась над водой, ощущая, как ветер треплет и выворачивает ее юбчонку, обнажая ямочки под коленками сзади, розовеющие чуть выше линии чулок. Рулевой высунул голову и заорал на нее, Дженни взмахнула своими безжизненными растрепанными на ветру волосами и обернулась, чтобы разглядеть крикуна.

— Спокойно, брат, я все улажу, — крикнул Пит, не желая быть вовлеченным в неприятности. — Что я тебе говорил, тупица! — шикнул он Дженни, стащив ее с ограждения. — Это не наша лодка, и постарайся вести себя прилично.

— Но я же ничего не сломала, — как ни в чем не бывало сказала Дженни. — Разве это запрещено? — она снова вытянула руки, повиснув на перилах. — Смотри-ка снова этот тип с пилой. Интересно, что он такое стругает?

— Что бы это ни было, он вряд ли нуждается в нашей помощи, — ответил Пит. — Как долго, она говорила, продлятся посиделки?

— Не знаю, может, они потом чем-нибудь займутся, танцами, например. Странные они какие-то, тебе не кажется? Ничего не делают, никуда не ходят: в кино, например, или куда-то еще.

Дженни разглядывала племянника мягким задумчивым взглядом. Рубка, у которой он разместился вместе со своей пилой, надежно укрывала его от ветра. Он выглядел весьма сосредоточенным и, казалось, никого не замечал.

— Будь у меня куча денег, я бы развлекалась там, где их можно потратить, уж точно не здесь, где даже посмотреть не на что.

— Ага, будь ты богатой, купила бы кучу одежды, драгоценности и автомобиль, А что потом? Разделась бы догола и уселась в свой автомобиль, да?

— Возможно… уж точно не стала бы покупать лодку… Мне кажется, он симпатичный, хотя и не красавец. Интересно, чем он занят?

— Лучше его спроси, — коротко бросил Пит. — Я не знаю.

— Да не хочу я знать, просто интересно.

Она качнулась на прямых руках, подставляя ветру свое тело. Она медленно наклонялась вниз, и вскоре ее изогнутая спина оказалась прямо напротив Пита.

— Иди и спроси его, — настаивал Пит, опираясь локтями на ограждение и полностью игнорируя изящные пируэты Дженни. — Такой симпатяжка тебя не укусит.

— А я, может, и не против, чтобы меня укусили, — мирно ответила Дженни. — Питер?

— Проваливай, крошка, я тебе не какой-нибудь… — сказал ей Пит. — Попытай счастья со своим красавчиком, посмотрим, сможешь ли ты конкурировать с его пилой.

— Мне нравятся энергичные парни, — сказала Дженни, затем вздохнула. — Эх, жаль, здесь нет кинотеатра или еще чего-нибудь. Интересно, что же он стругает?

***

— Сколько в нем лошадиных сил? — громко спросил племянник, стараясь перекричать ревущий двигатель, завороженно на него уставившись. Он был зеркально чистый, никелированный, с красным свинцовым покрытием, монотонно вибрирующий под золотистой тонкой пленкой машинного масла, словно прекрасное животное, чье тело окутано тончайшим слоем влаги, обнажающим его подвижные мускулы, подчеркивающим совершенное сложение. Капитан в некогда белой фуражке с потускневшей эмблемой на козырьке и тонкой майке с пятнами от машинного масла поведал ему о количестве лошадиных сил, вырабатываемых двигателем. Томящая атмосфера безудержной энергии очаровала его. Все его существо охватил непередаваемый экстаз, по телу побежали мурашки, а внутренности переполняло чувство легкости, от чего ему стало немного не по себе. Он восторженно взирал на работающий двигатель, который был прекрасен, как беговая лошадь, но вместе с тем ужасал. Кто управляет этой бездушной, безжалостной энергией, кто нажимает на рычаг? Ни единого движения, кроме монотонного нервного дрожания коромысел — тонкие, яркие щелчки, раздающиеся чуть выше мерного грохотания. В унисон двигателю сотрясался киль, дрожал навес, казалось, приближается момент, когда стальная оболочка лопнет, словно кокон, и прекрасные огненные крылья наконец вырвутся наружу и взмоют в небеса.

Но двигатель оставался внизу и был накрепко прикручен огромными болтами, зеркально-чистыми и крепкими, на них тщательно нанесли свинцовое покрытие, эти болты ничто не может прорвать, они прочны и надежны, как самые древние устои этого мира. Сначала у двигателя, затем над коромыслом: грязная фуражка капитана то появлялась, то исчезала. Племянник последовал за ним, осторожно обойдя двигатель.

На высоте его глаз оказался иллюминатор, а за ним распростерлось небо, разорванное дугообразным напористым всплеском воды, чей натиск вскоре распался, словно бронзовое свечение. Одержимый материнским порывом, в коем не было необходимости, капитан склонился над двигателем и, вооружившись хлопковой ветошью, принялся шлифовать его безупречные выпуклости. Племянник наблюдал с интересом. Капитан наклонялся все ниже, проталкивая тряпку к небольшому масляному пятну, которое въелось в основание стержня. Он вытащил его и поднес к свету. Племянник сделал шаг вперед, вглядываясь в предмет через плечо капитана. Крошечное пятнышко уже совсем засохло.

— Что это, Джош? — спросила его сестра, подойдя так близко, что ее дыхание коснулось его шеи. Племянник резко обернулся.

— Чтоб тебя, — сказал он. — А ты что тут делаешь, кто велел тебе спуститься?

— Мне тоже интересно, — ответила она, преграждая ему путь. — Что это, капитан? Что вы нашли?

— Проваливай, — брат ткнул в нее пальцем. — Возвращайся на палубу, где тебе самое место. Здесь тебе нечего делать.

— Что это, капитан? — повторила она, игнорируя брата.

Капитан показал ей ветошь.

— Это двигатель его порвал? — спросила она. — Как бы я хотела, чтобы остальные спустились сюда и закрыли дверь на палубу, хоть ненадолго, а вы? — она взглянула на двигатель, засмотрелась на мерное колебание коромысла, затем издала пронзительный писк. — Смотрите! Как быстро они движутся, ужасно быстро, правда, капитан?

— Да, мэм, — повторил капитан. — Очень быстро.

— Какой здесь диаметр и ход поршня? — спросил племянник.

Капитан рассмотрел метку, после чего слегка отвернул клапан и снова принялся изучать метку. Племянник повторил свой вопрос, и капитан назвал ему диаметр и ход поршня.

— Мощная штука, да? — решил племянник, выдержав короткую паузу.

— Да, сэр, — ответил капитан, попутно что-то подкручивая с помощью двух гаечных ключей. Племянник предложил помощь, его сестра немедленно поддакнула, с пристальным любопытством наблюдая за происходящим.

— Я бы предпочел сделать это сам, — вежливо и строго ответил капитан. — Поскольку лучше в ней разбираюсь, я полагаю… Я бы посоветовал вам и юной леди постоять в сторонке, совсем недолго.

— Уверена, вы содержите ее в чистоте, капитан, — сказала племянница, — до того идеальной, что ее вполне можно съесть и не отравиться, правда?

— Она того стоит, — немного оттаяв, сказал капитан, — лучшая машина во всей истории судоходства. Германия, стоит двенадцать тысяч долларов.

— Надо же, — ответила племянница притихшим голосом.

Брат развернулся и начал проталкивать ее к выходу. Вскоре оба оказались в проходе.

— Полюбуйся, что ты наделала, — его голос дрожал от гнева. — Чего ты добиваешься, бегая за мной по пятам? Ты помнишь, что я обещал с тобой сделать, если будешь меня преследовать?

— Я тебя не преследовала, я…

— Именно преследовала! — он не позволил ей договорить, тряся за плечи. — Ты преследовала меня, ты…

— Я тоже мечтала об этом круизе, и вообще это яхта тети Пэт, а не твоя. Я имею такие же права здесь находиться, как и ты.

— Давай поднимайся на палубу, а если еще раз увижу поблизости твою физиономию, — с его губ слетали страшные, непередаваемые угрозы.

Племянница развернулась к трапу.

— Ой, остынь, у тебя паранойя.

4 часа

Они сидели на палубе, играли в бридж. Раскладывали, делали ставки, изредка и односложно переговариваясь. Утопая в синей полуденной дремоте, «Навсикая» стремительно и степенно мчалась вперед. Далеко на горизонте появились смутные очертания мандельвильского парома. Игра приближалась к концу, и миссис Морье все чаще делала паузы, рассеянно вглядываясь в пространство перед собой. Все чаще с нижней палубы доносился звук неопределенного характера: он становился то громче, то приглушеннее. Мистер Талиаферро насторожился. Звук то пропадал, то разрастался пуще прежнего. «Навсикая» степенно двигалась вперед. Они разыгрывали свои руки, сдавали карты и снова перетасовывали. Мистер Талиаферро казался все более рассеянным. Каждый раз, стоило ему ненадолго потерять концентрацию и снова ее обрести, его встречал взгляд миссис Морье, холодный и оценивающий, и ему ничего не оставалось, как покорно склониться над своими картами. Звук неопределенного характера снова стал громче. Мистер Талиаферро побил даму своего партнера, а в этот момент по лестнице стремительно поднимались джентльмены в купальных костюмах. Они поднялись по трапу и прошли мимо игроков, не обратив на них никакого внимания, громко обсуждая какое-то пари. Остановились у ограждения, у которого уже стоял стюард, скучковались вместе, потом от них отделился майор Эйрс, метнулся вперед и быстрым неловким движением бросился за борт.

— Ура! — закричал Фэйрчайльд. — Он выиграл!

Все это время миссис Морье неотрывно за ними наблюдала: проводила их взглядом, попыталась с ними заговорить, видела, как вся честнáя компания остановилась у ограждения, а когда майор Эйрс прыгнул за борт, впала в ступор, не веря собственным глазам. Затем она закричала.

Стюард сорвал с себя куртку, отсоединил и бросил в воду спасательный круг и тут же последовал за ним, стараясь не попасть под винт яхты.

— Теперь их двое! — радостно скандировал Фэйрчайльд. — Подберем вас на обратном пути, — кричал он, сложив руки рупором.

Майор Эйрс отчаянно барахтался в кильватере. «Навсикая» беспорядочно завертелась, телеграф зажужжал. И все же майору Эйрсу и стюарду удалось одновременно доплыть до спасательного круга до того, как «Навсикая» окончательно сбилась с пути. Рулевой и палубный матрос скинули за борт тендер и принялись яростно тащить майора Эйрса в крошечную лодку.

«Навсикая» залегла в дрейф. Миссис Морье унесли вниз, чтобы оказать помощь в ее каюте, где ее лично принимал разгневанный капитан. Джентльмены не растерялись и, как могли, успокаивали дам. Кончилось тем, что гости разошлись по своим каютам и надели купальные костюмы.

У Дженни не было купальника. Весь ее багаж состоял из недавно приобретенной помады и гребешка. Племянница одолжила ей свой, и он смотрелся на ней безупречно. Дженни плыла, ухватившись одной рукой за бортик тендера, а другой сжимала руку Пита. Ее бело-розовое лицо скользило над водой, словно надувной шарик, не тронутый брызгами воды, а сердитый Пит оставался в лодке, застегнутый на все пуговицы, даже шляпа была на своем месте.

У мистера Талиаферро был красный купальный костюм, придающий ему необычный, болезненный вид, какой бывает у только что удаленного зуба. Он надел резиновую шапочку и, стоя на корме, осторожно потрогал воду ногой, в следующее мгновение он уже плыл рядышком с безмятежной Дженни. Пытаясь вовлечь ее в светскую беседу, он попал под обстрел грозных взглядов Пита, метаемых в его сторону.

Что до призрачного поэта, разодетого в тщательно выглаженную саржу, — он вовсе не собирался плавать, отдав предпочтение четырем стульям, на которых растянулся во весь рост, и цепким взглядом смотрел на купальщиков сверху вниз.

Фэйрчайльд как никогда был похож моржа — зрелого моржа, чья мнимая сонливость кого угодно может ввести в заблуждение, но лишь до тех пор, пока не прорвется его истинная сущность и не превратит его в маленького шаловливого дьяволенка. Он нырял и плескался, вместе с майором Эйрсом предаваясь безудержному веселью, щипал дам под водой, чем несказанно их раздражал. Обрызгал разомлевшего Пита с головы до ног. Дженни отчаянно вцепилась в его руку и визжала, пытаясь защитить свой макияж. Поблизости плавал еврей — неповоротливый, по-толстому сосредоточенный. Гордон сидел на ограждении и наблюдал за происходящим. Фэйрчайльду и майору Эйрсу наконец удалось усадить дам обратно в лодку. Они плескались и брехали, как расшалившиеся щенки, под заунывные причитания Пита.

— Осторожнее, черт бы вас побрал! Господи, смотри куда прешь! — повторял он и бил по их пальцам своим безнадежно промокшим ботинком.

На мостике, никем не замеченная, в пылу разгоревшегося однобокого веселья, появилась племянница. Все здорово испугались, увидев падавшую с небес белую стрелу. Вода лениво поглотила ее и, пока остальные недоуменно разглядывали зеленоватую воронку, образовавшуюся на месте падения, Фэйрчайльд явственно почувствовал какое-то движение сзади, и едва он успел раскрыть рот от удивления, тут же скрылся под водой. На его месте тут же оказалась племянница, будто опираясь на что-то. Затем она поплыла в сторону майора Эйрса, все еще пребывавшего в немом изумлении.

Дамы охнули от восхищения. Майор Эйрс тоже исчез под водой и племянница вынырнула.

В следующее мгновение, судорожно хватая ртом воздух и кашляя, всплыл Фэйрчайльд. Запрыгнул в лодку, где уже находился приободренный мистер Талиаферро, до того приободренный, что без сожалений бросил Дженни в воде.

— С меня хватит, — произнес Фэйрчайльд, едва к нему вернулся дар речи.

Майор Эйрс принял вызов. Племянница наблюдала за ним, балансируя в воде:

— Топи его, Пэт! — кричали дамы.

Только он ринулся к ней, как ее темная мокрая макушка исчезла под водой. Майор Эйрс засуетился, несколько раз нырнул, затем вынырнул, всем своим видом признавая поражение. В момент его очередного погружения племянница эффектно выскочила из воды, продемонстрировав всем нижнее белье своего брата — вязаную безрукавку и облегающие трусы — и встала ему на плечи. Затем запрыгнула ему на голову, тем самым погрузив его еще глубже. После чего вынырнула и осталась балансировать, находясь по шею в воде.

Майору Эйрсу наконец удалось вырваться из глубин, и он снова поплыл, на этот раз в сторону лодки. С него тоже было достаточно, и джентльмены, с чьих тел ручьями стекала вода, втащили его на борт, после чего все дружно вышли на палубу, провожаемые насмешками и улюлюканьем дам.

Дамы вернулись на борт самостоятельно. Пит встал во весь рост, изо всех сил пытаясь втащить Дженни в лодку. Она повисла в его руках, как дорогая коллекционная кукла, то и дело выставляя над водой свою белую ножку. Мистер Талиаферро припал на колени, деликатно трогая ее за плечи.

— Давай, давай! — шипел Пит.

Приплыла племянница и, ухватившись за прелестные бедра Дженни, начала проталкивать ее в лодку. Наконец она ввалилась в нее с чувственной небрежностью, с очаровательной неловкостью хрупкой блондинки. Племянница придерживала лодку, чтобы та не качались, пока остальные поднимаются на яхту, затем ловко выпрыгнула из воды, мокрая и лоснящаяся как тюлень. Смахнула со лба короткие прилипшие волосы и увидела чьи-то руки. Послышался голос Гордона:

— Давай руки.

Она ухватилась за его крепкие запястья и ощутила, как ее тело отрывается от земли и стремительно несется вверх. Заходящее солнце отразилось в его бороде и полностью озарило высокую фигуру, склонившуюся над ней, и вот она уже стоит на палубе, с нее потоками стекает вода и она смотрит на него с восхищением.

— Ну, ты и крепыш, — сказала она. Она потрогала его предплечья, затем ткнула кулаком мощную высокую грудь. — Сделаешь это еще раз?

— Поднять тебя? — спросил он.

Но она уже прыгнула в лодку и распростерла руки, позволив закату облепить себя золотым влажным сиянием. И снова это ощущение полета — пространство и движение — и его руки, влекущие за собой. На короткое мгновение она застыла в самом эпицентре полета: их пальцы и руки переплелись, она зависла над палубой, роняя капли, которые обращались в золото, едва достигая палубы. Закатные лучи отражались в его глазах — истинное великолепие, недоступное его взору. Зато он видел ее — простое упругое тело, еще не округлившаяся грудь, ускользающие мальчишеские бедра — были живым воплощением экстаза, выточенным из золотого мрамора, и ее лицо, излучавшее детский восторг.

Наконец ее стопы коснулись палубы, она отвернулась и помчалась в сторону мостика. Вслед за ней радостно ускользнули последние солнечные лучи. Она исчезла, а Гордон стоял и смотрел на ее мокрые незатейливые следы, тянувшиеся вдоль палубы.

6 часов

Когда майор Эйрс выиграл пари, они увидели очертания берега. Остаток дня угасал, навсегда покидая этот мир, «Навсикая» не спешила, предпочитая оставаться на среднем ходу. Она степенно вплыла в ленивые воды речного устья и, пронзая вневременные сумерки, прошла между важными бородатыми кипарисами, застывшими, словно бронзовые статуи. Стоит только прислушаться, и из недр этого громадного корабля польется протяжный реквием — это темное сердце мира, окутанное неуловимой дремотой, монотонно проговаривает слова вечерней молитвы. Мир потерял всякие очертания и стал безразмерным, высокие бородатые кипарисы тянулись друг к другу, склоняя свои кроны к вздымающейся реке. С бездушной неумолимостью языческих богов и непроницаемым спокойствием всматривались они в очертания чужака с медными и красно-деревянными боками. Вода растекалась, словно масло, и «Навсикая» бесшумно преодолела безграничный, не очерченный ни полом, ни потолком, коридор.

Мистер Талиаферро стоял у ограждения возле Дженни и ее мрачной дуэньей в шляпе. В сумерках ее волнующая безмятежность расцвела, словно пряный цветок, распространяя свой щедрый аромат, по своей насыщенности превосходящий даже лилию. Чуть поодаль вырисовывался силуэт Пита. В ворсинках его шляпы сосредоточился последний свет этого мира, позволив неподвижной тьме сгуститься над их головами. Не в силах противостоять угасающей августовской мятежности и окутавшим их сумеркам, голос мистера Талиаферро становился все тише, пока вовсе не затерялся в этой пучине. Внезапно ощутив прилив давно забытой тоски, мистер Талиаферро хлопнул себя по тыльной стороне ладони. Внимательно наблюдая за Питом, он заметил, что тот тоже забеспокоился, даже Дженни ерзала под одеждой, словно надеялась почесаться, не касаясь руками тела. Затем, как по сигналу, слетелись остальные — их было целое полчище. Невидимые, они суетились и шумели, словно заботливые деревенские жители, чем сильно отличались от своих городских собратьев.

Дженни, Пит и мистер Талиаферро покинули палубу. Стоявший на трапе призрачный поэт поспешил за ними, попутно обмахивая платком лицо, шею и вспотевшую нечесаную макушку. Вдруг из ниоткуда послышался изумленный призывный голос миссис Морье, после чего «Навсикая» развернулась и уверенно двинулась в открытое море, значительно развив скорость.

7 часов

Много лет назад миссис Морье узнала, что натуральный фруктовый сок является целительным, более того, необходимым компонентом в рационе моряков. Надо сказать, что она не сразу оценила эту информацию, нашла ее странной и даже неуместной, но, с другой стороны, почему бы и нет? Не говоря уже об эстетической стороне вопроса. В итоге она все же признала некоторую полезность этого продукта и даже взяла этот факт на вооружение, сделав фруктовый сок неотъемлемой частью своих морских путешествий. Как бы то ни было, на обед снова был подан грейпфрут. Перед тем как пускать в ход тяжелую артиллерию, стоило подготовить почву. Приятели Фэйрчайльда один за другим повылазили из своих берлог и устремились к его каюте, совсем скоро там собралась вся банда, Остальные гости уже заняли свои места, встречая новоприбывших с интересом и трепетным волнением, особенно миссис Морье, на чьем лице читалась настоящая недвусмысленная тревога.

— А вот и собачья вахта,[8] — весело заметила миссис Уайсмэн. — Неужели это джентльмены? Мы не видели джентльменов с самого отплытия, да, Дороти?

Ее брат ответил печальной ухмылкой.

— А что же, Марк и Талиаферро — не джентльмены?

— О, Марк не считается, он ведь поэт, а вот Эрнест не поэт, поэтому его тоже оставим в покое, — повторила она, продемонстрировав пример изящной женской логики. — Я права, Марк?

— Я лучший поэт в Новом Орлеане, — строго сказал призрачный юноша, бросив на нее цепкий взгляд, словно бы из другой реальности.

— Мы ведь тебя потеряли, Марк, — сказал Фэйрчайльд лучшему новоорлеанскому поэту. — Думали, ты спустишься с нами в лодку. Жаль, что тебя не было, — добавил он скучающим голосом.

— Может, Марк растерялся? — предположил еврей, занимая свободное место.

— Однако аппетит он не растерял, — ответил Фэйрчайльд. — Возможно, он найдет оставшуюся половину себя лежащей где-нибудь на палубе?

Его приятели рассаживались за столом. Майор Эйрс, заметив стоявшую перед ним тарелку, пробубнил:

— Так, так…

Миссис Морье нервно закусила губу, ухватившись за рукав мистера Талиаферро. Майор Эйрс отметил вполголоса:

— Где-то мы его уже видели, вам не кажется?

— Конечно, это же грейпфрут, — ответил Фэйрчайльд, — его я ни с чем не спутаю, — он посмотрел на майора Эйрса, — я пока не буду есть свой, придержу на потом.

— Вы правы, — с готовностью согласился майор Эйрс, — его во что бы то ни стало надо сохранить, — он бережно отложил грейпфрут в сторонку. — Посоветуй своим приятелям сделать то же самое, — добавил он пространно.

— Сохранить? — изумленно повторила миссис Морье. — Но их же полно — на борту несколько корзин!

Фэйрчайльд поднял голову:

— Нет, рисковать нельзя. Корзины могут опрокинуться за борт, да все что угодно может случиться, а до земли сотни миль. Так что свой я приберегу.

— Сохраните хотя бы кожуру, — предложил майор Эйрс, — вдруг пригодится, никогда не знаешь, какие опасности подстерегают в открытом море, — добавил он с совиным прищуром.

— Конечно, — согласился Фэйрчайльд. — Они вполне сгодятся, в качестве профилактики запора, например.

Миссис Морье снова сжала руку мистера Талиаферро.

— Мистер Талиаферро! — умоляюще прошептала она.

Мистер Талиаферро тотчас пошел в атаку.

— Теперь, когда все собрались, — начал он, предварительно откашлявшись, — командор желает, чтобы вы проявили инициативу и проложили первый маршрут. Иными словами, куда отправимся завтра, народ? — он посмотрел на гостей, переводя взгляд с одного на другого.

— Полагаю, что никуда, — ответил удивленный Фэйрчайльд. — Мы вроде только вчера откуда-то прибыли, разве нет?

— Ты хотел сказать сегодня? — сказала миссис Уайсмэн. — Мы отплыли из Нового Орлеана этим утром.

— Неужели? Ну и ну, какой долгий выдался денек, не правда ли? Но мы ведь не собираемся куда-то плыть?

— О да, — мягко возразил мистер Талиаферро. — Завтра мы доберемся до реки Чефункте и целый день будем рыбачить. Сперва мы хотели подняться по реке и там же заночевать, но это оказалось невозможным. Так что поплывем завтра. Ну что, все согласны или будем голосовать?

— Чтоб меня, — сказала племянница Дженни. — У меня при одной мысли об этом все тело зудит, а у тебя?

Фэйрчайльд просиял:

— Вверх по Чефункте? — повторил он. — Но ведь именно там живет Джексон. Может, нам повезет и мы застанем Эла дома. Майор Эйрс просто обязан познакомиться с Элом Джексоном, да, Джулиус?

— Эл Джексон? — повторил майор Эйрс.

Лучший новоорлеанский поэт тяжело вздохнул, и миссис Уайсмэн сказала:

— Господи, Даусон!

— Точно говорю, я же вам рассказывал за ланчем, помните?

— А, тот самый любитель аллигаторов, да?

— Мистер Талиаферро! — снова воскликнула миссис Морье.

— Что ж, ладно, — сказал мистер Талиаферро во всеуслышание. — На том и порешим. Все на рыбалку. А сейчас командор приглашает всех на танцевальную вечеринку, которая состоится сразу после обеда. Так что поторапливайтесь, народ. Фэйрчайльд, ты возглавляешь шествие.

— Конечно, — снова согласился Фэйрчайльд. — Да, вы правы, тот самый парень. Его отец владеет местной рыбной фермой. Здесь Эл начал свою карьеру, а теперь он крупнейший производитель рыбы в мире.

— А вы заметили, какой нынче закат, майор Эйрс? — громко спросила миссис Уайсмэн. — Восхитительно грязный, не правда ли?

— Это природа мстит Тернеру (художнику), — вслух решил поэт.

— Бедняга, сколько ж у нее работы, — ответила миссис Уайсмэн.

Миссис Морье не смогла сдержать порыва сентиментальности:

— Наши южные закаты, майор Эйрс…

Но майор Эйрс не сводил взгляда с Фэйрчайльда:

— Рыбный фермер? — пробубнил он.

— Разумеется, как те западные фермеры, что держат скот. Но вместо загонов для скота, Эл Джексон построил загон для рыбы в просторных водах мексиканского залива.

— Где мужчины — акулы, — вставила свое слово миссис Уайсмэн. — Придержите эту мысль.

Майор Эйрс уставился на нее.

— Ну уж нет, мужчины — это мужчины. А мы тем временем добрались до прекрасной блондинки, такой как Дженни. Может, Дженни и есть та самая блондинка. Ты ведь и есть та самая девушка, Дженни? — теперь майор Эйрс уставился на Дженни.

Дженни взирала на говорящего невероятно голубыми и круглыми глазами. В ее руке застыл кусок хлеба.

— Сэр? — сказала она наконец.

— Ты та самая девушка, что живет на рыбной ферме в мексиканском заливе?

— Я живу в Эспланаде, — неуверенно сказала Дженни.

— Мистер Фэйрчайльд! — воскликнула миссис Морье.

— Мой дорогой сэр! — сказал мистер Талиаферро.

— Нет, я полагаю, вы едва ли та самая девушка, иначе знали бы об этом. Только вообразите Клода Джексона (брат Эла), что живет на ферме и сам об этом не подозревает. Как бы то ни было, та девушка жила в Бруклине, вполне себе светская дама. Она отправилась на поиски брата. Ее брат только что закончил исправительную школу, и его старик прогнал его к Джексонам разводить рыбу. Он не проявлял никаких выдающихся способностей, ничем не интересовался, и старик прикинул, что для разведения рыбы большого ума не надо. Его сестра…

— Но я не понимаю, — прервал его майор Эйрс, — каким образом они пасут рыбу?

— Устраивают загон и ставят специальное клеймо. Брэнд Эла Джексона.

— Специальное клеймо?

— Конечно, ставят специальные отметины, чтобы в будущем отличить свою рыбу от так называемой рыбы-дикарки. Сегодня он практически захватил мировой рынок, поставляя рыбу во все континенты. Не уверен, что он занимается этим лично, но, если вдруг увидите промаркированную рыбу, знайте, что эта рыба Эла Джексона.

— Так уж и маркирует?

— Конечно, делает насечки на хвостах.

— Мистер Фэйрчайльд, — сказала Миссис Морье.

— Но у нашей рыбы тоже насечки на хвостах, — возразил майор Эйрс.

— Ну, значит, рыба Джексонов вышла на мировой рынок.

— А почему же он не учредил европейское агентство? — злобно спросил призрачный поэт.

Майор Эйрс переводил взгляд с одного лица на другое.

— Послушайте, — начал было он, но запнулся.

Хозяйка решительно поднялась с места.

— Все, народ, поднимаемся на палубу.

— Нет-нет, — быстро заговорила племянница, — продолжайте, расскажите еще.

Миссис Уайсмэн тоже поднялась с места.

— Даусон, — сказала она строго. — Заткнись. Мы больше не в состоянии здесь находиться. Этот день и так был слишком утомительным. Давайте поднимайтесь, — сказала она, собирая дам в кучу и выталкивая из комнаты, вместе с мистером Талиаферро.

9 часов

Нужен кусок проволоки. Он был в тупике, знакомом каждому творцу, мечась между первоочередными задачами, не в состоянии решить, что же делать дальше. Его творение достигло той ступени развития, когда техническая простота начального импульса перестала удовлетворять создателя и растворилась в огромном количестве незначительных, но необходимых деталей. Он лежал на койке в каюте, которую они делили вместе с мистером Талиаферро, с пилой руке, в окружении мелкой пыли и стружки, которая разлеталась во все стороны и щедро посыпала постельное белье. Держал свой деревянный цилиндр под тусклым, явно недостаточным, освещением и соображал, где бы раздобыть кусок проволоки или что-то похожее на проволоку. Внезапно сорвался со спального места и грациозно спустился на пол, босыми ногами пересек комнату в поисках вещей мистера Талиаферро. Поиски не увенчались успехом и он вышел.

Все еще босиком прошлепал по коридору и открыл первую попавшуюся дверь, впустив порцию приглушенного света в оглушаемую храпом комнату. Заметил неясные очертания спящего и грязную кепку на стене. Каюта капитана — решил он и, заметив еще одну дверь, тихо пересек комнату, оставив предыдущую открытой.

Комнату озарял тусклый свет, позволяющий различить лишь смутные очертания липкого, на сей раз притихшего, двигателя.

Но на этот раз двигатель его не интересовал. Не желая размениваться по мелочам, он целиком сосредоточился на своих поисках. У стены стоял деревянный шкаф, некоторые ящики были заперты. Он тщательно осмотрел остальные, периодически останавливаясь и поднося вещи к свету, как следует рассмотрев, бросал их обратно. Когда закрыл последний ящик, постоял еще немного, осматривая комнату, подперев шкаф рукой.

Ему нужен кусок проволоки, небольшой кусок жесткой проволоки… На стене висела проволока, возле выключателей и между ними. Но это была электрическая проволока, ее никак нельзя было трогать. Электрическая проволока… аккумуляторная. Должно быть, она там, за этой маленькой дверью.

И она там была — уютная, тенистая, пахнущая кислотами, продуктами химического распада, коррозийной медью. Там было полно проволоки, но она вся плотно припаяна. Он оглянулся и заметил тусклое свечение вертикального предмета. Часть какого-то механизма — стального, гладкого, без запаха, что не могло не радовать в этой гробнице, насквозь пропитанной запахами. Не жалея спичек, он с воодушевлением рассматривал находку. И наконец нашел ее — ту самую вещь, в которой так нуждался, этот маленький стальной стержень.

Интересно, зачем он здесь, подумал он. Затем присмотрелся: может, что-то вроде лебедки. Но какой толк от лебедки, если хранить ее здесь? Зачем они бросили ее сюда? Видимо, не больно-то она им нужна, заверил он себя. Слишком уж чистая, чище двигателя, и не промасленная вдоль и поперек. Сомневаюсь, что ее вообще когда-либо использовали. Или насос. Насос — вот что это такое? Они его достают раз в год, не чаще. Что-то я не заметил, чтобы днище этой лодки блестело как полированная крышка рояля. Как бы то ни было, до завтра он им едва ли понадобится, а мне больше времени и не надо. Если я верну стержень в прежнем виде, они ничего не заметят.

Отсоединить стержень не составило труда. В шкафу было полно гаечных ключей и оставалось лишь открутить гайки с обоих концов стержня и вытащить его. Он снова задумался, сжимая стержень в руке. А что если он его сломает? Случайно конечно. Об этом он не подумал и теперь стоял в нерешительности, вращая стержень между пальцами, наблюдая за тоненькими, тускло переливающимися проблесками на гладкой поверхности. Это то, что нужно. Не просто сталь — качественная сталь, стоит двенадцать тысяч долларов. А ему нужна именно качественная сталь, иначе… Он коснулся его языком. На вкус почти как машинное масло, но ведь это качественная, закаленная сталь, двенадцать тысяч долларов. Неужели я сломаю вещь стоимостью двенадцать тысяч долларов? И воспользуюсь-то всего разок.

— Если они хватятся ее завтра, я успею ее вернуть, — вслух рассуждал он.

Он положил гаечные ключи обратно в шкаф. Во рту все еще оставался вкус машинного масла, и он сплюнул. Капитан все еще храпел. Босиком он прошелся по комнате и осторожно, не позволив свету из коридора потревожить спящего, прикрыл дверь. Он бросил стержень в карман и вытер промасленные руки о заднюю часть брюк. Остановился возле двери камбуза, там все еще работал стюард, склонившись у раковины. Пришлось подождать, пока стюард отыщет свечу, затем вернулся в свою каюту. Зажег свечу и, вытащив из-под койки мистера Талиаферро чемодан, пролил на него несколько капель горячего воска. Водрузил горящую свечу. Один конец стержня положил на обернутый свиной кожей бритвенный чехол мистера Талиаферро, а другой поднес к разгоравшемуся пламени свечи. Во рту все еще оставался вкус машинного масла, и он сплюнул в иллюминатор, предварительно забравшись на койку. Как оказалось, иллюминатор был закрыт. Ничего, высохнет.

Он потрогал стержень. Уже теплеет. Но должен раскалиться докрасна. Во рту все еще оставался вкус машинного масла, и он вспомнил, что есть еще одна сигарета. В том же кармане, куда он бросил стержень. Она тоже пропахла смазкой для двигателя, но тлеющий табак скоро вытравит этот привкус.

Прутик становился все горячее. Он схватил c койки деревянный цилиндр и, положив сигарету на край чемодана, крепко прижал раскаленный конец стержня к намеченному месту. Совсем скоро в неподвижном воздухе закружилась тоненькая ниточка дыма. Ощущался легкий запах паленой кожи. Машинное масло, вероятно.

10 часов

«Ох уж эти художники», — беспомощно тоскливо подумала про себя миссис Морье. Миссис Уайсмэн, мисс Джеймсон, Марк и мистер Талиаферро играли в бридж. У нее же не было настроения для игры. Вечеринка вышла из-под контроля, сделав ее чересчур нервной и взвинченной.

— Одному богу известно, что у них на уме, — в сердцах воскликнула она, заметив неуклюжую исчезающую фигуру майора Эйрса и перегнувшегося через ограждение Фэйрчайльда, который зычным голосом ревел ему вслед, словно друидский жрец на церемонии жертвоприношения.

— Да, — согласилась миссис Уайсмэн. — Напоминает экскурсию, правда? Где пьяные оголтелые туристы все вытаптывают и уничтожают, — стараясь выразиться как можно тактичнее, добавила она. — Черт тебя дери, Марк!

— Нет, гораздо хуже, — поправила ее племянница, наблюдая за картами, со свистом падающими на стол. — Напоминает судно для перевозки скота, где оголтелое стадо все вытаптывает и уничтожает.

Миссис Морье вздохнула:

— Как бы то ни было…

Она вдруг затихла, так и не успев закончить предложение. Племянница упорхнула вместе с выплывшей из тени высокой фигурой. Они спустились на окутанную мраком палубу и вскоре исчезли из вида. Фигурой оказался тот потрепанный чудак — мистер Гордон — ее сознание вдруг пронзила одна ясная мысль — она не справилась с ролью хозяйки. С того момента, как они ступили на судно, она едва ли перемолвилась с ним парой слов. А все этот ужасный мистер Фэйрчайльд, решила она. Но кто бы мог подумать, что этот немолодой мужчина, успешный романист сможет и, главное, захочет взять на себя бразды правления?

Забрасывая серебряными вспышками поверхность воды, в небе поднималась луна. «Навсикая» покачивала тросами, неподвижная, но не застывшая, уснувшая, но не мертвая, как те корабли, что путешествуют в открытых морях по всему свету — словно серебряные чайки мечтательно качаются на волнах… ее яхта. Ее вечеринка, люди, которых она позвала, чтобы приятно провести время вместе. «Может, они хотят, чтобы я напилась вместе с ними?», — подумала она. Затем взяла себя в руки и заговорила, пытаясь вовлечь в беседу остальных. Игроки тасовали колоду и раздавали карты, со стороны это выглядело как бесконечный ритуал. Они реагировали лишь коротким «угу» на все ее реплики, что звучало весьма неуместно и невпопад, а кое-кто все же потрудился дать вразумительный ответ, тем не менее, долго его обдумывал, вставляя длинные тактичные паузы. Миссис Морье резко встала с места.

— Ладно, народ, вижу, вы уже устали от карт, давайте включим музыку и немного потанцуем.

— Уж лучше я сыграю с Марком в бридж, чем стану с ним танцевать, — отозвалась миссис Уайсмэн. — Ну и что это за фокус?

— Стоит только включить музыку и от мужчин отбоя не будет, — сказала миссис Морье.

— Угу, — повторила миссис Уайсмэн. — Чтобы согнать мужчин на вечеринку, одной виктролы не достаточно. Необходим документ на экстрадицию. Три фоски[9] и три туза, сколько у меня очков, Эрнест?

— Не хотите потанцевать, мистер Талиаферро? — настойчиво спросила миссис Морье.

— Как пожелаете, дорогая леди, — ответил мистер Талиаферро с учтивой отрешенностью, не выпуская из рук карандаш. — Это будет… — он обвел колонку аккуратно выведенных фигур. — Прошу прощения, вы что-то сказали?

— Не утруждайтесь, — сказала миссис Морье. — Я сама поставлю пластинку, уверена, все соберутся, как только услышат музыку.

Она завела переносную виктролу и включила запись.

— Вы заканчивайте партию, а я пока поищу остальных, может, кого и найду, — добавила она.

— Угу, — ответили ей.

Виктрола разразилась манящими ритмами саксофона и барабана. А миссис Морье сновала по кораблю, пристально вглядываясь в каждую тень. Сначала она нашла стюарда, который тут же был отправлен на поиски джентльменов, дабы передать приказ, завуалированный под приглашение. Затем увидела Гордона и свою племянницу, сидящую на ограждении и водрузившую обе ноги на нижний леер.

— Осторожно, — сказала она, — не упади. Мы, кстати, решили потанцевать, — добавила она восторженно.

— Это без меня, — быстро ответила племянница. — Во всяком случае, не сегодня. Мне и на суше хватает танцулек.

— Но мистеру Гордону ты ведь не сможешь запретить. Пойдемте, мистер Гордон, вы нам нужны.

— Я не танцую, — бросил Гордон.

— Не танцуете? — повторила миссис Морье. — Что, совсем?

— Иди куда шла, тетя Пэт, — ответила за него племянница. — Мы говорим об искусстве.

Миссис Морье вздохнула.

— А где Теодор? — спросила она наконец, — может, он нас выручит.

— Он уже спит. Сразу после обеда откланялся. Впрочем, ты могла бы спуститься и спросить у него лично.

Миссис Морье беспомощно взирала на Гордона. Затем отвернулась. Встретила стюарда. Он доложил, что джентльмены очень сожалеют, но все отправляются спать. День оказался очень насыщенным, и они устали. Она еще раз вздохнула и направилась к мостику. Что еще она могла для них сделать? «Я так устала», — сказала она сама себе, ощутив при этом слабое удовлетворение. Она снова притормозила, наблюдая, как из тьмы, окутавшей мостик, появилось нечто размытое, расправилось и превратилось в два безликих силуэта. Вскоре из темноты раздался голос Пита:

— Это мы с Дженни.

Дженни издала мягкий бессмысленный звук, и миссис Морье подозрительно подалась вперед. Ей вспомнилось высказывание миссис Уайсмэн про экскурсию.

— Наслаждаетесь луной? — отметила она.

— Да, мэм, — ответила Дженни. — Просто сидим.

— Может, ребята, вы хотите потанцевать? Виктролу уже завели, — сказала миссис Морье, ощутив прилив оптимизма.

— Да, мэм, — не сразу ответила Дженни.

Но с места они так и не сдвинулись.

«Сама любезность», — фыркнула про себя миссис Морье, а вслух холодно сказала:

— Прошу меня извинить.

Они отошли, пропуская ее, и она прошла мимо, не оглядываясь. Подойдя к двери своей каюты, она раздраженно щелкнула выключателем и опять вздохнула. «Ох уж эти художники», — беспомощно сказала она про себя.

***

— Черт-черт-черт! — говорила миссис Уайсмэн, бросая карты на стол. Виктрола без устали проигрывала мелодию, терзая ее нескончаемыми монотонными скрипами. — Марк, ради всего святого, выключи эту штуку! Не хватало еще этого проклятья ко всем моим неудачам.

Призрачный поэт покорно встал, а миссис Уайсмэн хлопнула по столу, разметав свои карты:

— Я не собираюсь тратить свое драгоценное время на раскладывание пасьянсов из маленьких разрисованных бумажных квадратиков ради удовольствия трех бестолочей, во всяком случае не сегодня. Кто-нибудь дайте сигарету.

Она откинулась на спинку стула, и мистер Талиаферро открыл свой футляр. Она взяла сигарету и, положив ногу на ногу, наклонилась и чиркнула спичкой о подошву своей туфли.

— Давайте лучше поговорим.

— Где, черт возьми, вы откопали эти подвязки? — с любопытством спросила мисс Джеймсон.

— Эти? — она загнула подол юбки. — А что, вам нравится?

— Да они же вам совершенно не идут!

— А что, по-вашему, мне пойдет, цветные шнурки?

— Вам пойдут только черные подвязки с красными розами в натуральную длину, — сказал Марк Фрост. — В них вы будете блистать.

— Обижаете, дорогуша, — ответила миссис Уайсмэн с чувственным драматизмом. — Ой, как обижаете… Интересно, а куда пропала миссис Морье?

— Не иначе кого-то поймала. Может, того мужлана Гордона, — ответила мисс Джеймсон. — Я его недавно видела возле ограждения.

— Ах, мистер Талиаферро! — воскликнула миссис Уайсмэн. — Будьте осторожны, вас окружают одни вдовы и художники, если вы понимаете, о чем я. Между прочим, я человек увлекающийся. Вам гадалка случайно не пророчила встречу с высокой незнакомкой?

— Вас называют вдовой только из вежливости, — вмешался поэт, — как тех служанок из литературы шестнадцатого века.

— То же самое можно сказать и о некоторых художниках, мой мальчик, — ответила миссис Уайсмэн. — На этой яхте нет ни одного настоящего художника. В чем дело, Эрнест?

Окутанное сигаретным дымом, лицо мистера Талиаферро исказилось надменной яростью. Миссис Уайсмэн в спешке докурила, прикончив сигарету серией глубоких затяжек и выбросила за борт мерцающий алый уголек — все, что от нее осталось.

— Я сказала, поговорим, — напомнила она, — а не обменяемся парочкой пустых несвязных реплик.

Она встала.

— Ладно, Дороти, идем спать.

Сморенная апатией, мисс Джеймсон не двинулась с места.

— И покинем эту луну?

Миссис Уайсмэн зевнула и потянулась. Луна распростерла свою серебряную невидимую руку над темной водой. Миссис Уайсмэн обернулась, выгодно подставив свой силуэт лунному свету, и драматично раскинула руки:

— Ах, луна, как же ты устала… О, черная луна, — пропела она.

— Не удивительно, что она устала, — ответил поэт загробным голосом. — Вообразите, сколько блуда она повидала на своем веку.

— Или же была в нем повинна, — уточнила миссис Уайсмэн. Она опустила руки. — Как бы я хотела влюбиться, и почему вы с Эрнестом такие, такие… пойдем, Дороти, пора спать.

— А вставать обязательно? — сказала мисс Джеймсон, но все же поднялась с места.

Мужчины тоже встали, а женщины тем временем уже скрылись из виду. Мистер Талиаферро собрал карты, которые разбросала миссис Уайсмэн, несколько штук упали прямо на палубу.

11 часов

Мистер Талиаферро робко постучал в каюту Фэйрчайльда, услышал приглашение войти. Открыв дверь, он увидел еврея, занявшего единственный стул, а еще майора Эйрса и Фэйрчайльда, сидящих на койке. В руках каждого был стакан.

— Заходи, — повторил Фэйрчайльд. — Как тебе удалось выбраться? Толкнул ее за борт и сбежал?

Мистер Талиаферро ответил недовольной усмешкой, но, заметив бутылку на столике, потер руки в предвкушении.

— Человеческий организм способен выдержать что угодно, правда? — заметил еврей. — Но мне показалось, что Талиаферро хватается за веревку, а с той стороны никого нет, чтобы его вытащить.

Майор Эйрс смотрел на него добродушными фарфорово-голубыми глазами.

— Талиаферро, без сомнения, заслужил свою рюмку, — согласился Фэйрчайльд. — А где Гордон? Кажется, он был на палубе?

— Наверное, — ответил мистер Талиаферро. — Думаю, он с мисс Робин.

— Что ж, удачи ему, — сказал Фэйрчайльд. — Надеюсь, с ним она будет поласковее, чем с нами, да, майор?

— Вы с майором Эйрсом сами виноваты, — отозвался еврей, — так что нечего жаловаться.

— Пусть так, но я не люблю самоуверенных людей, претендующих на звание перста судьбы, со всеми его привилегиями и полномочиями. Наказывать смутьянов может один лишь бог.

— А что насчет инструментов судьбы?

— О, давайте еще выпьем, — сказал Фэйрчайльд. — Хватит болтать, пусть Талиаферро хоть глоток сделает. А потом поднимемся на палубу, а то дамы начнут беспокоиться.

— С чего бы им беспокоиться? — простодушно спросил еврей.

Фэйрчайльд поднял свое грузное тело с койки и подал мистеру Талиаферро бокал. Мистер Талиаферро пил медленно, с наслаждением, до последней капли, взял еще один. Залпом осушил второй бокал, немного поморщился.

Они выпили еще по одной, и Фэйрчайльд убрал бутылку.

— Прогуляемся-ка до палубы, — предложил он, поднимая остальных и проталкивая к выходу.

Мистер Талиаферро пропустил всех вперед. Задержавшись на выходе, он коснулся руки Фэйрчайльда. Тот остановился и бросил на него выразительный взгляд.

— Нужен ваш совет, — объяснил мистер Талиаферро.

Майор Эйрс и еврей в ожидании топтались в коридоре.

— Идите, парни, — сказал им Фэйрчайльд. — Через минуту догоню. Ну, и кто у нас нынче счастливая избранница? — спросил он, оборачиваясь.

Мистер Талиаферро шепнул имя.

— Я расскажу вам свой оперативный план, хочу знать ваше мнение…

— Стой, — прервал его Фэйрчайльд. — За это нужно выпить.

Мистер Талиаферро осторожно прикрыл дверь.

***

Фэйрчайльд распахнул дверь.

— Ты думаешь, это сработает? — повторил мистер Талиаферро, выходя из комнаты.

— Ну, разумеется, даже не сомневайся, у нее просто не останется выбора.

— Нет, в самом деле, я прошу вас быть беспристрастным, я искренне считаю, что вы как никто другой разбираетесь в людях, и целиком полагаюсь на ваше суждение.

— Конечно, конечно, — торжественно повторил Фэйрчайльд. — Она не устоит перед тобой, никаких шансов, абсолютно никаких. По правде говоря, я не переношу таких женщин и девушек, их так и тянет излить душу мужчинам вроде тебя.

Мистер Талиаферро посмотрел на Фэйрчайльда через плечо быстрым, полным сомнения взглядом. Взгляд его собеседника оставался торжественным, в нем не было ни тени лукавства. Мистер Талиаферро продолжал:

— Пожелайте мне удачи, — сказал он.

— Разумеется, каждый адмирал ждет от солдата исполнения долга перед родиной, — пафосно повторил Фэйрчайльд, следуя за щеголеватой фигурой мистера Талиаферро вверх по лестнице.

***

Наверху их ждали лишь майор Эйрс и еврей. Дам на палубе не было, там вообще никого не было. Палуба была пуста.

— Вы уверены? — настойчиво вопрошал Фэйрчайльд, — вы точно все проверили? Я вроде как собирался потанцевать. Давайте еще раз все осмотрим.

Подойдя к рубке, они столкнулись с рулевым, на нем была лишь майка, надетая поверх брюк, а его взгляд был устремлен в небо.

— Прекрасный вечер, — поприветствовал его Фэйрчайльд.

— Это пока, — согласился рулевой. — Погода скоро испортится, — он протянул руку, указав на юго-запад. — Утром уровень воды может здо́рово подняться. К тому же мы стоим у подветренного берега.

Он снова посмотрел на небо.

— Думаю, вы ошибаетесь, — ответил Фэйрчайльд, ощутив прилив оптимизма. — Что может произойти в такую-то ясную ночь?

Рулевой не ответил, продолжая смотреть в небо. Они обошли его и двинулись дальше.

— Забыл вам сказать, что дамы откланялись, — заметил мистер Талиаферро.

— Странно, — сказал Фэйрчайльд. — Неужели они решили, что мы не вернемся?

— Или испугались, что все же вернемся? — предположил еврей.

— Хм, — сказал Фэйрчайльд, — кстати, который час?

На часах было двенадцать. В небесном зените скапливался туман, скрывающий звезды. Лишь луна оставалась яркой, ничем не затененной, ласковой и холодной, как искусная беспристрастная сводница, обволакивающая яхту своим безмолвным серебром, а в это время с юга плыла вереница маленьких облаков, словно стая серебряных дельфинов на высокой ультрамариновой волне, высеченных на древней морской гравюре.

День второй

К трем часам поднялся страшный шторм, задавший жару всей водной округе, и к рассвету, когда рулевой разбудил капитана, озеро вышло из берегов, как он и предсказывал. Ветер дул в сторону берега. Волны поднимались, выстраиваясь в бесконечные батальоны, вспениваясь и скручиваясь барашками у самого фюзеляжа, и все это на фоне безоблачного неба. Вода ударялась о корму и тут же отступала, растворяясь и умирая, превращаясь в тоненькую дымку, венчавшую мрачный непроницаемый ряд деревьев. «Навсикая» поднималась и падала, сопротивлялась встречному ветру, волоча за собой тугие канаты. Рулевой разбудил капитана и метнулся обратно в рубку.

Палубный матрос поднял якоря, и рулевой передал сигнал бедствия. «Навсикая» вздрогнула, ожила, затем, словно опытный пловец, прицелилась, замерев между двумя волнами, и вырвалась вперед. Затем слегка накренилась, поддавшись порыву ветра. Рулевой крутил колесо. Но она не поддавалась, упорно заваливаясь набок и продолжая набирать скорость. Тогда рулевой что есть сил повернул колесо вниз, и «Навсикая» уронила свой надводный борт прямо на подкатившую крутую волну. Рулевой снова телеграфировал и громко приказал палубному матросу спустить якоря.

К семи утра, лениво потряхивая якорями, «Навсикая» приплыла к берегу и с легким кряхтением села на мель. Какое-то время собиралась с мыслями, затем освободилась, поползла по прибрежному песку, чуть-чуть развернулась, слегка накренилась и грузно плюхнулась вниз, оказавшись по пояс в воде и позволив волнам хлестать себя по бокам.

***

Дороти Джеймсон писала броские, серьезные полотна. Предпочитала портреты, хотя иногда бралась за натюрморты, ее излюбленными моделями были фрукты и цветы безжалостно ядовитых оттенков в огромных вазах на низеньких столиках. Всякий раз, открывая рот, она демонстрировала крупные зубы, белеющие в бледной оправе обнаженных десен. Ее серые глаза впечатляли холодной выразительностью. У нее было хрупкое телосложение и длинная нескладная фигура. После двух лет, проведенных в Гринвич-Уиллидж, она почувствовала острую необходимость в освоении американского подхода к познанию изобразительного искусства и завела любовника, еще будучи девственницей.

Любовника она удерживала главным образом благодаря деньгам, которые одалживала ему, чтобы тот мог заплатить долг другой женщине. Кончилось тем, что любовник удрал в Париж с богатой питсбургской дамой, заложив ее, Дороти, шубу, в ужасной спешке по пути к причалу. Он уже успел вскочить на борт корабля и прямо оттуда отправил по почте закладную. Сам он был музыкантом с весьма прогрессивными новаторскими взглядами на искусство и в перерывах между экспериментами с тональностью подрабатывал в оркестре, играя на местечковых танцевальных вечерах. Там он и повстречал питсбургскую даму.

С тех пор прошло много лет, и она почти стерла этот эпизод из памяти. После года, проведенного за границей, она вернулась в Новый Орлеан, где решила окончательно обосноваться. Родственники платили ей умеренное содержание, и она смогла позволить себе студию во французском квартале. Несколько раз она попадала в полицейскую хронику по причине неосторожного вождения. В свободное время Дороти занималась развитием собственной индивидуальности, ставшим для нее невинной отдушиной, а для членов ее семьи эпизодическими приступами легкого нытья, досаждающего не более, чем дождь, бьющий в закрытое окно.

С мужчинами ей не везло. В основном благодаря привычке, сформировавшейся после того почти забытого случая, привычке вступать в отношения с художниками, которые все как один рано или поздно от нее сбегали. Исключением стал Марк Фрост. С ним она общалась по инерции, отдавая себе отчет, что ни одна женщина не стала бы удерживать Марка Фроста. Такого художника, который ничем не занимается, кроме искусства, да и то не слишком усердно, никто не станет воспринимать всерьез.

Но другие мужчины, мужчины, в которых она разглядела потенциал, подарили ей столько страстных, хоть и коротких мгновений. К сожалению, все заканчивалось, едва успев начаться. Ей не суждено было испытать даже того затяжного послевкусия — мучительного периода взаимных упреков, которые, словно августовские грозы, возникают из ниоткуда, яростно мечут молнии, не пролив при этом ни капли дождя.

О причинах своих неудач она размышляла с холодной, почти мужской беспристрастностью. Она всегда старалась поддерживать отношения на том уровне, который, как ей казалось, предпочитал ее мужчина, и не делала лишних движений. Разумеется, ни одна женщина на такое не согласится, а если и согласится, то вряд ли сможет. Она ничего не от них не требовала, не была капризной и деспотичной, никогда не заставляла себя ждать, не смущала своим присутствием, никогда не просила ее куда-то подвести или что-то принести. Она их кормила и льстила сама себе, полагая, что является прекрасным слушателем. И все же, присматриваясь к знакомым женщинам, никак не могла взять в толк — как им удается удержать возле себя хотя бы одного мужчину? Она присматривалась ко всем женщинам, попавшим в ее поле зрения, — как им удается с такой легкостью завоевать желанного мужчину? А если он не хочет быть завоеванным, как они так быстро и с такой готовностью находят ему замену?

Она думала о женщинах на борту, давая каждой короткую оценку. Ева Уайсмэн. Когда-то у нее был муж, но она от него избавилась, словно от ненужного хлама. Мужчинам она нравится. Фэйрчайльду, например, этому безусловно талантливому и обладающему всеми достоинствами человеку. Впрочем, возможно, причина его симпатии к ней — лишь пресловутая дружба с ее братом. Хотя нет, Фэйрчайльд не их тех людей, он слишком беспечно относится к разного рода социальным обязательствам. Она его привлекает, в этом все дело. Общие вкусовые предпочтения? Но я создаю тоже — напомнила она себе.

Затем она подумала о двух молодых девушках. О племяннице Патриции, с ее неподдельным любопытством и детским восторгом при виде грубой физической силы, о ее толстокожести и невосприимчивости к любому виду искусства (могу поспорить, она даже не читает). И все же она сумела заинтриговать Гордона, этого невозможно высокомерного и вечно отчужденного типа. Фэйрчайльд, кажется, тоже заинтересован, хоть и не подает вида. И Пит, видимо, тоже.

Пит и Дженни. Дженни с ее кротким спокойствием и способностью чисто и ненавязчиво пробуждать чувства у окружающих. Даже мистер Талиаферро отважился бросить вызов миссис Морье и, несмотря на ее недовольство, стал увиваться за этой девицей, словно какой-то раб. Да что там, даже она не сама не устояла перед Дженни, эта совершенно запредельная нежность ее кожи, безупречная розовая плоть, невспаханное плодородное поле — услада для любого взора, она словно кукла, застывшая в предвкушении человеческих прикосновений, без радости и печали. Она привела с собой мужчину, нет, это он последовал за ней, случайно оказавшись на ее орбите, привлеченный струящимся потоком светлых волос. Сам того не желая, он последовал за ней, как приливные волны следуют за луной. И он плывет даже против течения. Две женщины, не имеющие никакого отношения к искусству, без труда заарканили художников. Противоположности, контраст… Возможно, я общаюсь не с теми людьми? Может, художники — не мой тип мужчин?

7 часов

— Нет, мэм, — вежливо ответил племянник. — Это сигара.

— О, — пробубнила она, — сигара.

Он склонился над своим цилиндром и, вооружившись ножом, осторожно, с филигранной точностью принялся оттачивать деревянную поверхность. Сегодня заметно похолодало. Солнце выплыло из миниатюрных морских пучин с волнистыми зазубринами и забралось в безоблачное небо. Еще недавно яхта ощутимо покачивалась, тем самым разбудив ее, но сейчас она застыла, и это несмотря на внушительные волны, что беспрепятственно вторгались к ним с озера, белесо вспениваясь у самого корпуса, затем, обмелев, уходили в сторону пляжа, стараясь дотянуться до отвесной скалы с мрачными рядами деревьев. Вчера вечером она и не догадывалась, насколько близко они подошли к берегу, и только ночью почувствовала неладное.

Она жалела, что не взяла пальто; кто бы мог подумать, что в августе бывают такие прохладные рассветы. Она стояла, кутаясь в наброшенный на плечи шарф, разглядывая его загорелые напряженные предплечья, угловатую фигуру и коротко стриженную, как у сестры, голову. Ее одолело легкое чувство голода. «Интересно, он голоден?» — подумала она, а вслух заметила:

— Тебе не зябко без пальто? Утро весьма прохладное.

Но он не реагировал и, словно мать-наседка, кудахтал над своим сокровищем, сосредоточенно обтесывая его ножом. Так и не дождавшись ответа, она громко сказала:

— А не проще ли купить точно такую же?

— Надеюсь, — пробубнил он, затем поднял голову, и солнечный диск целиком отразился в его матовых серебристо-желтых глазах. — Что вы сказали?

— Я подумала, что тебе стоит подождать, пока мы не причалим к берегу, и тогда ты сможешь купить такую же вещь, вместо того, чтобы возиться самому.

— Такое нигде не купишь. Их не производят. — Цилиндр состоял из двух частей, тщательно вырезанных и отлично подогнанных друг к другу. Он поднял одну половину, прищурился, вглядываясь внутрь, вырезал крошечную щепку, затем вновь соединил обе части. Через мгновение снова их разъединил, вырезал щепку из другой половины, затем вставил ее в другую. Мисс Джеймсон молча наблюдала за его действиями:

— Ты мастеришь эту конструкцию по памяти? — спросила она.

Он вновь поднял голову:

— А? — ответил он изумленным голосом.

— Эту конструкцию ты вырезаешь по памяти?

— Конструкцию? — повторил он, — какую конструкцию? Сегодня гораздо прохладнее.

***

Пита явно застали врасплох, на его лице обнаружилась неприкрытая тревога, но вот он встает и с запоздалой галантностью сжимает газету. Она его сразу останавливает:

— Нет-нет, я возьму. Не беспокойся.

Но он стоял и все время, пока она тащила стул и усаживалась рядом с ним, напряженно сжимал газету.

— Прохладное выдалось утро, да?

— Еще какое, — согласился он. — Я проснулся от холодного ветра: он из меня чуть душу не вытряс, и лодку швыряло то вверх, то вниз. Я все гадал, куда нас занесло. Потом стало уж вовсе нехорошо от этих покачиваний. Вот только сейчас, кажется, успокоилось. Думаю, мы подошли к берегу или даже прибились к нему.

— Да, полагаю, мы гораздо ближе к берегу, чем были вчера.

Как только она устроилась, он снова уселся на стул и даже позволил себе на мгновение забыться, положив ноги на ограждение, правда быстро опомнился и убрал их.

— Откуда у тебя свежая газета? Неужто вечером мы все же пристали к берегу? — спросила она, поставив ноги на ограждение.

Ему отчего-то стало неловко владеть этой газетой.

— Это старый выпуск, — пояснил он сбивчиво. — Я нашел ее внизу. Она вроде как помогла мне отвлечься от приступа дурноты.

Он сложил ее, явно собираясь выбросить.

— Не выкидывай, — остановила она его, — читай, если нашел ее увлекательной, я не буду мешать. Я сожалею о твоем самочувствии, возможно, завтрак все исправит.

— Возможно, — неуверенно согласился он, — по правде говоря, я не очень-то голоден, пробуждение оказалось не слишком приятным, а тут еще эта качка.

— Я уверена, ты поправишься, — она наклонилась ближе, чтобы разглядеть газету, точнее страницу, вырванную из «Сандей мэгэзин», с унылыми статейками, посвященными романской архитектуре. Все напечатаны мелким шрифтом с единичными вкраплениями расплывчатых, совершенно нечитаемых фотографий.

— Увлекаешься архитектурой? — спросила она с жаром.

— Вряд ли, — ответил он. — Просто ждал, когда все проснутся, а чтобы скоротать время, просматривал газету.

Он сдвинул шляпу, тем самым отвлекая внимание от своих ног, которые снова взгромоздились на ограждение, позволив позвоночнику вытянуться во всю его длину.

— Сколько же людей тратят время на архитектуру и прочую ерунду, — сказала она, — вместо того, чтобы стать частью реальной жизни, вы согласны? Уж лучше самому принимать в ней участие, делать собственные ошибки, наслаждаться ими, страдать из-за них, вместо того, чтобы сознательно оскуднять свою жизнь, положив ее на алтарь каким-то сомнительным, неблагодарным потомкам, вы так не думаете?

— Никогда об этом не задумывался, — осторожно сказал Пит. Он зажег сигарету. — Завтрак сегодня припозднился.

— Разумеется, ты об этом не задумывался. Именно это меня в тебе и восхищает. Ты достаточно знаешь жизнь, чтобы бояться ее выкрутасов. Ты не ведь не сидишь, размышляя о том о сем, правда?

— Едва ли, — согласился он, — хотя кому захочется прослыть идиотом.

— Но ты никогда не станешь идиотом, Пит (все называют тебя Питом, ты не возражаешь?). Я думаю, что важны лишь те вещи, которые делает нас счастливыми, те, что нам близки по духу, любовь, например. Сколько людей тратят время на разговоры о важных вещах вместо того, чтобы просто заняться ими. Жизнь для них словно анекдот. Можно сигарету? Спасибо. Я вижу, ты тоже куришь эту марку. Мне нравится твоя шляпа, она очень подходит к твоему лицу. Ты знаешь, что у тебя невероятно изысканные черты лица? А глаза. Никогда не встречала такой цвет глаз. Впрочем, я ведь не первая женщина, кто тебе это говорит?

— Да уж, — ответил Пит, — что они только ни говорят.

— Значит, вот что для тебя любовь, Пит, — обычная лесть? — она наклонилась к спичке и уставилась на него серьезным призывным взглядом. — Такого ты о нас мнения?

— О, нет, они не имели в виду ничего такого, — сказал Пит с оттенком нарастающей тревоги. — Когда же здесь подают завтрак? — он встал. — Я, пожалуй, сбегаю вниз на минутку, пока его не подали. Обещаю не задерживаться, — добавил он.

Мисс Джеймсон молча всматривалась в воду, набросив на плечи тонкий шарф; эта бриллиантовая паутинка придавала бескровную хрупкость ее фигуре, как и едва заметный мостик веснушек на переносице (трофей единственного дня, проведенного на солнце). Она внезапно притихла и теперь сидела не шевелясь, сжимая сигарету двумя длинными утонченными пальцами. Рядом, в остром приступе беспокойства, топтался Пит. Откуда оно взялось? Он и сам не знал.

— Я, пожалуй, спущусь вниз, пока не подали завтрак, — повторил он. — Слушайте, — он протянул газету, — почему бы вам не полистать ее, пока я не вернусь?

Она окинула его взглядом и взяла газету:

— Ах, Пит, как же мало ты о нас знаешь, несмотря на весь свой опыт.

— Конечно, — повторил он. — Еще увидимся, да?

И он ушел. «Хорошо, что надел свежий воротничок», — подумал он, сворачивая к мостику. Этот круиз затянется на пару лет как минимум. Он обернулся, прежде чем окончательно исчезнуть с ее поля зрения. Газета лежала на ее коленях, но она даже взглядом ее не коснулась, а еще выбросила сигарету. «Господи», — подумал Пит. Неожиданно его пронзила страшная мысль. «Поверь мне, Пит, мой мальчик, — сказал он себе, — это будет нелегкая поездка». С этими мыслями он исчез, растворившись в длинном коридоре. Он мчался вперед, бросаясь во все стороны, бесцеремонно натыкаясь на немой ряд дверей с медными ручками. Каждый раз останавливался, пересчитывая их, в надежде найти свою. Наткнулся на очередную дверь, схватился за ручку, но она внезапно распахнулась — на пороге, кутаясь в плащ, стояла племянница.

— Здравствуй, — сказала она.

— Я не хотел, — ответил Пит, приподнимая шляпу. — Дженни тоже встала?

— Знаешь, а мне ведь приснилось, что ты потерял эту штуковину, — сказала племянница. — Да, думаю, она скоро выйдет.

— Это хорошо, а то я уж боялся, что она решила лежать и дожидаться голодной смерти.

— Нет, она вот-вот появится.

Они стояли лицом к лицу в узком коридоре, полностью загородив проход.

— Отойди, Пит, — сказала племянница, — я слишком устала, чтобы перелезать через тебя.

Он отошел, но, наблюдая за ее удаляющейся фигурой, крикнул вслед:

— Трусы падают!

Она остановилась, повела бедрами, позволив торчащему из-под плаща бесформенному куску ткани скомкано и вяло обмотаться вокруг ног. Стоя на одной ноге, она дергала другой, пиная собственный плащ, затем наклонилась и вытащила из многочисленных складок поношенный и бесформенный мужской галстук.

— Чертовы стринги! — сказала она, вытряхнув их из плаща, затем подобрав.

Пит развернулся в узком коридоре и осторожно зашагал вдоль ряда одинаковых дверей. Уловил запах кофе и подумал про себя: «Нелегкая поездка, — затем сладострастно добавил: — Не сомневайся, так и будет».

8 часов

— Это рулевое устройство, — объясняла миссис Морье всем сидящим за столом во время завтрака. — Кое-что…

— Я знаю! — неожиданно воскликнула миссис Уайсмэн, оторвавшись от своего грейпфрута. — Это немецкие шпионы!

Миссис Морье уставилась на нее со снисходительным изумлением:

— Как мило… вчера все превосходно работало. Капитан сказал, что вчера все работало превосходно. Но утром, когда прошелся шторм, так или иначе, мы на мели, и люди, что вытащат нас отсюда, уже в пути. Моя команда не сдается и все еще надеется обнаружить проблему, но я не уверена…

Миссис Уайсмэн наклонилась и погладила ее неказистую руку, сплошь увешанную кольцами:

— Ну же, только не вини себя, ты ни в чем не виновата. Скоро нас отсюда вытащат, а мы тем временем развлечемся здесь не хуже, чем в круизе. А, может, и лучше: кажется, течение плохо влияет на вечеринку. Любопытно… Фэйрчайльд со своей свитой еще не появились.

На столе, перед каждым свободным стулом стоял грейпфрут: такой совершенный и невинный. Разумеется, одним лишь грейпфрутом их не заманишь, будто они их не видали. Миссис Морье проследила за взглядом миссис Уайсмэн.

— Может, оно и к лучшему, — пробубнила она.

— Кстати, я всегда мечтала потерпеть кораблекрушение, — продолжала миссис Уайсмэн. — Как они говорили? «Сожжем корабли?» Но, разумеется, даже Даусон и Джулиус не могли бы до такого додуматься.

Миссис Морье склонилась над своей тарелкой, затем вдруг подняла глаза, полные отвращения.

— Нет, нет! — поспешно ответила миссис Уайсмэн сама себе. — Конечно, это же глупо. Так уж вышло и никто не виноват. Но пусть, дети, для вас это послужит уроком. Никогда не навлекайте на себя подозрения, — добавила она, переводя взгляд с племянницы на племянника.

Появился стюард с кофейником, и миссис Морье воспользовалась моментом, велев ему не уносить грейпфруты джентльменов, пока те не соизволят за ними лично прийти.

— Даже если бы захотели, они не смогли бы это устроить, — ответила племянница. Что они смыслят в механике? А вот Джош мог бы. Он все знает об автомобильных двигателях. Уверена, ты бы смог все починить, если бы захотел, правда, Гас?

Он молча доедал завтрак, будто вовсе ее не слышал, пребывая в полной всепоглощающей рассеянности. Резким движением отодвинулся от стола и по привычке попросил сигарету. Племянница извлекла сверток с ароматными, едва заметными следами розоватой пудры.

— А я все гадала, кто взял мои сигареты, — подметила мисс Джеймсон, — а это была ты?

— Я решила, что вы их забыли, поэтому взяла.

Они с братом угостились сигаретами, взяв по одной, затем она толкнула сверток через стол. Мисс Джеймсон его подхватила, окинула быстрым внимательным взглядом и убрала в сумочку. Племянник, воспользовался самодельной зажигалкой, чем привлек любопытные взоры окружающих, даже мистер Талиаферро шутливо предложил ему спичку. Наконец пламя вспыхнуло, он зажег сигарету и опустил колпачок.

— Можно и мне огонька, Гас, — поспешно сказала сестра.

Он порылся в карманах рубашки, достал пару спичек и придвинул их к ее тарелке. Затем встал.

Он насвистывал четыре такта «Сонное время гал» и каждый раз с мучительным надрывом монотонно тянул последнюю ноту. Подошел к изножью своей койки, вытащил стальной стержень, спрятанный среди постельного белья, и, скосив глаза, заволоченные сигаретным дымом, внимательно осмотрел его. Один конец вроде почернел, обмотав его штаниной брюк, он принялся оттирать налет, двигая пальцами вперед-назад. Затем снова рассмотрел. Все еще черноват. От сигаретного дыма начали слезиться глаза, он сплюнул и придавил плевок пяткой.

Отыскал зубную щетку и направился в уборную, по пути отскабливая прутик. Немного черноты отошло — осталась на зубной щетке. Он вытер прутик собственной рубашкой, обтер зубную щетку о москитную сетку, затем о красную освинцованную водопроводную трубу и наконец о тыльную сторону ладони. Понюхал — все еще пахнет машинным маслом, но под слоем зубной пасты запах не будет так заметен. Он вернулся и положил зубную щетку в чемодан мистера Талиаферро.

Он продолжал монотонно насвистывать четыре такта «Сонное время гал». Машинное отделение пустовало. Впрочем, он и не собирался прятаться. Снова отыскал гаечные ключи, зашел в аккумуляторную и без спешки вкрутил прутик на прежнее место, продолжая монотонно посвистывать. Вернул гаечные ключи и какое-то время стоял, с восхищением рассматривая спящий двигатель. Затем все так же не спеша покинул комнату.

Капитан, стюард и палубный матрос завтракали в каюте. Он задержался в дверях.

— Мы сломались, да? — спросил он.

— Да, сэр, — коротко ответил капитан.

Они продолжили завтрак.

— А в чем проблема?

Ответа не последовало, тогда он предположил:

— Двигатель вышел из строя?

— Рулевой механизм, — коротко ответил капитан.

— Придется постараться и починить его. А где находится рулевой механизм?

— В машинном отделении, — ответил капитан.

Племянник развернулся.

— Ну уж, в машинном отделении я точно ничего не трогал.

Капитан склонился над своей тарелкой и жевал. Затем его челюсти остановились, и он резко поднял голову, наблюдая за удаляющимся по коридору племянником.

10 часов

— Твоя проблема, Талиаферро, в том, что ты боишься женщин. В этом все дело.

— Но я… — Фэйрчайльд не дал ему закончить.

— Я говорю не о словах. Слова ничего не значат, для них они не более, чем приятные пустяки, позволяющие скоротать время. Слова не придадут тебе смелости, словами их даже не удивишь, возможно, потому, что они пропускают мимо ушей половину того, что ты им говоришь. Их не интересует то, что говоришь, их интересует то, что ты делаешь.

— Да, но что ты подразумеваешь под словом «храбрость»? Что нужно сделать, чтобы стать храбрым?

— А что все делают? Сегодня каждая газета пестрит разными компрометирующими статейками. Одного застукали в Канзасе, другого в Омахе — и все с молоденькими девочками, сбежавшими из разных концов страны: кто из Индианаполиса, кто из Пиории, даже из Чикаго, и так каждый день. Разумеется, если мужчина смог добраться до самого Канзаса с чикагской девчонкой и она его не застрелила случайно, в состоянии аффекта или от переизбытка чувств или чего-то еще, так почему бы не рискнуть с новоорлеанской девушкой.

— Но зачем Талиаферро увозить новоорлеанскую девчонку и вообще какую бы ни было девчонку в Канзас? — спросил еврей.

Но ему не ответили.

— Я понимаю, — возразил мистер Талиаферро, — но те мужчины сначала грабили табачную лавку. Я бы на это не пошел.

— Ну, кто знает, может, нью-орлеанская девушка этого не потребует. Может, она не настолько опытна, может, ей в голову не приходило оценивать стоимость своих услуг табачными лавками. Впрочем, я не знаю, сейчас полно разных кинолент, а еще она может читать газеты, поэтому советую тебе не тянуть и брать быка за рога. Вести разносятся быстро, и, кто знает, может, пройдет день-другой и за любую ничтожную мелочь они начнут требовать табачную лавку. А их, как ты знаешь, в Новом Орлеане не так уж и много.

— Но, — снова вмешался еврей, — зачем Талиаферро табачная лавка в придачу к девушке?

— Это верно, — согласился Фэйрчайльд, — тебе ведь не нужен табак, да, Талиаферро?

11 часов

— Нет, сэр, — терпеливо ответил племянник. — Это сигара.

— Сигара? — Фэйрчайльд заинтересовался и пододвинулся ближе. — А что в ней особенного? Чем она отличается от обычной сигары? Ее хватает на дольше или в нее помещается больше табака?

— Дым не такой горячий, — поправил племянник, не отрываясь от резьбы. — Не обжигает язык. Вы курите табак до последнего семечка и не обжигаете язык. Просто переключаете передачи, как в автомобиле.

— Разрази меня гром! И как это работает? — Фэйрчайльд пододвинул стул, и племянник показал ему, как это работает. — Ого, разрази меня гром, — повторил он, зажигая огонь. — Слушай, если заставишь эту штуку работать, ты ведь кучу денег можешь сорвать.

— Эта штука работает, — ответил племянник, снова соединив части цилиндра. — Маленькую я сделал из сосны и дым приятный для сосновой сигары. Она отлично работает.

— А сейчас какое дерево используешь?

— Вишню.

Он выреза́л, тщательно подгоняя детали, склонив свою темную всклокоченную голову над работой. Фэйрчайльд следил за его движениями.

— Разрази меня гром, — снова повторил он, словно находился в глубоком потрясении. — Странно, что никто до этого раньше не додумался. Знаешь, мы могли бы создать акционерную компанию вместе с Джулиусом и майором Эйрсом. Он так мечтает разбогатеть, не прикладывая для этого никаких усилий, а идея с сигарами куда более перспективна, чем его проект. К тому же я не представляю, как те же американцы начнут спускать кучу денег на вещь, пригодную лишь для прочищения кишок. Не настолько мы практичны, несмотря на то, что скупаем все подряд. Твоя сестра рассказала, что через месяц вы с ней отправляетесь в Йельский колледж.

— Отправляюсь я, — уточнил он, не поднимая головы. — А она только думает, что отправляется. В этом все дело. Она приставала к отцу, пока тот не согласился на ее отъезд, надеясь, что к тому времени она увлечется чем-нибудь другим.

— А чем она занимается? — спросил Фэйрчайльд. — Окружает себя толпами поклонников, бегает на танцы, скупает всякую дребедень, как большинство ее сверстниц?

— Нет, — ответил племянник. — Она попросту тратит свое и мое время, всюду таскаясь за мной. О, я думаю, ей это нравится, — добавил он примирительно, — но она мало что понимает.

Он разъединил обе части цилиндра, и, прищурившись, разглядывал их.

— То место, где переключаются передачи? — Фэйрчайльд снова наклонился. — Да, она весьма очаровательное дитя. Как юная конкурсная кобылка… А ты, значит, собираешься в Йель? Когда-то я и сам мечтал поступить в Йель. Но поступил куда смог. Я полагаю, в жизни каждого молодого человека твоего социального класса наступает пора, когда он мечтает поступить в Гарвард или Йель, признав неизбежность образования. Может, американцы неспроста ценят Йельский и Гарвардский колледжи, вроде как оплот интеллектуальной нирваны, который хоть и является иллюзорным, но все же заставляет студентов других колледжей пахать в поте лица, чтобы не казаться невеждами на фоне гарвардских счастливчиков. По статистике девяносто из ста выпускников Йеля или Гарварда становятся вполне адекватными людьми, в этом плане ничего не изменилось, впрочем, то же самое можно сказать и про другие заведения. И все же, будь у меня выбор, я бы поступил именно туда…

Племянник почти не слушал. Он заботливо хлопотал над своим цилиндром, обрезая и шлифуя его поверхность. Фэйрчайльд говорил:

— Это было весьма странное место, тот колледж, куда я поступил. Одно из тех религиозных заведений, где обучают будущих проповедников. Я тогда работал в Индиане на фабрике по производству косилок, а владелец фабрики был попечителем того колледжа. Этакий старый ханжа с козлиной бородкой. Каждый год он распоряжался половиной абитуриентских мест и устраивал конкурс для молодых рабочих своей фабрики. То есть ты побеждаешь, он подыскивает тебе работу рядом с колледжем, оплачивает все расходы — но никаких излишеств, чтобы не оставалось на разные плотские искушения, а взамен ты предоставляешь ему ежемесячный отчет о своих успехах. И в тот год я выиграл. В моем распоряжении был только год, и я старался выжать из него по максимуму. Прослушивал шесть-семь лекций в день и это помимо работы, на которую я должен был ходить, чтобы оплатить все свои расходы. Но тут я вошел во вкус, мне хотелось знать больше. Я расширял свои знания, изучал больше, сверх того материала, что нам преподавали. А преподаватели — всего лишь кучка ограниченных проповедников, чьи головы были полны догм и ненависти к другим вероисповеданиям и чьи животы раздулись от всякого рода бессмыслицы. Шекспира на курсах английской литературы сократили донельзя, поскольку в его произведениях полно шлюх, но нет морали. А главный дьявол в пьесе — Потерянный рай — по мнению нашего преподавателя, есть ничто иное, как пророческий портрет Дарвина. К Байрону они вообще не подходили на пушечный выстрел, а Суинберна отправили к мамочке и его старому другу океану, и что-то мне подсказывает, если бы в те дни носили цельные купальные костюмы, они бы и те искромсали. И, несмотря на это, я увлекся наукой. Вот бы заглянуть себе в голову и посмотреть, что там творилось после окончания курса.

Его взгляд скользнул по воде, по вздымающимся, упрямым, вспенивающимся от ветра волнам. Он рассмеялся.

— Я ведь едва не вступил в братство.

Племянник склонился над своей сигарой. Фэйрчайльд вытащил пачку сигарет. Племянник рассеянно взял одну. Он также не отказался от зажигалки.

— Мне кажется, ты уже решил вступить в братство, я прав? — предположил Фэйрчайльд.

— Клуб выпускников, — коротко уточнил племянник. — Если получится.

— Клуб выпускников, — повторил Фэйрчайльд. — Это означает, что тебе придется ждать три года, да? Отличная идея. Мне она по душе. Но, видишь ли, у меня был только один год. Я не мог ждать. С другими студентами я не общался — не было времени. Шесть часов в день отнимали лекции, остаток дня я или работал, или готовился к следующему учебному дню. Но как тут устоять, когда вокруг столько ажиотажа, и я прислушивался к тому, что происходит вокруг, клятвам и прочему. О том, как некая особа бегает за тем парнем, потому что он создает футбольную команду или вроде того. В пансионате со мной жил один парень, симпатичный такой, высокий, постоянно говорил о здоровых атлетах. Всех знал по именам. И еще разные байки травил о девушках, всегда крутил перед тобой каким-нибудь розовым конвертом и подобной ерундой, словно намекая на что-то, впрочем, выглядело это вполне по-джентльменски и никоим образом не порочило их добрые имена. Он называл себя выпускником и, между прочим, был первым, кто рассказал мне о братстве. Заверил, что сам состоит в одном из таких, хотя значка при нем не оказалось, потому как давеча отдал его какой-то девушке, а та его не вернула. Видишь ли, — снова объяснил Фэйрчайльд, — мне приходилось много работать, прямо-таки вкалывать ради хлеба и мяса, и такие шансы выпадали не часто. Шанс и информация. Вот, что делает человека мудрым — грубая, но справедливая истина. Он был единственный, кто предложил мне вступить в братство, решение оставалось за мной.

Он прикончил сигарету и вышвырнул ее.

— Лишь молодые люди способны украсить свою жизнь, сделать ее оживленнее, подписав разные соглашения на своих собраниях, в то время как стариковские соглашения ее разрушают. А мне хотелось взять все от студенческой жизни. Несмотря на мой возраст 21 год, во мне еще теплился тот мальчуган, тайно состоявший в банде пиратов и мечтавший пролить кровь за нечто эфемерное. Но у меня не было денег. Тогда он предложил мне работать больше, временно, конечно. Он показал мне ребят, которые уже состояли в братстве или вот-вот в него вступят, и все они играли в бейсбол, были капитанами команд и обладателями стипендий. И я стал больше работать. Он просил никому об этом не рассказывать, все они через это проходили. Я вообще мало кого знал, — объяснял он. — Весь день пахал как лошадь, у меня не было возможности с кем-то общаться. — Он задумчиво вглядывался в бесконечные пенящиеся батальоны волн. — Поэтому я стал больше работать. Работал по ночам: помогал растапливать электростанцию колледжа и, пока образовывался пар, улучал минутку и брался за книги, хотя пар вгонял меня в сон и я попросту клевал носом над книгой. Мне пришлось бросить один из предметов, правда преподаватель пошел мне на уступки и позволил мне подтянуться за время рождественских каникул. Но к тому времени я уже научился спать среди груды пепла и бункерного угля.

Племянник заинтересовался. Нож вяло повис в руке, а цилиндр успокоился, забыв о древесной агонии.

— Посвящение в братство стоило двадцать пять долларов, но работая сверхурочно, я решил, что это небольшая цена — всего-то несколько бессонных ночей. Молодому такое вполне под силу. Я, знаешь ли, привык работать, и эти двадцать пять долларов показались мне легкой добычей. Так я работал около месяца, и тут ко мне снова подходит тот парень, заявляет, что случилось непредвиденное и вступить в братство необходимо прямо сейчас, затем спрашивает, сколько я заработал. Всей суммы у меня не оказалось, до двадцати пяти долларов не хватало совсем чуть-чуть, и тогда он сказал, что одолжит мне оставшиеся деньги. Я отправился к начальнику электростанции и сказал, что записался к дантисту и мне нужны деньги, таким образом я получил зарплату заранее. Я отдал ее тому парню, и он велел мне прийти следующим вечером в назначенный час и дожидаться его в указанном месте за библиотекой. Я так и сделал. Пришел в то самое место, как он и сказал, — Фэйрчайльд снова рассмеялся.

— И что этот придурок сделал? — спросил племянник. — Надул вас?

— Та ночь была холодной. Поздний ноябрь, и холодный ветер дул с севера, со свистом сновал между зданий и голых деревьев. Лишь пара мертвых листьев, что смогли уцелеть, издавали подобие сухого печального звука. В тот вечер мы выиграли футбольную встречу и до меня то и дело доносились ликующие возгласы, я видел огни, льющиеся из окон общежития, в котором жили те, кто мог себе это позволить. Как весело и гармонично смотрелись они на фоне голых деревьев, как они размахивали руками, стоя возле окон, неустанно празднуя победу.

А я ходил взад-вперед, топтался на месте, потом зашел за угол библиотеки, где было не так холодно, и лишь изредка выглядывал на случай, если они появятся. С этой стороны я мог разглядеть корпус, где жили студентки. Там ярко горел свет, словно для вечеринки. Я видел тени, что появлялись и исчезали за спущенными шторами, там они переодевались, укладывали волосы и тому подобное. Я услышал, как толпа спустилась в кампус, и решил, что это они. Но толпа прошла мимо и направилась к корпусу девушек на вечеринку. Я снова походил взад-вперед, потоптался на месте. Вскоре я услышал, как часы пробили девять. Через полчаса я должен вернуться на электростанцию. Они включили музыку. Ее было слышно даже через закрытые окна, я решал, стоит ли подойти ближе. Но ветер стал холоднее, посыпались редкие снежинки, к тому же я опасался, что они в любой момент появятся, а меня там не будет. Поэтому топтался взад-вперед. Потом пробило девять тридцать, я знал это, но не торопился, затем повалил сильный снег — настоящая метель. Это был первый снег в этом году, кто-то с вечеринки заметил его, и они все высыпали на улицу и начали орать. Я слышал девичьи голоса, такие высокие, восторженные и свежие, и музыка казалась громче. Потом они вернулись, и музыка снова затихла, а часы пробили десять. Итак, я вернулся на электростанцию. Но опоздал, — он замолчал, задумавшись над батальонами волн и ветряными ладонями, что шлепали их, оставляя белые отметины. Он снова рассмеялся. — А ведь мне почти удалось вступить в братство.

— А что стало с тем идиотом? — спросил племянник, — вы уж верно нашли его на следующий день?

— Он исчез. Я больше его никогда не видел, а позже узнал, что он там даже не учился. Понятия не имею, что с ним стало, — Фэйрчайльд поднялся. — Когда закончишь, создадим акционерное общество и разбогатеем.

Племянник сжимал в руке нож и цилиндр, провожая взглядом коренастую спину Фэйрчайльда, пока та не исчезла из вида.

— Несчастный болван, — сказал племянник и вернулся к работе.

2 часа

Потянулись минуты, столь невыносимые для активных молодых людей: летний день, только что доели ланч. Все разбрелись по углам и дремали, никто ни с кем не говорил и ничего не делал. С утра потеплело, хотя небо было все еще ясным и волны поднимались, подчиняясь упрямому ветру, хлестали «Навсикаю» по ее безмятежной балке, белесо растворяясь, в предсмертной агонии вспенивая обмелевший пляж и неподвижный частокол деревьев.

Племянница наклонилась, зависнув над баком, и разглядывала волны. Они убывали: к закату их не останется вовсе. Но одной все же удалось вырасти и послать вверх тоненькую бодрую струйку. Ее платье беспомощно липло к голым ногам, и она всматривалась в беспокойную воду, обдумывая, стоит ли надевать купальный костюм или подождать. Если я нырну прямо сейчас, то устану и, когда другие пойдут купаться, мне будет нечем себя занять. Она всматривалась вниз, наблюдая за волнами, за тем, как они растут, сменяя друг друга, за ленивым якорным канатом, что резал наступающие волны на две части, и ощущала, как ветер дует ей в спину. Потом он обдул ей лицо, и она лениво зашагала по палубе, зевнув, притормозила у рулевой рубки. Никого не было. Впрочем, оно и понятно, рулевой вышел рано, чтобы узнать насчет буксира. Она вошла в рубку, увлеченно изучая контрольные приспособления. Неуверенно коснулась руля. Все не так уж и плохо, что бы там ни сломалось, они это починят. Она одернула руку и снова принялась изучать комнату в надежде что-то найти, и ее взгляд упал на висящий на стене бинокль.

Сперва она увидела лишь размытое двухцветное пятно, но совсем скоро под воздействием ее пальцев размытое пятно приняло поразительно четкое очертание деревьев, каждого листочка, каждой веточки, а свисающий ржаво-зеленый мох оказался бородами задумчивых козлов, с философским видом прогуливающимися между деревьями и по желтой полоске пляжа, затаптывая пену, в чьих пузырьках солнце развесило крошечные мимолетные радужные блики.

Какое-то время она завороженно наблюдала, затем не спеша настроила фокусировку, на расстоянии вытянутой руки появились волны, они ускользали прочь, закручиваясь и вспениваясь. Она вновь подкрутила фокусировочное кольцо. В объектив с чудовищной бесцеремонностью ворвались перила, а над ним завис непонятный предмет, сверкнувший на мгновение скоплением желтых плошек. Желтые плошки упали в воду, так близко и беззвучно. Она снова подкрутила бинокль, штука, сверкнувшая мисками, исчезла, и на ее месте возникла мужская спина, как ей казалось, совсем рядом — стоит только протянуть руку и можно дотронуться.

Она опустила бинокль, и мужская спина исчезла, превратившись в стюарда, который держал мусорное ведро, и тогда ей стало ясно происхождение желтых плошек. Она вновь подняла бинокль и увидела стюарда на расстоянии вытянутой руки, так неожиданно и беззвучно.

— Эй! — позвала она.

Он замер и обернулся, и так отчетливо стало видно его лицо, словно он стоял совсем рядом. Она помахала ему, но он лишь мельком взглянул на нее. Затем зашагал и свернул за угол.

Она вернула бинокль на гвоздь и выбежала на палубу, последовав за ним; скользнула во входной люк, пробралась наискосок к двери камбуза и, сидя на верхней ступеньке, наблюдала за его движениями, за тем, как он моет посуду, оставшуюся после ланча. Рядом было крошечное окно. Он склонился над раковиной, и солнце осветило его коричневую макушку. Она наблюдала молча, сосредоточенно, но без нахальства, будто ребенок, и это продолжалось до тех пор, пока он не поднял голову и не заметил ее загорелое, серьезное лицо в круглой оправе иллюминатора.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй, — ответил он так же серьезно.

— Тебе постоянно приходится работать, да? — спросила она. — Знаешь, вчера ты всех удивил, бросился спасать того мужчину, даже одежду не снял, мне понравилось. Многие так и норовят нырнуть под пропеллер, но только не ты. Как тебя зовут?

— Дэвид Уэст, — сказал он, отскребая кастрюлю и подставляя ее под струю воды.

Днище выплыло, и рядом замельтешил желтый кусок беспощадного мыла. Племянница наклонилась ближе к окну, поскребывая голые икры.

— Плохо, что тебе приходится работать, при том что мы застряли у берега, — заметила она. — Капитану и остальным членам команды нечем заняться, разве что дремать где-нибудь. Им веселее, чем нам. Тетя Пэт просто ужасна, — пояснила она. — Ты давно ее знаешь?

— Нет, мэм. Это мое первое путешествие. Но я не против легкой работы. Когда вы причалили, ее стало совсем мало. Мне и делать-то особо нечего.

— А, нечего, — ты ведь не штатный повар, да?

— Нет, мэм, не штатный. Мистер Фэйрчайльд предложил мне работать с миссис… с ней.

— Правда? Ого! Он почти всех знает, да?

— Всех?

Она глядела сквозь круглое окошко и заметила, как черный чайник засиял под напором его щетки. Мыло вспенилось, распушилось, словно летние облака, затем превратилось в их крошечные отражения и скатилось в раковину.

— А ты давно с ним знаком? — спросила она. — С мистером Фэйрчайльдом?

— Пару дней назад я еще его не знал. Я гулял в парке, там еще стоит та самая статуя, спустился ближе к причалу. Он подошел, мы разговорились. У меня тогда не было работы, и он предложил мне эту. Я могу делать любую работу, — добавил он с затаенной гордостью.

— Правда? Но ты ведь не из Нового Орлеана, да?

— Из Индианы, — сказал он, — просто путешествую по городам.

— Ого, — сказала племянница. — Как бы я хотела быть таким парнем, как ты. Запросто сорваться с места и отправиться куда пожелаешь, что может быть лучше? Наверное, я бы работала на кораблях. Да, непременно на кораблях.

— Да, — согласился он, — здесь я и научился готовить — на корабле.

— Не…

— Да, мэм, это был средиземноморский порт, мое последнее путешествие.

— Ух ты, — снова сказала она. — Ты, наверное, многое повидал, да? Что ты обычно делаешь, когда корабль причаливает к берегу? Надеюсь, не сидишь там безвылазно?

— Нет, мэм, я много где побывал, причем в городах, далеких от берега.

— Могу поспорить, что и в Париже.

— Нет, мэм, — заметил он с оттенком раскаяния. — Кажется, я никогда не был в Париже, но в следующий…

— Я так и знала, — сказала она быстро. — Говорят, что мужчины гоняют в Европу лишь потому, что европейские женщины доступнее, неужели это правда? Европейки такие? Они настолько легкомысленны, как о них говорят?

— Я не знаю, — сказал он, — я никогда…

— Могу поспорить, у тебя даже времени не было, чтобы путаться с ними, правда? Я на твоем месте так бы и поступила. Окажись я в Европе, нипочем не стала бы тратить время на женщин. Меня от них тошнит, эти мальчишки из колледжа в мешковатых штанах и с чемоданами, сплошь увешанными цветными наклейками, носят с собой пустые коньячные бутылки, хихикают над француженками, а сами пытаются любить тебя по-французски. Уверена, когда ты путешествовал, то видел множество гор, маленькие прелестные города на их склонах, старинные серые стены, разрушенные замки, спрятанные в горах, я права?

— Да, мэм, один город стоял высоко над озером. Оно было синим, синим как… поток воды, — сказал он наконец. — Вода с синькой. Она попадает в воду, когда местные стирают одежду, деревенские жители, — объяснил он.

— Я знаю, — нетерпеливо сказала она, — а вокруг были горы?

— Альпы и еще белые лодки, такие крошечные, похожие на водяных жуков. Я никогда не видел, как они плывут, зато вода растекалась во все стороны. Она растекалась, постепенно прибывая к одному или другому берегу, и тянула лодку за собой. А ты лежишь себе, растянувшись на горе, и наблюдаешь за полетом орла, видишь, как он парит над водой до самого заката. На закате все орлы возвращаются в горы.

Дэвид посмотрел в окно, его взгляд скользнул мимо ее спокойного загорелого лица, лунообразного благодаря иллюминатору, устремился к озеру цвета стирального порошка к одиноким горам и орлам, парящим в синеве.

— Иногда, когда солнце садится, кажется, что горы от изножья до хребта охвачены огнем. Их вершины покрыты льдом и снегом. Ночью они тоже прекрасны, — добавил он простодушно и вновь принялся скрести свои кастрюли.

— Надо же, — сказала она, ощутив прилив юности, беспокойной и жадной до впечатлений. — Вот она, женская доля. Видимо, мне придется выйти замуж и нарожать кучу детей. Она взглянула на него своими мрачными непроницаемыми глазами. — Ну нет, ни за что! — сказала она гневно. — Заставлю Хэнка отпустить меня следующим летом. Может, ты тоже вернешься? Смотри, уладишь свои дела, мы вернемся обратно, я поеду домой, расскажу обо всем Хэнку и приеду. Джош скорее всего тоже захочет поехать, а ты тем временем составишь маршрут. Ты ведь сможешь?

— Наверное, смогу, — ответил он медленно, — только…

— Только что?

— Ничего, — сказал он наконец.

— Хорошо, тогда начинай улаживать свои дела. Я дам тебе свой адрес и ты напишешь, когда и откуда мы отплываем. Думаю, будет нехорошо, если я сяду с тобой в одну лодку, да?

— Боюсь, что нет, — ответил он.

— Ну, так или иначе, мы что-нибудь придумаем. Господи, Дэвид, вот бы отплыть уже завтра, да? Интересно, в том озере разрешено купаться, как думаешь? Хотя, кто знает, может, лучше забраться на гору, как ты тогда, и смотреть на озеро с высоты. Следующим летом… Ее невидящий взгляд созерцал его деловитую коричневую макушку, в то время как душа возлежала где-то над озером Маджоре и высматривала белые лодчонки размером с водяных жуков, одиноких горделивых орлов, парящих в голубом освещенном солнцем пространстве, обрамленном горными хребтами, чьи мрачные тени нависали и казались выше самого бога.

Дэвид высушил кастрюли и сковородки и развесил в один стройный отполированный ряд. Выстирал кухонные полотенца и развесил на стене. Племянница наблюдала.

— Так обидно, что тебе приходится все время работать, — сказала она с вежливым сочувствием.

— Ну, теперь я закончил.

— Тогда идем плавать. Вода, должно быть, уже прогрелась. Я как раз искала себе компанию.

— Я не могу, — ответил он. — Я должен кое-что сделать и лучше это не откладывать.

— Я думала, ты уже все переделал. Это надолго? Если нет, то поплаваем позже. Я подожду.

— Ну, видишь ли, я не плаваю днем. Я плаваю рано утром, когда вы еще спите.

— Ого, мне это даже в голову не приходило. Наверное, это здо́рово, да? Может, и меня позовешь утром, как надумаешь окунуться, хорошо?

Он снова замешкался, тогда она добавила, глядя в его серьезные мрачные глаза:

— Тебе не нравится плавать с девушками? Так это ничего, я не стану обузой. Я хорошо плаваю. Тебе не придется меня поддерживать и следить, чтобы я не утонула.

— Нет, проблема не в этом, — ответил он, запинаясь, затем проговорился. — Видишь ли, у меня нет купального костюма.

— О, и всего-то? Я дам тебе костюм брата. Он слегка узковат, но, думаю, на тебя налезет. Я и сейчас могу достать, если решишь окунуться.

— Я не могу, — повторил он, — на мне еще уборка.

— Ладно, — она поднялась на ноги, — тогда в другой раз. Значит, утром? Помни, ты обещал.

— Хорошо, — согласился он.

— Постараюсь встать пораньше. Но ты просто постучи. Вторая дверь справа по коридору, ты знаешь. Она бесшумно зашагала босыми ногами. Снова остановилась. — Не забудь, ты обещал, — крикнула она.

Затем ее плоское мальчишеское тело исчезло, и Дэвид вернулся к работе.

Племянница поднялась на палубу и, бесшумно обогнув рулевую рубку, заметила Дженни, в панике удирающую от мистера Талиаферро. Она вновь скрылась за рубкой, оставшись незамеченной.

***

Смелость. Фэйрчайльд сказал, что слова не делают человека смелым. Но в таком случае, как же стать смелым? Совершить поступок без единого слова — все равно, что растить рожь без семян. И все же, так сказал Фэйрчайльд, а он разбирается в людях, женщинах.

Мистер Талиаферро беспокойно бродил по палубе, фактически лодка была в его полном распоряжении. Внезапно он наткнулся на Дженни, мирно спящую на стуле под тенью рулевой рубки. Светловолосая и розовая, такая нежная, спящая Дженни, чья пассивная обволакивающая энергия проникала в дряблые объятия парусинового стула, словно вода. Мистер Талиаферро завидовал этому стулу; зависть прошла сквозь него стремительной вспышкой огня, трепещущей юностью в его высохших костях. С чувством нарастающей неловкости мистер Талиаферро разглядывал прелести Дженни, ее ноги выше колен и маленькую грязную ручонку, свисающую вдоль бедра, как вдруг его пронзило чувство близкой опасности, огня и безысходного отчаяния, стремительно раздувшее все его внутренности, оставив на языке тонкий соленый привкус. Мистер Талиаферро метнул быстрый взгляд на палубу.

Он почувствовал себя глупо, но в то же время ощутил необычный прилив бурлящей молодости. Он подошел ближе и наклонился, осторожно нащупав тяжелую выпуклость ее расслабленного тела сквозь поддерживающую парусиновую ткань. Затем с ужасом подумал, что за ним наблюдают. Он подскочил в приступе паники, его затошнило, как от морской болезни. Он вытянулся во весь рост, пристально разглядывая закрытые веки Дженни. Но над ними нависла тень — голубоватая слабая прозрачная тень на ее щеках. Дыхание неровное, только что вырвалось очередное дуновение, свежее молоко. Но он по-прежнему чувствовал на себе чей-то взгляд. Он прислушивался к каждому звуку, стараясь продумать дальнейшие действия, удобный маневр. Сигарета — вот что нужно его спутанному сознанию. У него не оказалось ни одной. И все же он нуждался в ней, поэтому немедленно бросился в свою каюту.

Племянник все еще спал в своей койке и часто дышал. Мистер Талиаферро взял сигареты и остановился возле зеркала, изучая свое лицо, выискивая следы дикой одержимости и безрассудства. Но увидел лишь привычное выражение легкой вежливой встревоженности. Он пригладил волосы, думая о том прелестном прогибе палубного стула, да, сейчас этот стул практически у него над головой. Он снова метнулся на палубу в ужасе от мысли, что она могла проснуться, встать и уйти. Заставил себя сдержаться и перешел на размеренный шаг. Оглядел палубу. Все в порядке.

Сделал несколько нервных затяжек, прислушался к ударам сердца, ощутил теплый соленый привкус. Да, его рука в самом деле дрожит. Он бестолково стоял, по очереди разглядывая воду, небо и берег, наконец с той же бестолковой небрежностью направился к спящей Дженни. Ничего не изменилось, та же пассивная энергия, нежная, отрешенная и пугающая.

Мистер Талиаферро склонился над ней. Припал на одно колено, затем на оба. Дженни спала так невообразимо, касаясь своим прелестным ровным дыханием его лица. Он прикидывал, сможет ли достаточно быстро встать на ноги в случае опасности. Он поднялся, огляделся, встал на цыпочки и прошелся вдоль палубы, затем, все еще на цыпочках, подхватил еще один стул и, пристроив его позади Дженни, уселся. Но поскольку спинка была опущена, он сел на краешек. Тут его охватило другое сильное чувство — мучительное отчаяние, обнажающее бесполезность всего, что он делал раньше, жестокое упущение драгоценных возможностей. Все это время он был совсем рядом и все же так далек, отчужден, лишь любовался собственным позерством. Дрожащими руками он зажег еще сигарету, сделал три затяжки, но, не ощутив вкуса, выбросил.

Жесткий пол, старые колени, дыхание Дженни. Да, да, ее красный нежный рот, где крошечные зубы, обнажает очерченную белизну золотисто-розовой водоворот, калейдоскоп, голубой глаз еще не до конца проснулся, ее дыхание, да, да… Он снова чувствовал глаза, знал, что они там, но он отбросил все лишнее и вытянулся, прижимаясь губами ко рту Дженни, пока та просыпалась.

— Поцелуй для спящей красавицы, — пробормотал мистер Талиаферро сухим невыразительным фальцетом.

Дженни взвизгнула, слегка отодвинула голову. Затем окончательно проснулась и ухватилась за подбородок мистера Талиаферро.

— Поцелуй для спящей красавицы, — повторил мистер Талиаферро, затем рассмеялся, тонко и истерично.

Им овладела ужасающая потребность во что бы то ни стало завершить начатое. Дженни поднялась так резко, что невольно отшвырнула мистера Талиаферро назад, тем самым поставив его на ноги:

— Ты че это делаешь? Ты, старый… — Дженни смотрела на него, судорожно выискивая слова в бесформенной розоватой области под названием мозг, и наконец выдала реплику, которую, будучи в пьяном угаре, произносят помощник капитана или флагман железной дороги, адресуя ее своей возлюбленной на одну ночь, перед тем как расстаться, а в ответ получают лишь короткую обвинительную телеграмму.

Мистер Талиаферро дал деру со свойственным ему изяществом. Дженни проводила его мягким блондинистым полным негодования взглядом, затем снова плюхнулась на стул. Фыркнула, издав мягкий негодующий звук, затем заняла привычно удобную позу. Снова последовал выдох, исполненный праведного гнева, затем она задремала и наконец уснула.

9 часов

Это был тонкий отрез грязноватого крепа цвета зеленого яблока, служивший, как ему казалось, главным образом для того, чтобы обозначить смутные очертания спины Дженни, когда она танцевала, поглаживая себя по бедрам — двум одинаковым выпуклостям, словно престарелая любовница, демонстрирующая свою многолетнюю бесплодность. Она будто спала в этом платье совсем недавно, впрочем, была еще украшенная лентами бесформенная бледно-соломенная шляпка.

Легко и непринужденно Дженни скользнула в объятия мистера Талиаферро. Совсем недавно она жестоко поссорилась с Питом. Точнее, Пит с ней. Ее коровья волнующая безмятежность едва не треснула, разразившись потоками слез, придающими глазам Дженни неописуемый ореол святости. Теперь она со спокойной душой начала делать то, о чем давно мечтала, — веселиться до упаду. И Пит не мог от нее сбежать. Он мог сделать с ней многое другое: ссориться, дуться или даже ударить. Однажды он действительно ее ударил, тем самым добровольно закрепив за собой звание ее вечного эмоционального раба. Ее это устроило.

Сверкающие огни и музыка виктролы поглощали тихий неумолкающий во тьме звук воды, а наверху сияли расплывчатые сонные звезды. Дженни танцевала естественно и безмятежно, ее совсем не тревожил бесконечный поток нежных слов, слетавших с губ мистера Талиаферро прямо у ее шеи. От ее сознания ускользало движение его руки, нащупавшей маленькую окружность на маленьком участке ее спины.

— Она хороша, да? — сказал Фэйрчайльд своему приятелю, стоя на верхней ступени трапа, куда оба вышли освежиться. — Такая нежная, глупая, юная. Инертная и в то же время волнующая, я бы даже сказал, вызывающая, — он задержал на них взгляд, затем добавил: — Вот она — Великая иллюзия[10] в высшей степени.

— А что за проблема у Талиаферро? — спросил еврей.

— Он тешит себя иллюзией, что мужчина способен соблазнить женщину. Но все совсем не так. Это они нас выбирают.

— Да поможет нам бог, — добавил собеседник.

— Еще и с помощью слов, — продолжил Фэйрчайльд. — С помощью слов! — повторил он гневно.

— А что не так со словами? На войне все средства хороши. Странно, что ты их недооцениваешь, ты — представитель своего класса, да каждый твой шаг подчинен словам. Именно слова свершают дворцовые перевороты, создают и губят политические партии, подбивают на безнравственные крестовые походы — слова, а не дела. Дело — есть символ слова. К тому же, ты только вдумайся, каким кошмаром это могло бы для нас обернуться! Где бы мы с тобой были, не имей слова такого значения, потеряй мы в них веру? Я бы скучал днями напролет, не зная, чем себя занять, а тебе пришлось бы работать, чтобы не помереть с голоду.

Он замолчал на мгновение. Дженни по-прежнему скользила, покачивая прелестями, к удовольствию окружающих.

— Кроме того, мы ведь тоже любители потешить себя иллюзиями.

— Я знаю, но у нас другие иллюзии, они не кажутся столь нелепыми.

— Откуда ты знаешь? — Фэйрчайльд не ответил, и его собеседник продолжил. — К тому же, не так важно, во что ты веришь. Человек живет не убеждениями, человек живет любыми убеждениями. Ты можешь верить во что угодно, всегда найдется кто-то, кого это будет раздражать. Но ты сам готов следовать своим идеалам, готов пролить за них кровь и умереть, если понадобится, и ничто не станет тебе преградой. Человек готов умереть ради любой цели, и чем она смехотворнее, тем больше народу за ней погонится. И они будут счастливы. Судьба сама решает, чем занять отпущенное нам время.

Он затянулся сигаретой, но от нее уже ничего не осталось.

— Знаешь, кто сегодня самый счастливый человек на земле? Муссолини, конечно. А знаешь, кто следующий? Бедолага, синдром Цезаря его погубит. Но не стоит его жалеть, не будь Муссолини с его убеждениями, его место занял бы кто-то другой. Я полагаю, у вселенной есть свой грандиозный план, как следует удобрять землю. Могло быть и хуже, — добавил он. — Кто знает? Вдруг они переедут в Америку и попадут в объятия Генри Форда.

— Так что не считай себя лучше Талиаферро. Я бы назвал его нынешнюю иллюзию очаровательной, как и объект его поклонения, не говоря уже о плодах этой иллюзии, которыми он вполне вероятно сможет воспользоваться, чего не скажешь о тебе, — он поднес спичку к сигарете. Его сосредоточенное лицо внезапно выплыло из темноты и так же внезапно исчезло. Он выбросил спичку за ограждение. — И ты, несчастный эмоциональный евнух, точно такой же. Несмотря на свое внебрачное дитя хирурга или стенографиста, или как еще ты называешь свою душу, ты до сих пор с сожалением вспоминаешь поцелуи в темноте и все эти нежные прелести молодого тела.

— Черт, — сказал Фэйрчайльд, — пойдем еще выпьем.

«Я ведь уже предлагал», — мог сказать его друг, но не сказал, потому что был слишком добрым и тактичным.

***

Миссис Морье перехватила их прямо на лестнице.

— Вот вы где, — воскликнула она, просияв, и тут же пленила их руки. — Идемте, давайте же все потанцуем хоть немного. Нам нужны мужчины. Ева забрала Марка у Дороти и теперь ей нужен партнер. Идем, Фэйрчайльд, Джулиус.

— Мы вернемся, — ответил Фэйрчайльд, — только разыщем Гордона и майора и сразу назад.

— Нет, нет, — ласково сказала она, — мы отправим за ними стюарда. Идемте же скорей.

— Думаю, будет лучше, если пойдем мы, — поспешно возразил Фэйрчайльд. — Стюард так наработался за день. Думаю, он очень устал. Гордон весьма пуглив и может заупрямиться, если отправить за ним прислугу.

Она разжала руки и устремила на них свое круглое изумленное полное сомнений лицо.

— Это правда? Непременно возвращайтесь, мистер Фэйрчайльд.

— Ну, конечно, будьте уверены, — ответил Фэйрчайльд, стараясь испариться как можно быстрее.

— Джулиус, — беспомощно бросила миссис Морье им вслед.

— Я приведу их через 10 минут, — пообещал еврей, стараясь поспеть за Фэйрчайльдом.

Миссис Морье смотрела на них, пока оба не исчезли из вида. Дженни и мистер Талиаферро все еще танцевали, к ним присоединились миссис Уайсмэн и призрачный поэт. Оставшаяся без партнера мисс Джеймсон сидела за карточным столом и играла в одиночестве. Миссис Морье наблюдала за происходящим, дожидаясь последнего аккорда. Затем строго произнесла:

— Я полагаю, будет лучше, если мы поменяемся партнерами, пока не появились мужчины.

Мистер Талиаферро покорно отпустил Дженни. Высвободившись, Дженни постояла немного, затем бесшумно удалилась, прошла вдоль палубы мимо того высокого урода, который склонился над ограждением. Чуть дальше стояла племянница, чей голос вырвался из тени:

— Идешь спать?

Дженни остановилась и, развернувшись в сторону голоса, заметила слабый отблеск шляпы Пита. Снова зашагала.

— Ага, — ответила она.

Из темной воды, словно тусклая порочная безжалостная Венера, поднималась луна.

Вскоре появилась раздраженная тетя. Она обшаривала углы, вглядывалась в покрытые мраком стулья бесцеремонно и безжалостно, как неопасная, но очень досадная простуда.

— Боже мой, что ей еще от нас нужно? — жалобно пропела племянница. Она вздохнула. — У нее не забалуешь. Такая женщина, как она, кого угодно заставит работать.

— Танцевать, я полагаю, — ответил Пит.

Неровные края его шляпы злобно скалились в озарившем их лунном свете, обнажив тусклый ряд многочисленных зубов. Будто акула грозно разинула пасть на литографическом снимке.

— Наверное. Знаешь, я, пожалуй, исчезну. Отшей ее как-нибудь, а лучше тоже сбеги, — племянница поспешно встала. — Пока, увидимся зав… О, ты тоже уходишь?

Они спрятались за ступенями сходного трапа, вжались в него, прислушиваясь к нервным рысканиям миссис Морье. Племянница вытянула голову, стараясь заглянуть за угол, предусмотрительно сжав руку Пита.

— Там еще Дороти, — шепнула она и втянула голову. Оба вжались еще сильнее. Они держались за руки и ждали, когда две ищейки, обследующие каждый темный уголок, уйдут.

Наконец они ушли, окончательно скрывшись из вида. Племянница освободила пальцы и развернулась, затем обнаружила, что едва не касается руки Пита и стоит прямо напротив его мрачной фигуры, а наверху дерзко маячит край его шляпы.

Словно два фехтовальщика, они выдержали паузу, будто бы готовясь к схватке, затем рука Пита уверенно поднялась, а другая опустилась ей на плечи, тем самым заставив ее поднять голову. Она стояла настолько неподвижно, что он на мгновение утратил уверенность. После короткого затишья неожиданно возник ее твердый локоть. Спокойно, но уверенно он приблизился к его подбородку.

— Поупражняйся лучше на своем саксофоне, Пит, — сказала она спокойно.

Снова дернулась его рука и поймала ее запястье, но она локтем прищемила его трахею и с каждой попыткой завладеть ее рукой давление увеличивалось. Их напряженные тела стояли друг напротив друга, не двигаясь. Кто-то снова подошел, и он ее выпустил, но не успели они спрятаться за угол, как были замечены мисс Джеймсон.

— Кто у нас тут? — сказала она высоким невеселым голосом. Подошла ближе, пригляделась. — О, узнаю шляпу Пита. Миссис Морье вас ищет, — ее взгляд был очень подозрительным, — народ, а что вы тут делаете?

— Прячемся от тети Пэт, — ответила племянница. — Чем на этот раз она хочет нас занять?

— Ну, ничем. Она… нам следует быть более общительными, тебе так не кажется? Мы все только и делаем, что разбредаемся по углам, нас вместе не соберешь. Как бы то ни было, она ищет Пита, а ты разве не идешь?

— Я иду спать. Впрочем, если Пит хочет рискнуть, пусть идет.

Она развернулась. Мисс Джеймсон схватила Пита за рукав.

— Значит, не возражаешь, если я заберу Пита? — не унималась она.

— Если он не возражает, то и я тоже, — повторила племянница. Она зашагала прочь. — Спокойной ночи.

— Это дитя следует наказать, — злобно сказала мисс Джеймсон. Ее рука скользнула под локоть Пита. — Идем, Пит.

***

Племянница чесала голень босой ступней, прислушиваясь к шагам, удаляющимся в сторону огней и дурацких ритмов зациклившейся виктролы. Стараясь унять зуд, она ритмично водила ступней по голени — то вверх, то вниз, вглядываясь в воду, над которой луна уже распростерла свою бескостную мертвенно-бледную руку. Ее ступня остановилась, и какое-то время она стояла неподвижно. Затем встала на одну ногу и подняла другую. Под пальцами образовалась небольшая, слегка зудящая припухлость.

— Чтоб меня, — шепнула она, — они снова нас нашли. Но делать нечего. Остается только ждать, когда прибудет тягач и подберет наши обглоданные кости, — добавила она громко.

Прошла вдоль палубы. У лестницы снова остановилась.

Это был Дэвид. Он стоял у ограждения. Попав в полосу лунного света, пересекавшую мрачную линию берега, его рубашка полностью обесцветилась. Она подошла к нему, неслышно ступая босыми ногами.

— Привет, Дэвид, — сказала она чуть слышно и пристроилась рядом, опустив локти на ограждение рядом с его локтями. Подобно ему ссутулилась и скрестила ноги. — Будь мы сейчас на нашей горе, какая эта была бы чудесная ночь. Мы бы смотрели на озеро, на окутанные светом крошечные лодки, правда? В это самое время следующим летом все так и будет, да? Мы еще много где побываем — везде, где ты плавал. Ты столько всего повидал, да? Я тоже много чего повидаю. Она бросила взгляд в темноту, разглядывая пребывающую в вечном движении воду. Вода никогда не застывала, не была одинаковой. Лунный свет, нечаянно попавший в ее объятия, распадался на крошечные серебряные крылья, они то падали, то поднимались, постоянно меняя обличие.

— Вот бы нырнуть туда, — сказала она, — искупаться в лунном свете. Ты ведь не забудешь про утро, да?

— Нет, — сказал он, разглядывая ее скрещенные тонкие руки и короткий ежик волос.

— А знаешь, — она перевела на него взгляд, — пожалуй, поплывем ночью.

— Сейчас?

— Нет. Пусть луна сначала поднимется. Тетя Пэт меня все равно не отпустит. Поплывем ближе к двенадцати, когда все улягутся. Что скажешь?

Он посмотрел на нее, посмотрел так странно, что заставило ее резко огрызнуться:

— В чем проблема?

— Ни в чем, — ответил он наконец.

— Ладно, тогда встретимся около двенадцати. Я возьму купальный костюм Гаса. Только не забудь.

— Нет, — повторил он.

Она дошла до лестницы и обернулась. Он продолжал на нее смотреть все тем же странным взглядом. Но она не стала ломать над этим голову.

10 часов

Каюта была в полном распоряжении Дженни. Миссис… та, чье имя невозможно запомнить, все еще была на палубе. Она слышала их разговор. Откуда-то доносился смех мистера Фэйрчайльда, хотя, когда она уходила, его наверху не было. Прямо над головой приглушенно гнусавила виктрола и топали чьи-то ноги. Все еще танцуют. Может, стоит вернуться? Она сидела, сжимая в руках зеркальце, и пристально вглядывалась в свое отражение. Оно успокаивало, напоминая ей, что по меньшей мере у нее есть одна ночь, когда не нужно танцевать. Тебе предстоит танцевать еще столько ночей, ты должна танцевать. «Может, завтра?» — говорило отражение. «Но я не обязана танцевать завтра», — подумала она, вглядываясь в зеркало. Она застыла на месте. Рядом звучал жалобный писк, с каждой секундой становился тоньше и пронзительнее, пока не достиг блаженного исступления. В отражении она видела, как он укусил ее, оставив на шее маленькое серое пятнышко. Она яростно хлопнула. Он ускользнул от нее с грацией утомленного профессионала и, попав под прямое освещение, завис перед ней мутным пятном.

«Господи, зачем тебе понадобилось ехать в Мандевиль?» — подумала она. Мелькнули ладони, издав аккуратный чмокающий хлопок. Дженни с отвращением рассматривала свою руку. «Как в них помещается столько крови? — думала она, вытирая ладонь о заднюю сторону чулок. — В таком крошечном тельце. Надеюсь, это последний». Скорее всего, последний, ведь стало наконец тихо — ничего не слышно, кроме тихого шуршащего плеска воды и далекого тревожного предположения, что от монотонного топота над головой, треснуло латунное перекрытие. «Все еще танцуют. Тебе вовсе не обязательно танцевать», — подумала Дженни, зевая в зеркало и с интересом изучая розовый, будто бесконечный, изгиб своей шеи. В этот момент распахнулась дверь и Патриция вошла в комнату. Она носила плащ поверх пижамы, и Дженни увидела, как отразилось ее лицо в зеркале.

— Здравствуй, — сказала она.

— Здравствуй, — ответила племянница. — Я думала, ты наверху, cкачешь там с ними.

— О боже, — сказала Дженни, — совсем не обязательно танцевать всю жизнь, правда? Не похоже, чтобы ты тоже там была.

Племянница сунула руки в карманы плаща и оглядела крошечную комнату.

— Ты не закрываешь окно, когда раздеваешься? — спросила племянница, — прямо нараспашку…

Дженни положила зеркальце.

— Окно? Не думаю, что там кто-то есть в столь поздний час.

Племянница подошла к иллюминатору и увидела бледное небо, разделенное мрачной суровостью воды. Луна распростерла на нее свою серебряную руку, проложив тропинку из серебра. Внутри нее вода ожила, затрепетала в непрерывном движении и больше не казалась такой суровой.

— Думаю, нет, — пробубнила она. — Единственный человек, способный ходить по воде, уже мертв. Какая из них твоя? Племянница сбросила плащ и развернулась к койкам. Ее пижамные брюки были обмотаны вокруг талии потрепанным мужским галстуком.

— Какая? — рассеянно пролепетала Дженни. — Эта, — неуверенно ответила она, разворачиваясь всем телом, чтобы рассмотреть сзади свою ногу. Затем подняла голову. — Это не моя. Эта койка миссис как-там-ее, ты меня поняла.

— Ну, какая разница, — племянница легла на нее, распластавшись, раскинув ноги и руки. — Дай сигарету. У тебя есть?

— У меня нет. Я не курю.

Нога Дженни осталась удовлетворена, и она развернулась.

— Не куришь? Почему?

— Не знаю, — ответила Дженни. — Просто не курю.

— Посмотри, может, у Евы есть, — племянница подняла голову. — Давай же, поройся в ее вещах, она не станет возражать.

Дженни искала сигареты по-блондинистому мягко и тщетно.

— У Пита есть, — заметила она через некоторое время. — Он купил двадцать пачек перед самым отплытием и все взял на борт.

— Двадцать пачек? Господь всемогущий! Куда, он думает, мы плывем? Наверное, испугался кораблекрушения или чего-то еще.

— Наверное.

— Чтоб меня! — сказала племянница. — Это все, что он с собой взял? Только сигареты? А ты что взяла?

— Я взяла расческу, — Дженни ухватилась за подол своего грязного платьица, снимая его через голову, ее голос сделался глуше, — и губную помаду.

Она тряхнула золотыми безжизненными волосами, позволив платью упасть на пол.

— Они есть у Пита, — повторила она и пнула платье ногой, забросив его под туалетный столик.

— Я знаю, — отозвалась племянница. — И у мистера Фэйрчайльда они есть, и у стюарда, если их не позаимствовал Марк Фрост. Еще я видела, как курил капитан. Но мне от этого ни тепло, ни холодно.

— Да, — кротко согласилась Дженни.

Нижнее белье на ней было насыщенно розовым. От плеч до колен она была увешана разными тесемочками и кружевами. Ослабила кое-какие из них, высвободилась — прелестно и жизнерадостно — затем бросила под стол так же, как платье.

— Ты ведь уберешь их оттуда, правда? — спросила племянница. — Почему бы не повесить на стул?

— Миссис. Миссис Уайсмэн вешает одежду на стул.

— Ну, ты пришла первая: почему бы тебе его не занять? Или повесить на крюки, что за дверью?

— Крюки? — Дженни взглянула на дверь. — О, думаю это удобно. Она сняла чулки и положила их на туалетный столик, затем опять взяла зеркало и расческу. Гребень прошел сквозь ее светлые мягкие волосы с легким шуршанием, будто коснулся шелка. Волосы Дженни, словно ангельский ореол, окаймляли ее божественное тело. В комнату проникали звуки: отдаленные ритмы виктролы, размеренные шаги, всплески воды.

— У тебя странная фигура, — сказала племянница, тихонько за ней наблюдая.

— Странная? — повторила Дженни, взглянув на нее с мягкой воинственностью. — Не страннее твоей, по крайней мере, мои ноги не похожи на птичьи.

— Мои тоже, — самодовольно ответила вторая, распластавшись на спине. — У тебя нормальные ноги. Я хотела сказать, твои ноги слегка толстоваты в середине, слишком крупные, если смотреть сзади.

— И что с того? Я их не выбирала.

— Ну, разумеется, если тебя это устраивает, то все в порядке.

Дженни слегка приподняла бедро и посмотрела на него через плечо, затем повернулась боком и молча потянула зеркало. Она приободрилась и произнесла:

— Конечно, все в порядке. Надеюсь, что когда-нибудь стану крупнее и спереди.

— Я тоже — когда придет время. А зачем они тебе?

— Боже, — сказала Дженни, — я хочу иметь целую кучу, я вообще считаю их довольно симпатичными, а ты разве нет? Смолкли гнусавые мелодичные звуки виктролы, и размеренные шаги заглушили всплески воды. Тусклый недостаточный свет затерялся в потолке. Дженни и племянница сошлись на том, что они весьма симпатичные и розовые. Дженни явно готовилась ко сну и другая сказала:

— Ты разве не наденешь пижаму?

— Я не стану надевать то, что дала миссис-как-то-там, — ответила Дженни. — Ты обещала одолжить мне одежду, но так и не одолжила. Если бы мое пребывание здесь зависело от тебя, я бы уже была за десять миль отсюда, пытаясь доплыть домой.

— Да, пожалуй. Впрочем, какая разница, в чем спать, да? Погаси свет.

Свет радостно последовал за Дженни и ускользнул прочь, спрятавшись за ее фигурой, покорно потянувшейся к выключателю за дверью. Племянница распласталась на спине, уставившись в ярко освещенную круглую сферу. Ангельская нагота Дженни не попала в ее поле зрения. Внезапно перед ней возникло нечто со смутными очертаниями смутного отверстия в самом его центре, а за пределами отверстия бледнело небо и поглотившая его луна.

Босые ноги Дженни еще немного прошуршали на голом полу, после чего она мягко задышала и ее рука возникла из темноты. Племянница отвернулась к стене. Круглое отверстие в центре тьмы было едва различимо, затем отчетливо проявилось. Дженни дышала мягко, по-блондинистому сосредоточенно, осторожно забралась в кровать и все же слегка ударилась головой.

— Ой! — воскликнула она с кротким удивлением.

Кровать издала монотонный вздох, скрипнула и отверстие в иллюминаторе снова исчезло. Койка снова сделалась бесшумной и Дженни вздохнула, издав мягкий, взрывной звук. Затем еще раз повернулась и другая сказала:

— Можешь не вертеться? — и толкнула локтем бескостную обнаженную развязную Дженни.

— Мне неудобно, — ответила Дженни без злобы.

— Так улягся уже и хватит дергаться.

Дженни расслабилась.

— Теперь удобно, — сказала она наконец.

Она снова вздохнула, глубоко зевнув.

Прямо над головой глухо и монотонно топтались ноги. Снаружи в бледной темноте плескалась вода, то и дело ударяясь о фюзеляж яхты. Из тесной каюты постепенно уходил зной. Стоило погасить свет и зной уверенно начал испаряться. Вокруг ни единого звука, только их дыхание, и больше ничего.

— Я его убила. Надеюсь, этот был последний, — пролепетала Дженни.

— Господи, да, — согласилась племянница. — С меня и людей достаточно на этой нудной вечеринке. Представь, ты плывешь на судне, а тебя окружает целое полчище мистеров Талиаферро.

— А который из них он?

— Ты разве его не помнишь? Но ты должна его помнить. Тот коротышка со странным говорком, он еще постоянно тебя лапает — обходительный до жути. Не представляю, как можно забыть человека с его манерами.

— Ах да, — сказала Дженни, припоминая.

— Слушай, Дженни, а что не так с Питом?

Дженни застыла на мгновение. Затем простодушно спросила:

— А что с ним? Он злится на тебя из-за мистера Талиаферро, да? Думаю, с Питом все хорошо.

— Умеешь ты бередить сердца мужчин, да? — спросила другая с любопытством.

— Но ведь все так делают, — защищалась Дженни.

— Вздор! — резко ответила племянница. — Вздор, тебе просто нравится, когда тебя трогают. Вот в чем все дело. Я права?

— Ну, я не против, — ответила Дженни. — Я вроде как даже привыкла, — объяснила она.

Племянница шумно задышала и легонько фыркнула, и Дженни повторила:

— Но ведь все так делают!

— Такая милая розовая чушь, — сказала племянница, скорчив гримасу отвращения в темноте. — Эх вы, женщины! Вот и Дороти Джеймсон думает так же, могу поспорить. Ты с ней поосторожнее, мне кажется, она пытается увести у тебя Пита.

— О, с Питом все хорошо, — безмятежно повторила Дженни.

Она снова улеглась неподвижно. Снаружи смутно доносился прохладный звук воды. Голос Дженни неожиданно зазвучал доверительно:

— Слушай, а ты не знаешь, что ей нужно от Пита?

— Нет, а что? — быстро спросила племянница.

— Ну, что она из себя представляет? Ты ее хорошо знаешь? Что ей нужно от Пита? — настойчиво повторила собеседница.

Дженни замолчала, затем выдала со строгим осуждением:

— Она хочет, чтобы Пит позволил ей себя нарисовать.

— Да? Ну и что с того?

— Только и всего, она хочет нарисовать его портрет.

— Ну, полагаю, для нее это способ заполучить любовника. А что тебя смущает?

— С Питом такое не сработает, Пит к такому не привык, — строго ответила Дженни.

— Я не осуждаю его за нежелание тратить на это время, но почему вас с Питом это так удивляет? Не думает ли он, что может отравиться свинцом, только лишь позируя для собственного портрета?

— Ну, может, такие люди, как вы, не видите в этом ничего предосудительного, но Пит ни за что не разденется догола перед незнакомыми женщинами. Он к такому не привык.

— О, — заметила племянница. Потом добавила: — Значит, она собирается рисовать его в таком виде?

— Но ведь они все так делают, разве нет? Рисуют с обнаженной натуры.

— Господь всемогущий, неужели ты никогда не видела портреты одетых людей? С чего ты вообще это взяла? В фильме подглядела?

Дженни не ответила. Потом вдруг выпалила:

— Между прочим, одетыми они рисуют только старух, майоров или вроде того. В общем, я думала…

— Думала что?

— Ничего, — ответила Дженни.

— Пусть Пит выбросит это из головы. Скорее всего, она решила написать самый обычный портрет, соблюдающий все приличия, который никак не потревожит его скромность. Завтра я ему скажу.

— Ничего, — быстро сказала Дженни. — Я сама скажу, не беспокойся об этом.

— Ладно. Дело твое… Сигарету бы сейчас.

Какое-то время они лежали молча. Снаружи у фюзеляжа шуршала вода. Виктрола ненадолго притихла и наверху больше не танцевали. Дженни повернулась набок, разглядывая очертания соседки в темноте.

— Слушай, — спросила она, — а что мастерит твой брат?

— Гас? Почему бы тебе самой у него не спросить?

— Я спросила, только…

— Что?

— Только он не ответил. По крайней мере, я не помню.

— Что он ответил?

Дженни ненадолго задумалась.

— Он поцеловал меня. Прежде чем что-то сказать. Потом погладил по спине и попросил подойди позже, сказал, что кого-то ждет или вроде того.

— Чтоб меня, — пробормотала племянница. Потом резко добавила: — Слушай сюда, оставь Джоша в покое, поняла? Неужели тебе мало Пита и мистера Талиаферро, теперь еще и к детям пристаешь?

— Я не пристаю ни к каким детям.

— Пожалуйста, не надо. Просто оставь Джоша в покое, — она подняла локоть, ограждаясь от Дженни. — Подвинься немного. Боже, женщина. Это же в конце концов неприлично. Не могла бы ты отодвинуться на свою сторону хоть немного?

Дженни перевернулась на спину и обе затихли, лежа в темноте.

— Слушай, — вскоре отозвалась Дженни. — Этот мистер… этот вежливый мужчина…

— Талиаферро, — быстро сказала другая.

— Талиаферро. Как думаешь, у него есть машина?

— Не знаю, сама у него спроси. Почему ты меня допрашиваешь? Откуда мне знать, кто что мастерит или кто что имеет?

— Я предпочитаю таксистов, — как ни в чем ни бывало продолжала Дженни. — Бывает, что у мужчины есть только машина и больше ничего. И они просто катают тебя на ней.

— Не знаю, — повторила племянница, затем вдруг добавила: — Слушай, а что ты ему сказала сегодня днем?

— О, — сказала Дженни.

Ее дыхание стало ровным и спокойным. Затем добавила:

— Я знала, что это была ты, за тем углом.

— Да. Так что ты ему сказала? Сможешь повторить? — Дженни повторила.

Племянница повторила за ней.

— А что это значит?

— Не знаю. Просто вдруг вспомнила. Не знаю, что это значит.

— Звучит неплохо, — сказала другая. — Но не сама же ты это придумала?

— Нет, один парень мне это сказал. Однажды мы заказали кофе в маркете. С нами была еще одна пара. Были я, Пит, моя подруга и ее парень. В тот день мы вернулись с Мандевиля: плавали на яхте, купались, танцевали. Тогда в Мандевиле утонул мужчина. Это случилось на глазах у Пита, моей подруги Тельмы и ее парня Роя. Я сама ничего не видела, поскольку меня с ними не было. День выдался слишком солнечный и я не пошла купаться. Мне кажется, блондинкам не стоит раздеваться под жарким солнцем, как ты считаешь?

— Почему? Так что насчет…

— А да, короче я не купалась там, где утонул мужчина. Пока я ждала их, ко мне подошел тот странный тип. Мы разговорились. Он вроде как слегка темнокожий.

— Негр?

— Нет. Он был белый, просто у него был такой жуткий загар и потрепанная одежда. Он не носил ни галстука, ни шляпы. И столько странного наговорил. Сказал, что у меня лучшее в мире пищеварение. Сказал, что порванные бретельки моего платья способны уничтожить страну. Сказал, что он лжец по профессии и заработал на этом кучу денег. Достаточно, чтобы купить форд, осталось только получить эти деньги. Мне показалось, он сумасшедший, не опасный — просто сумасшедший.

Племянница молчала. Затем задумчиво произнесла:

— Глядя на тебя, складывается ощущение, будто тебя кормят одним хлебом и молоком, а на закате укладывают спать… А как его звали, он тебе не сказал? — неожиданно спросила она.

— Да, его звали, — Дженни задумалась на мгновение. — Я запомнила, потому что он показался мне очень странным. Его звали Уолкер или Фостер, вроде того.

— Уолкер или Фостер? Так как же на самом деле?

— Должно быть Фостер. Я помню, что его имя начинается на «Ф», как второе имя моей подруги — Фрэнсис. Тельма Фрэнсис, я, конечно, зову ее только первым именем. Но вряд ли его звали Фостер, потому что…

— Значит, ты не запомнила.

— Нет, запомнила. Подожди. А да, вспомнила — его звали Фолкнер.

— Фолкнер? — племянница тоже задумалась. — Никогда о нем не слышала, — наконец отрезала она. — Это он научил тебя тому выражению?

— Нет, это случилось позже, по возвращении в Новый Орлеан. Тот сумасшедший плыл с нами на яхте. Мы с Тельмой были внизу, приводили себя в порядок, а он в это время разговорился с Питом и Роем. Танцевал с Тельмой, но не со мной. Сказал, что якобы плохо танцует и ему приходится постоянно концентрироваться на музыке, следить за ритмом. Сказал, что может танцевать с Роем и Тельмой, и даже с Питом, а со мной не может. Ну, не безумец ли, как ты считаешь?

— Мне кажется безумным все, что ты рассказала. А что насчет того выражения?

— А да. Ну, мы зашли в маркет. Там было полно народу — разгар воскресного вечера. Там мы встретили тех парней. Один был этаким модником, и я на него вроде как засмотрелась. Пит задержался, чтобы купить сигарет, а мы с Тельмой и Роем затерялись в толпе и пили кофе. Именно тогда я вроде как засмотрелась на того симпатягу.

— Да, ты вроде как на него засмотрелась, продолжай.

— Ладно. Этот симпатяга смешался с толпой, подошел ко мне сзади и заговорил. Между мной и Роем сидел какой-то мужчина, парень показал на него и спросил:

— Он с тобой? Я сказала, что нет, что понятия не имею, кто это. Тогда он сказал, как насчет того, чтобы прогуляться с ним — его машина припаркована внизу. У брата Пита полно машин, и одна точно такая же как у Пита… и потом… а да, я спросила, куда мы поедем, поскольку мой старик не любит, когда я гуляю с незнакомцами, тот парень сказал, что вовсе не незнакомец, здесь каждый назовет его имя, он назвал его, но я забыла. Я сказала, почему бы ему не спросить разрешения у Пита. И он сказал, кто такой Пит? Рядом с нами стоял один здоровяк — крепкий, как портовый грузчик, все время на меня смотрел. Он разглядывал меня целую минуту, и я не сомневалась, что скоро он опять на меня уставится. Ну, я и заявила тому парню, что он и есть Пит, и как только здоровяк ненадолго отвернулся, парень выдал эту самую фразу. А когда он снова на меня посмотрел, парень тут же испарился. Тогда я подошла к Тельме и Рою. Потом вернулся Пит. Вот так и узнала эту фразу.

— Ну, звучит довольно неплохо, слушай, а ты позволишь мне иногда ее использовать?

— Хорошо, — сказала Дженни, — пользуйся. Слушай, а что ты все время говоришь своей тете, что-то вроде «у тебя паранойя» или типа того?

Племянница рассказала.

— Это тоже неплохо звучит, — великодушно отметила Дженни.

— Правда? Тогда сделаем вот что: ты разрешишь мне пользоваться твоим, а я тебе своим, согласна?

— Хорошо, — снова согласилась Дженни. — Договорились.

В бледной темноте, издавая непрерывные шорохи, плескалась вода. Свод низкого потолка, нависавший прямо над койкой, создавал легкое ощущение угнетенности, однако сравнительно большое пространство каюты и сгустившаяся в ней тьма со смутным отверстием посередине вскоре рассеяла это ощущение. Луна поднялась выше, и нижний изгиб медной рамы иллюминатора засеребрился тонким серпом, словно молодой месяц.

— Дженни? — вдруг сказала она, — ты девственница?

— Конечно! — выпалила испуганная Дженни, на мгновение застыв в легком удивлении. — То есть, — сказала она, — я — да. То есть да, конечно, я девственница.

Она застыла в сонной задумчивости, изумлении, затем она напряглась и вялости как ни бывало.

— Слушай…

— Ну, — рассудительно согласилась племянница, — будь я на твоем месте, ответила бы то же самое.

— Слушай, — потребовала Дженни, окончательно рассердившись, — почему ты об этом спрашиваешь?

— Просто стало интересно, что ты ответишь. Вообще кому какое дело до твоей девственности. Я знаю кучу девчонок, которые утверждают, что потеряли невинность. Не думаю, что все они врут.

— Может, для кого-то и нет разницы, — решительно возразила Дженни. — Но я этого не одобряю. Мне кажется, девушка теряет мужское уважение, если лаж… лож… — в общем, я этого не одобряю. И не думаю, что ты вправе задавать мне такие вопросы.

— Господь всемогущий, говоришь прямо как герл-скаут или типа того. Неужели Пит тебя ни к чему такому не склонял?

— Слушай, зачем ты задаешь мне такие вопросы?

— Мне просто интересно, что ты ответишь. Не стоит из-за этого рвать на себе волосы. Дженни, тебя так легко шокировать, — сказала племянница.

— Такие слова любого могут шокировать. Если тебя так интересуют ответы на подобные вопросы, почему бы не задать их самой себе? Тебя кто-нибудь спрашивал?

— Насколько мне известно, нет, но я бы…

— Ну, так как?

Мгновение племянница лежала неподвижно:

— Так как что?

— Ты девственница?

— Господи, конечно, я девственница, — огрызнулась она и приподнялась на локтях. — Я к тому что…

— Ну, на твоем месте я бы тоже так сказала, — с тихой злобой ответила Дженни из темноты.

Племянница возвышалась над Дженни, опираясь на крепкие локти:

— Короче, какое дело… просто ты слишком быстро спросила, — затараторила она, — у меня даже времени не было, чтобы подумать.

— У меня тоже. Ты спросила меня еще быстрее.

— Но это совсем другое. Мы говорили о твоей невинности, а о моей даже не заикались. Ты меня слишком быстро спросила и вынудила так ответить. Это нечестно.

— Ну, я тоже была вынуждена так ответить, и это было нечестно.

— Нет, это совсем другое дело. Я не могла сказать «нет» так быстро.

— Ну, хорошо, теперь, когда ты готова, я тебя снова спрошу. Ты девственница? — Какое-то время племянница лежала молча. — Ты действительно хочешь знать?

— Да.

Племянница снова притихла. Спустя какое-то время сказала:

— Черт, — потом добавила. — Да, конечно, я девственница. Какой смысл врать.

— Вот и я так думаю, — самодовольно согласилась Дженни и безмятежно притихла в темноте.

Ее собеседница выждала момент, затем резко сказала:

— Ну, а как насчет тебя?

— Разумеется, я девственница.

— Нет, я серьезно, ты в самом деле девственница?

— Разумеется, — повторила Дженни.

— Так нечестно, — обвинила ее племянница, — я ведь тебе призналась.

— Так ведь и я призналась.

— Честно, ты клянешься?

— Клянусь, — с готовностью и ужасающей безмятежностью ответила Дженни.

— Черт, — сказала племянница и тоненько фыркнула.

Они лежали на койке бок о бок и молчали. На палубе тоже было тихо, разве что запоздалый призрак синкопы никак не желал уходить вместе с вторящим ему глухим постукиванием не знающих усталости ног. Дженни с удовольствием пошевелила свободными от туфель пальцами. Затем сказала:

— Ты злишься, да? — ответа не последовало. — У тебя тоже хорошая фигура, — примирительно сказала Дженни. — Думаю, у тебя прелестная точеная фигурка.

Но ее собеседница не купилась на лесть. Дженни снова вздохнула своим непередаваемым молочно-медовым дыханием и сказала:

— Твой брат поступил в колледж, да? Я знаю некоторых студентов из Тулленийского университета. Как по мне, они очень даже милые. И одеваются не так, как Пит, скорее неряшливо… — она задумалась на мгновение. — Когда-то я носила значок с символикой братства, несколько дней. Твой брат тоже состоит в братстве, да?

— Гас? В одном из этих чмошных клубов? Нет, не думаю. Он поступил в Йель и отправится туда через месяц. И я еду с ним. Туда не берут всяких Томов, Диков, Гарри и подобных выскочек, и вообще первокурсников. Но Гас сможет доучиться до старшего курса, я уверена. Ни о каких братствах он даже не думает. Слышал бы он тебя сейчас, посмеялся бы.

— Надо же, я думала, не так важно, в каком клубе состоять. А что он выиграет от членства в том братстве, куда он так стремится вступить?

— Никто ничего не выигрывает, тупица. Ты просто вступаешь в братство.

Дженни призадумалась.

— И что, нужно заслужить право в нем состоять?

— Три года работы, при том что принимают далеко не всех.

— То есть мало того, что не каждый может вступить в это братство, так оно кроме крошечного значка ничего не дает? Господь всемогущий. Знаешь, что я ему завтра скажу, когда увижу? Скажу, чтобы он остыл и что у него… как там дальше?

— О, заткнись и двинься на свою сторону, — резко сказала племянница, поворачиваясь к ней спиной. — Ты ничего в этом не смыслишь.

— Ну, еще бы, — согласилась Дженни, перекатываясь на свою сторону. Они лежали спиной друг к другу, по-детски свернувшись калачиком. — Три года… Господь всемогущий.

***

Фэйрчайльд не вернулся. Она знала, что он не вернется, и нисколько не удивилась. В который раз все развлечение свелось к бесконечным карточным играм. Были миссис Уайсмэн, она сама, мистер Талиаферро и Марк. Вытянув шею, она заметила хрупкую серьезную напряженную фигуру мисс Джеймсон и безвкусно разодетого друга Дженни. Оба сидели на рубке и качали ногами. Луна поднялась выше, и соломенная шляпа Пита мутным безжалостным пятном отсвечивала над красным глазом его неизменной сигареты. И да, неподалеку вздыхал странный застенчивый лохматый мистер Гордон в своем вечном одиночестве. Она вновь ощутила укол совести за то, что бросила его. Остальные, кажется, наслаждаются круизом, несмотря на то, что постоянно докучают друг другу. Но что она могла для него сделать? Каждая попытка к нему подступиться оказывалась тщетной, он становился таким несговорчивым, таким беспокойным, всем своим видом показывая, что ему не по себе. Миссис Морье встала.

— Одну минутку, — объяснила она, — там мистер Гордон, гостеприимство, так сказать, обязывает. Вы могли бы сыграть в бубны,[11] пока я… нет, подождите, — она обратилась к Дороти со слащавой настойчивостью. — Вы не подмените меня ненадолго? Уверена, что молодой джентльмен не станет возражать.

Мисс Джеймсон тут же отреагировала.

— Мне жаль, — отозвалась она. — У меня болит голова, пожалуй, я не смогу.

— Идите, миссис Морье, — сказала миссис Уайсмэн. — Мы вас подождем, просто посидим, нам не привыкать.

— Да, — добавил мистер Талиаферро. — Мы понимаем.

Миссис Морье взглянула на Гордона, который все еще стоял, склонив над ограждением свою высокую фигуру.

— Я действительно должна, — снова объяснила она. — Как хорошо, что есть хоть кто-то, на кого я могу положиться.

— Да, конечно, — повторил мистер Талиаферро.

Когда она ушла миссис, Уайсмэн сказала:

— Давайте сыграем в покер на деньги. У меня еще осталось несколько долларов.

Она бесшумно к нему подошла. Он повернул к ней свое истощенное лицо и отвернулся.

— Как здесь тихо и спокойно, — невозмутимо начала она и, опираясь на ограждение, пристроилась рядом.

Внизу беспокойно плескалась сонная вода, а над ней уже порядком уставшая луна расправила свой павлиний хвост, будто шлейф, украшенный серебряными блестками. Лунное сияние коснулось мужского лица, сделав его впалым, истощенным, надменным, почти нечеловеческим. «Он же почти ничего не ест, — вдруг явственно ощутила она, — его лицо похоже на лик серебряного фавна. Но он так робок и упрям».

— Немногие из нас способны заглянуть внутрь себя, поразмыслить, поискать ответы, вы так не думаете? Я полагаю, каждому свое. Только умеющий создавать живет полной жизнью и при этом не нуждается в обществе. Только такие люди способны превратить свое одиночество в искусство. Вы так не считаете, мистер Гордон?

— Да, — коротко ответил он.

Под изгибом необъятной палубы, на котором он стоял, вырисовывалась сердцевина яхты: безупречный треугольник чистейшей белизны, чью поперечную балку хлестали волны, они разбивались и вспыхивали осколком лунного света, издавая беспрерывное, чуть слышное клокотание. Миссис Морье выразительно махнула рукой. Тлеющая искра лунного света зеленовато вспыхнула между ее кольцами.

— Остаться наедине с собой, быть независимым, самодостаточным. В этом мире столько горестей и несчастья, — она снова изумленно вздохнула. — Идти по жизни, ограждая себя от ее страстей, черпая вдохновение для своей работы, ах, мистер Гордон, как вы, должно быть, счастливы, вы, способные творить. Что до остальных, то лучшее, на что мы можем надеется, — что где-нибудь когда-нибудь как-нибудь сможем стать объектом этого вдохновения или, по меньшей мере, создать для него условия. Так или иначе, осознавать, что внес свою лепту в искусство, — это ли не самоцель? И не так важно, насколько скромна эта лепта или человек, ее вносящий. Скромная прислужница, мистер Гордон, она тоже играет свою роль в общей схеме бытия, она тоже привносит свое в этот мир, ступает по божьим тропам. И я очень надеюсь, что в этом круизе вы найдете для себя нечто такое, что компенсирует вам разлуку с вашей работой.

— Да, — снова сказал Гордон, уставившись на нее своим высокомерным, полным смятения взглядом.

«От этого человека определенно веет чем-то мистически опасным, — подумала она, ощутив пробежавший по телу странный холодок. — Он словно какой-то зверь или чудище». Ее собственный взгляд упорхнул, она неосознанно метнула его через плечо в сторону спасительной компании за карточным столом. Свисающие с рубки ноги Дороти и молодого человека Дженни покачивались невинно и ритмично. Она заметила, как Пит ловко выбросил сигарету в темную воду и та замерцала короткой вспышкой.

— Носить в себе целый мир, столько разных человеческих черт, жонглировать ими словно масками в кукольном шоу. Ах, мистер Гордон, вы, должно быть, так счастливы!

— Да, — повторил он, — самодостаточный, уединенный в городе собственного высокомерия и поселившийся в мраморной башне своего одиночества и гордости человек.

Она, словно звезда, взошла на его темные небеса, словно яркое пламя. Так горько, так ново. Где-то внутри него раздался жуткий смех, никто его не услышал. Вся его жизнь вдруг оскалилась, разразившись глумливым смехом. Он снова посмотрел на старушку, взял ее лицо и приблизил к лунному свету. Миссис Морье оторопела от страха, то был не испуг, а именно страх. Он был пассивным, страшным и тяжелым, как сон. «Мистер Гордон», — хотела шепнуть она, но не проронила ни звука.

— Я вас не трону, — сказал он сурово, разглядывая ее лицо, словно хирург. — Расскажите мне о ней, — приказал он. — Как вышло, что вы ей не мать? И не можете рассказать про ее зачатие, каково было вынашивать ее в своих чреслах?

— Мистер Гордон! — умоляюще прошептала она сухими губами, не проронив ни звука.

Его рука скользнула по ее лицу, изучая выпуклости на лбу, глазницы и выпирающий под плотью нос.

— Есть что-то в вашем лице, что-то, скрытое под этой маской глупости, — он продолжал говорить ледяным голосом и время словно застыло, отказываясь двигаться дальше. Он ущипнул дряблый участок кожи вокруг ее рта, провел пальцем по слабовыраженной носогубной линии. — Я полагаю, у вас тоже есть свои горести или как вы их называете?

— Мистер Гордон! — сказала она, наконец обнаружив собственный голос.

Он немедленно ее отпустил и теперь стоял и смотрел на нее с высоты своего роста, озаренный лунным светом, изможденный, худой, высокомерный. Она думала, что потеряет сознание, и лелеяла робкую надежду, что он приложит хоть какое-то усилие, чтобы подхватить ее, но понимала, что этого не случится. Но она не потеряла сознание. Луна распростерла над водой свою серебряную бескостную руку, а вода хлестала и хлестала по безупречному сонному корпусу «Навсикаи», издавая чуть слышные шорохи.

11 часов

Миссис Уайсмэн встала с места и, обернувшись, сказала:

— Знаете, что я сделаю, если это продлится хотя бы еще один вечер? Я попрошу Джулиуса поменяться со мной местами и отправлюсь пьянствовать вместе с Фэйрчайльдом и майором Эйрсом. А сейчас спокойной ночи всем и каждому.

— Вы разве не дождетесь Дороти? — спросил Марк Фрост.

Она взглянула на рубку.

— Нет, полагаю, Пит может сам о себе позаботиться, — ответила она и ушла.

Луна бросила глубокую тень на западный край палубы, возле мостика кто-то лежал на стуле. Она собиралась пройти мимо, но в последний момент притормозила.

— Миссис Морье? — сказала она, — а мы все гадаем, куда вы пропали. Так вы спали?

Миссис Морье опустила ноги не спеша, словно дряхлая старуха. Та, что помоложе, участливо над ней склонилась.

— Вам нехорошо, да?

— Что, уже пора спускаться? — миссис Морье, приободрившись, подняла голову. — Наша партия в бридж…

— Вы разнесли нас в пух и прах. Но могу я…

— Нет, нет, — быстро и слегка раздраженно возразила миссис Морье. — Ничего не случилось, я просто сидела и наслаждалась лунным светом.

— Мы думали, с вами мистер Гордон.

Миссис Морье поежилась.

— Эти ужасные люди, — она попыталась изобразить беспечность, — эти художники!

— И Гордон тоже? Я думала этот ярлык только у Даусона и Джулиуса.

— Гордон тоже, — повторила миссис Морье. Она встала. — Пойдем, думаю, уже пора спать.

Она снова поежилась, будто от холода. Ее тело дрожало, и она ничего не могла с этим поделать. Она прильнула к руке миссис Уайсмэн.

— Я немного устала, — призналась она. — Первые дни всегда бывает трудно, ведь так? И все же мы прекрасно проводим время, правда?

— Ужасающе прекрасно, — без иронии согласилась другая. — Но мы все устали. Я уверена, что завтра всем нам станет лучше.

Миссис Морье медленно и тяжело спускалась по лестнице. Другая поддерживала ее крепкой рукой. Открыв дверь каюты миссис Морье, она вошла и нащупала кнопку выключателя.

— Ну вот, не желаете чего-нибудь перед сном?

— Нет-нет, — миссис Морье поспешно отвела взгляд и прошла в комнату. Повернувшись спиной к собеседнице, она начала возиться у туалетного столика. — Спасибо, ничего не надо. Я быстро засну, всегда хорошо засыпаю на воде. Спокойной ночи.

Миссис Уайсмэн закрыла дверь. «Интересно, что произошло? — подумала она. — Что с ней случилось?» Она прошла по коридору к своей каюте. «Что произошло, с ней явно что-то не так», — повторила она, ухватившись за дверную ручку.

12 часов

Луна поднялась выше. Потрепанная и бескровная, старая и немного уставшая, осыпала она своим уставшим серебром яхту, воду и берег; и когда она появилась в купальном костюме, и яхта, и палуба, и вся арматура бесстрастно затихли, словно погрузившись в сон от взмаха посеребренных крыльев воды. Мгновение она задержалась в проходе, заметив, как над мотком веревки мелькнула белая рубашка. Он сидел вполоборота. На фоне обманчиво притихшей луны тоненько появилась ее поднятая рука, легкое движение — и ее беззвучные босые ноги на палубе.

— Привет, Дэвид, я вовремя, как и обещала. Где твой купальный костюм?

— Я не думал, что ты придешь, — сказал он, поднимая на нее глаза. — Я думал, ты просто так сказала.

— Почему нет? — спросила она. — Господь всемогущий, зачем бы я стала говорить, если бы не собиралась?

— Я не знаю. Просто подумал. Ты кажешься такой загорелой в лунном свете.

— Да, загар хороший, — согласилась она. — Где твой купальный костюм, почему ты его не надел?

— Ты сказала, что принесешь его мне.

Она пристально вгляделась в его лицо.

— Точно, я обещала. Забыла. Подожди, я ведь могу разбудить Джоша и взять его. Это недолго, подожди здесь.

Он остановил ее.

— Все в порядке. Сегодня об этом не беспокойся. Достану в другой раз.

— Нет, я его достану, я не хочу плавать одна. Подожди.

— Нет, неважно, я буду грести, пока ты плаваешь.

— Слушай, ты ведь все еще не веришь, что я серьезно, правда? — она рассматривала его с любопытством. — Ладно, тогда поплыву одна. Ты все равно будешь сидеть в лодке и грести. Пошли. Он взял весла, они спустились в лодку и отчалили. — И все же жаль, что у тебя нет купального костюма, — повторила она, сидя на корме. — Может, что-то из одежды подойдет? Смотри, я отвернусь, а ты разденешься и прыгнешь, как тебе такой вариант?

— Думаю, нет, — с тревогой ответил он, — лучше не стоит.

— Черт, я так не хотела плыть одна. Одной не интересно. Тогда скидывай свою рубашку и штаны, поплывешь в нижнем белье, это почти как купальный костюм. Я вчера плавала в белье Джоша.

— Я буду грести, пока ты плаваешь, — повторил он.

Дэвид уверенно оттолкнулся и поплыл по лунной беспокойной воде. Крошечные волны легко хлестали днище лодки, они падали, затем поднимались. Позади стояла яхта, бесстрастная, как сон, на фоне мрачных деревьев.

— Какая чудесная ночь, — сказала племянница. — Кажется, будто владеешь миром.

Она легла на кормовую банку и распласталась на спине, опираясь пятками о борт. Дэвид ритмично тянул весла в такт луне и звездам, покачивающимся то вверх, то вниз над ее незатейливыми заостренными коленками — такое протяжное и успокаивающее движение, словно шелест большого дерева на ветру.

— Как далеко ты думаешь заплыть? — вдруг сказал он.

— Мне все равно, — ответила она, уставившись в небо.

Он продолжал грести, уключины ритмично и глухо стучали. Она перевернулась на живот и поводила рукой по воде. Руку облепили крошечные пузырьки, в чьих внутренностях полыхало серебряное пламя, они нехотя раскололись, медленно скатились на поверхность воды и исчезли. Днище лодки хлестала мелкая небрежная рябь. Ее пылающие лунные пузырьки радостно накатывали и ускользали вниз. Она свесила ноги за борт и болтала ими, лежа на корме. Он натянул весла и толкнул несколько раз.

— Я не могу грести, пока ты так висишь, — сказал он.

Обе ее руки исчезли за бортом, а за ними и темная макушка. Но стоило ему резко развернуть лодку, как она приподнялась, затем показалась полностью, стряхивая с волос мелкие брызги серебряных капель. Луна быстро заскользила по чередующимся рукам, словно пыталась опередить веер серебряных брызг, который разлетелся во все стороны, ловко окропив все вокруг, после чего полностью испарился.

— Ух ты! — сказала она.

Ее голос стал ниже под стать шуму воды. Он звучал негромко, но отчетливо, и слегка бурлил:

— Это потрясающе — такая теплынь. Ты бы окунулся. Ее голова снова исчезла.

Он заметил, как исчезают ее серповидные ноги и серебряные лучи разлетаются из летящей макушки. Она подплыла к лодке:

— Давай, Дэвид, — настаивала она. — Скинь рубашку и брюки и прыгай. Я отплыву и подожду тебя. Давай же! — скомандовала она.

Он снял верхнюю одежду, присев на дно лодки, затем быстро и сдержанно скользнул в воду.

— Разве не потрясающе? — сказала она ему. — Давай, поплыли дальше.

— Не стоит отплывать далеко от лодки, — осмотрительно сказал он. — У нас ведь нет якоря.

— Мы ее поймаем. Я не заплыву далеко. Давай же, поплыли к ней. Я тебя обгоню.

Он поплыл в сторону ожидающей его темной макушки:

— Спорим, я обгоню тебя? — воскликнула она с вызовом. — Готов? Раз. Два. Три — вперед!

И она обогнала его, неуловимым движением проскользнув вперед, в сторону лодки, забралась внутрь и стояла, подставив свое тело мягкому серебру лунного света.

— А теперь поплыли наперегонки, — бросила вызов она.

Дэвид цеплялся за борт, оставаясь по шею в воде. Она дождалась, пока он заберется в лодку.

— Ты умеешь нырять, правда?

Он лишь молча смотрел на нее, крепко вцепившись за край лодки.

— Ну же, Дэвид, — вспылила она, — ты что, стесняешься? Я не собираюсь на тебя пялиться, если не хочешь.

Он забрался в лодку, стыдливо повернувшись к ней спиной. На нем было весьма забавное белье, но даже оно не могло придать его стройной великолепной фигуре ни грамма нелепости.

— Не пойму, чего ты стыдишься. У тебя прекрасное телосложение, — сказала она ему. — Ты высокий и крепкий. Готов? Один, два, три, вперед!

Скоро она пожелала перевернуться на спину и восстановить дыхание, а он тем временем балансировал рядом. Вода накатывала с разных сторон, обнимая ее волосы и лицо крошечными ручонками, она лежала под ласковой убывающей луной и глубоко дышала, закрыв глаза.

— Я подержу тебя, — предложил он, подставляя руку под небольшой участок ее спины.

— Конечно, — сказала она, не шевелясь. — А это сложно? Можно я проверю, смогу ли удержать тебя? Это вода отличается от морской, в море ты при всем желании не утонешь. Она встала, и ноги ушли под воду, и он послушно лег на спину. — Я ведь смогу удержать тебя, правда? Слушай, а ты бы смог вытащить человека из воды, как это делают спасатели?

— Вряд ли, — признался он.

И она снова перевернулась на спину, он показал ей, как нужно поддерживать. Затем ей необходимо было попробовать самой и, окутанный дурным предчувствием, он смиренно подчинился. Ее крепкая молодая рука схватила его за горло, будто пыталась придушить. Зажав его трахею, она яростно подалась вперед и замолотила ногами. Он дергал руками, пытаясь убрать удушающий локоть, и его голова ушла под воду с открытым ртом. Он с трудом высвободился и всплыл на поверхность, хватая ртом воздух. Приблизилось ее встревоженное лицо, она попыталась оказать запоздалую поддержку.

— Прости, я не собиралась топить тебя.

— Все в порядке, — сказал он, кашляя и задыхаясь.

— Я все неправильно сделала, да? Как ты сейчас, в порядке? — она смотрела на него с беспокойством и протянула руки, стараясь поддержать.

— Я в порядке, — повторил он. — У тебя неправильная хватка, — объяснил он, балансируя в воде. — Ты обхватила меня за шею.

— Надо же, а я думала, что все правильно делаю. Сейчас у меня точно получится.

— Я думаю, стоит подождать и попрактиковаться на мелководье, — поспешно возразил он.

— Да… ну ладно, — согласилась она. — Думаю, я теперь поняла, как надо, и все же сперва стоит подучиться. Мне ужасно жаль, я едва не задушила тебя.

— Мне уже не больно, не обращай внимания.

— Но это была так глупо. В следующий раз я научусь.

— Главное, что ты теперь поняла, как надо. Все дело в неправильной хватке. Попробуй еще раз, посмотрим, что получится.

— Ты не против? — спросила она в радостном порыве. — Теперь я точно удержу тебя… нет, нет, а что если я снова тебя утоплю, лучше сперва научусь.

— Да нет же, не утопишь, — сказал он, — теперь ты знаешь, как надо. Я буду в порядке. Попробуй. Он лег на спину.

— Как здорово, Дэвид! — сказала она. Ее рука осторожно коснулась его груди, проскользнув под его противоположную руку. — Я правильно делаю? Тогда вперед.

Она держала его осторожно, стараясь действовать как можно точнее, а он тем временем ее подбадривал. Но плыли они очень медленно: казалось, что до лодки еще несколько миль, а ей требовалось столько усилий, чтобы просто держать голову над водой. Совсем скоро ее дыхание стало учащенным, она хватала ртом воздух и прикрывала его рукой, опасаясь наступающей воды, чьи настойчивые ладони закружились у ее лица. «Я это сделаю, сделаю», — сказала она себе, но все было гораздо сложнее, чем казалось вначале. Лодка то падала, то снова появлялась на фоне звездного неба, а вокруг пузырилась лунная вода. Нужно приложить больше усилий или сдаться, но в этом случае она утонет, не успев опомниться. Поддерживающая его рука онемела. Она поплыла быстрее, изменив хватку, и ее крепкий локоть снова удушающе надавил на его трахею. В этот раз он был готов и без лишних движений резко повернул голову, набрал побольше воздуха в легкие, закрыв рот и глаза. Вскоре она перестала плыть, и ее рука снова скользнула вниз, поддерживая его. Он выдохнул и, открыв глаза, заметил, как под небом качается борт лодки, то исчезая, то вновь появляясь над его головой.

— Я это сделала, — ахнула она, затем добавила запыхавшимся голосом: — У меня получилось. Ты в порядке? Я точно это сделала, Дэвид, я знала, что у меня получится, — она уцепилась за борт, положив голову на руки. — Я уж было подумала, когда пришлось изменить хватку, что снова делаю что-то не так. Но я справилась, правда?

Над пустынным миром, в котором они висели и бок о бок, цепляясь руками за борт, качался увядающий лунный диск и холодные далекие звезды.

— Как же я выдохлась, — заметила она.

— Это очень тяжело, — согласился он, — поэтому нужно много практиковаться. Восстанавливай дыхание, а я тебя подержу, — он обхватил ее руками под водой.

— Ну, не настолько же, — запротестовала она, но постепенно, почувствовав его поддержку, слушая биение своего сердца под его ладонью, она позволила себе расслабиться. Склонила голову на руки, уцепившись за борт лодки; словно в темной комнате внезапно вспыхнули все лампы, так просто взяли и вспыхнули.

Это напомнило ему утро, когда он и еще несколько сезонных рабочих верхом на лошадях перевозили груз в Сан-Франциско, по дороге на них напали быки и пришлось идти пешком. Это случилось у самого берега, в воде было полно лодок, которые покачивались взад-вперед, закрепленные якорем, в наползающих и уходящих волнах он видел их отражения и отражения свайных причалов. Скоро из дымки, окутавшей город, появился рассвет, словно неуловимое звучание. В воду, где покачивались лодки, проникло много желтого и розового, а желтые полосы, окружившие сваи причалов, казалось, вырвались из самых глубин. Затем прилетели чайки, все в розово-желтом оперении, и косо закружились над водой. Он припомнил, что в городе была улица, сплошь заваленная мусором, но вскоре он прошел ее и оказался среди деревьев. Видимо, была весна, поскольку деревья не были абсолютно голыми, но и пышной листвы на них тоже не было. Между листьями сновал ветер, и он остановился, прислушиваясь к звукам музыки. Казалось, будто он только что проснулся и увидел, как исполненный музыкой ветер гуляет среди зеленых холмов, такой храбрый в девственной заре. Так просто.

Наконец она подняла голову.

— Может, теперь я смогу в нее забраться. Впрочем, тебе стоит меня подтолкнуть.

Его рука нащупала ее колено, скользнула вниз, и она встала на его ладонь. Он увидел, как в свете звезд поднимается ее плоское мальчишеское тело, и вот она уже в лодке склонилась над ним.

— Хватайся за меня! — сказала она, протягивая руки.

Но он не двинулся с места, лишь смотрел на нее снизу вверх, вцепившись в край лодки, словно пес, преисполненный бесконечной тоской.

***

Миссис Морье лежала в кровати в своей темной комнате. Прямо над койкой — иллюминатор, откуда косо просачивался длинный карандаш лунного света, он раскалывался, достигнув пола, и наполнял комнату холодным рассеянным сиянием. На стуле смутные очертания ее одежды: бесформенная будничная масса, такая уютная. Сверху буднично расположились ее интимные принадлежности: предметы ее туалета, ее маскировка, ее личный специфический аромат, с которым она выросла, настолько знакомый, что она и вовсе перестала его замечать.

Она лежала в кровати — ее кровати, специально для нее изготовленной, на борту нет места удобнее. Она была окружена безопасностью, просто утопала в ней, в самых удобных и нужных вещах. Над ней было полно надежных, вселяющих уверенность надстроек. Снаружи доносился слабый радостный звук, это маленькие язычки воды тараторили у самой яхты, хлестали ее по бокам. Этот островок безопасности — вот что должно было служить утешением, вознести ее над злопыхательствами этого мира, над всеми его печалями. А вокруг яхты пустота: вода и небо, тьма и тишина; потрепанная луна ни печальна, ни весела. Миссис Морье лежала в своей незатейливой кровати, в своей уютной каюте, сотрясаясь от долгого плача — вялой беззвучной истерики.

День третий

Утром они проснулись, окутанные безмолвным непроглядным туманом. Он невозмутимо стоял над водой, но вскоре рассеялся с первым порывом утреннего ветерка. Впрочем, над «Навсикаей» он обосновался вполне уверенно, если не навсегда, и обернул яхту своей мягкой серой шерстью, словно крупный бриллиант. Возможно, за этим туманом занимается первое утро времен, гремят фанфары, торжественно возвещая золотое цветение, а где-то далеко, застывшие во времени, все еще звучат голоса далеких богов, те самые слова, произнесенные в самое первое утро: «И свет хорош, да будет свет». Но тень была ближе, а еще нелепые догадки, и воздух, который можно пощупать: вот, что было на берегу. Из тумана испарялась вода, превращаясь в подобие темного металла и окружив «Навсикаю» железной непробиваемой броней. Яхта не двигалась и казалась крупным бриллиантом в туманной оправе.

5 часов

Из темноты на мостик вышла племянница, обнаженная и молчаливая, как привидение. Немного подождала, но вокруг было тихо, и она прошлась по палубе, затем вновь остановилась у ограждения, вдыхая порцию влажного мягкого тумана и ощущая, как он окутывает ее незамысловатое тело томной прохладой. Ее ноги и руки были столь загорелыми, что купальник казался ослепительно белым на обнаженном теле. Она забралась на ограждение. Внизу покачивалась лодка, приводя в движение темную застывшую воду. Вода зашевелилась, издавая слабые звуки. Она соскользнула с кормы и нырнула в туман.

Вода разошлась с маслянистым сопротивлением и вновь сомкнулась за ней, покрываясь мелкой рябью. Здесь, на уровне воды, она не видела ничего, кроме серой мглы, куда прорывались лишь настырные дряблые волны, они плескались, оставляя мимолетные прорехи между туманом и водой, но их снова заполнял туман, бесшумно, словно укрывал крыльями. Корпус яхты приобрел смутные очертания, проще было догадаться, что он там, пощупать его, нежели разглядеть. Она плыла медленно, описывая круги вокруг того места, где предположительно, он стоял.

Она плыла медленно, старясь не отклоняться в сторону, доверяясь собственным инстинктам. По приблизительным расчетам, она не могла уплыть далеко. Но на деле все могло оказаться совсем по-другому. На деле в этом ограниченно-безмерном пространстве, в этой туманности, не имеющей конца и края и центром которой являлась она сама, яхта могла быть где-угодно, в любом направлении от нее. Она остановилась, балансируя в воде, позволив крошечным языкам воды целовать ее лицо, орошая губы. «Она справа, — сказала она себе, — справа от меня». Страха не было, лишь легкий дискомфорт, досада. Чтобы убедить саму себя, она поплыла в том направлении. Туман не сгущался, но и не рассеивался.

Она снова балансировала в воде, и вода беззвучно лизнула ее лицо. «Чтоб тебя, дурная твоя башка», — шепнула она, и в этот момент из тумана вылезло нечто круглое и огромное и уставилось на нее мертвым немигающим глазом. Неожиданно в тумане прямо над ее головой раздался слабый звук. Через два гребка она нащупала корпус яхты, как доказательство. С чувством гордости и облегчения она проплыла вдоль корпуса, потом закружила у кормы. Заметила лодку и уцепилась за борт, стараясь перевести дыхание. С палубы снова раздался слабый звук, движение, и она крикнула в туман:

— Дэвид? — туман подобрал слово, легонько швырнул его к фюзеляжу, а когда оно отскочило, окончательно поглотил.

Но он услышал и завис над ней мутным пятном, стоя у ограждения, глядя в то место, где она держалась за лодку.

— Уйди, иначе я не смогу выйти, — сказала она. Он не двинулся с места, и она добавила: — На мне нет купального костюма. Отойди на минутку, Дэвид.

Но он не двигался. Он склонился над ограждением, взирая на нее с молчаливой всепоглощающей тоской, тогда она стремительно и просто скользнула в лодку, а он по-прежнему стоял, не сделав ни единого движения, чтобы помочь ее мрачному незатейливому телу незаметно проскользнуть на борт яхты.

— Через минуту, — сказала она через плечо, на палубе промелькнул ее кипельно-белый купальник, ловко увернувшись от взора его собачьих глаз. Туман без признаков рассеивания наполнился светом: рассвет неизбежно приближался, как великое торжество, неслышно трубят роскошные фанфары.

Ее минута оказалась тремя минутами. Она появилась в цветастом льняном платье, темные лохматые волосы все еще влажные, в руке туфли и чулки. Он застыл, вовсе не двигаясь.

— Ну, пора идти, — она взглянула на него с нетерпением. — Ты еще не готов?

Он шевельнулся, наконец взирая на нее со смиренной собачьей преданностью.

— Давай же! — сказала она резко. — Ты еще ничего собрал на завтрак? Да что с тобой, Дэвид? Выходи из своего транса. — Она снова оглядела его с серьезной беспристрастностью. — Ты не верил, что я это сделаю, правда? Все еще не можешь прийти в себя? Если хочешь все отменить, просто скажи.

Она подошла ближе, вглядываясь в его лицо, своими мрачными непроницаемыми глазами. Протянула руку:

— Дэвид?

Он медленно взял ее за руку, не сводя с нее глаз. Она схватила его руку и резко потрясла:

— Проснись, скажи, что не передумал, давай же, собери что-нибудь на завтрак и покончим с этим. Не торчать же нам тут весь день.

Он последовал за ней в камбуз, она включила свет и взяла плоскую коробку с беконом и буханку хлеба. Положила все на стол, затем снова начала рыться среди коробок, шкафчиков и полок.

— Ты взял спички? А нож? — спрашивала она через плечо. — А где апельсины? Возьмем апельсины, я люблю апельсины, а ты? — она повернула голову и посмотрела на него, в этот момент он дотронулся до ее рукава, так неуверенно, что она даже не почувствовала.

Она резко развернулась, положив апельсины, и обвила его руками. Так сильно крепко и несексуально, опустив его щеку для холодного влажного поцелуя. Она чувствовала беспорядочные удары его сердца на своей груди. Слышала, как оно пульсирует в темноте, так явственно, словно это ее собственное тело. Его руки потянулись к ней, он наклонил голову в поисках ее губ, но она быстро отстранила его без малейшего упрека.

— Нет, нет, не надо. Так все делают, — она вновь притянула его к своему жесткому телу, затем отпустила. — Пора идти, ты все взял? — она снова окинула взглядом полки, обнаружив маленькую корзину, полную листового салата, она вытряхнула листья и сложила в нее свои вещи. — Возьмешь мои туфли, они же войдут в твою сумку, да?

Она скомкала свои белые липкие чулки, засунула в туфли и отдала ему. Затем взяла корзину и выключила свет.

День, хоть и не торопился, но был уже не горами. Туман стоял по-прежнему плотный. Яхта просматривалась от носа до кормы, она сложила крылья, словно спящая чайка, вода плеснула на фюзеляж, издав протяжный вздох пробуждения. Береговая линия потемнела и приобрела более осязаемую туманность.

— Слушай, — заметила она, вдруг остановившись. — А как мы доберемся до берега? Я забыла. Мы же не хотим брать лодку.

— Поплывем, — предложил он.

Ее темные мокрые волосы опустились на его подбородок, и она погрузилась в серьезную задумчивость.

— А нельзя доплыть на лодке, а затем веревкой притянуть ее обратно к яхте?

— Да-да, конечно, можно.

— Тогда возьми веревку и привяжи лодку.

Когда он вернулся с мотком веревки, она уже ждала его в лодке с веслами наготове. С любопытством наблюдала, как он обмотал веревкой подпору и, прихватив оба конца, забрался в лодку, затем привязал один конец к рым-болту носовой части. Пока он отталкивался в сторону берега, ей пришла в голову мысль, и она начала разматывать канат. Вскоре они причалили, и она выскочила на берег, не выпуская его из рук.

— А что если веревка потянет лодку обратно и она затеряется, что будем делать? — спросила она.

— Я покажу, — ответил он, после чего под ее любопытным взором вооружился свободным концом веревки и привязал весла к уключинам, сверху зажав банками. — Думаю, это ее удержит. Кто-нибудь ее обязательно скоро увидит, — добавил он, готовясь толкнуть лодку в сторону яхты.

— Подожди минуту, — сказала она и, поглядев на тусклую затененную яхту, погрузилась в мрачные раздумья.

Взяла у него спички и, усевшись на борт, оторвала лоскут бумаги от коробки с беконом, после чего написала обгоревшим концом «Мы ушли», она подняла голову.

— Куда мы пойдем?

Он взглянул на нее, и она быстро добавила:

— Я имела в виду, в какой город? Мы должны добраться до какого-то города, прежде чем попадем в Новый Орлеан, хочу взять одежду и мои семнадцать долларов. Как называется город?

Выдержав паузу, он сказал:

— Я не знаю, я никогда…

— Понятно, ты ведь никогда раньше здесь не был, да? Ладно, ну а в какой же город направляются паромы? О нем еще Дженни постоянно твердила, а ты над ней потешался.

Она опять вгляделась в смутные очертания «Навсикаи», затем написала «Мандевиль».

— Вот как он называется — Мандевиль. А как отсюда добраться до Мандевиля?

Он не знал, и она добавила:

— Не важно, думаю, сами найдем.

Она подписала записку и положила его на кормовое сидение, придавив небольшим камнем.

— Теперь толкай, — приказала она, совсем скоро, скользнув по бесшумной воде, глухим эхом вернулись ее слова.

— Прощай, «Навсикая», — сказала она. — Подожди, — добавила она. — Я, пожалуй, надену туфли.

Он отдал ей босоножки, и она надела их, усевшись на узком пляже, предварительно вернув скомканные чулки.

— Подожди, — снова сказала она.

Затем забрала чулки и потрясла, натянула один из них на загорелую руку и вытащила мятый комок — деньги, которые она выудила, копаясь в вещах миссис Уайсмэн и мисс Джеймсон. Она протянула руку, и он помог ей встать на ноги.

— Лучше ты понеси деньги, — сказала она, отдавая ему их. — А теперь завтрак, — сказала она, сжимая его руку.

6 часов

Деревья, древние и грузные, широко и серо заросшие мхом. Возможно, их окружил туман, вклинился между ними, поселился рядом и пустил свои корни, начав свое неторопливое развитие. Кто знает, возможно, этот туман не что иное, как самое первое доисторическое утро начала времен. И нет такого вещества на земле, в коем бы ни было семени начала всего сущего, а эти огромные молчаливые деревья появились на свет слишком недавно и не познали чувство страха и изумления, они вынуждены влачить свою неповоротливую пуповину, связывающую их с ничем, берущую начало из миазматического чрева, сокрытого и ужасающего. Она прижалась к нему, неожиданно притихшая и покорная, дрожа, будто щенок под его уверенной рукой.

— Ух ты, — сказала она негромко.

Негромкий звук не исчез, хоть и едва не растворился в окружившей их серой влаге. Казалось, будто слово реагировало на каждое движение, будто в любой момент оно было готово взлететь и повторить себя в пространстве, где-то между небом и землей, словно вытряхнутый из хлопковой подкладки камешек. Он приобнял ее за плечи, но она тут же нырнула ему подмышку, спрятав лицо.

— Я проголодалась, — сказала она наконец негромким голосом. — Да, в этом все дело, — добавила она с большей уверенностью. — Я хочу что-нибудь съесть.

— Хочешь, чтобы я развел огонь? — спросил он лохматую макушку ее головы.

— Нет, нет, — ответила она, ухватившись за его руку. — К тому же озеро совсем рядом, кто-нибудь может увидеть. Нужно отойти подальше от берега. Она вцепилась в него, забравшись под руку. Лучше посидим здесь и подождем, когда рассеется туман. Обойдемся куском хлеба, — решила она. — Туман рассеется, и мы найдем дорогу. Идем, поищем какое-нибудь бревно.

Она потянула его за руку, и они уселись на сырую землю у подножия огромного дерева. Она начала рыться в корзине, отломила ломоть хлеба, отдала ему, затем себе небольшой кусочек. Потом опустилась еще ниже, опираясь на пятки, и вскоре ее спина уже покоилась рядом с его. Откусила немного хлеба и удовлетворенно вздохнула.

— Ну, вот. Разве тут не здорово? — она подняла на него серьезное жующее лицо. — Все кругом серое и пустынное. Снаружи вроде холодно, а внутри тепло, правда? Слушай, ты не ешь свой хлеб. Ешь свой хлеб, Дэвид. Я люблю хлеб, а ты? — она снова шевельнулась, ее тело сжалось, будто хотело прильнуть к нему еще сильней.

Туман уже начал рассеиваться, неохотно поддаваясь намеку на движение, столь слабому, что и ветром-то назвать сложно. Туман небрежно раскололся и превратился в кучку неповоротливых фантомов, готовых поглотить малейший звук, они качались и изгибались, словно призрачные обезьяны, прыгая с одного дерева на другое, рассекречивая мрачную патриархальность деревьев, а затем снова прикрывая ее от любопытных глаз. А где-то далеко, со стороны древних болот, доносился хриплый животный звук — это аллигатор поет свою серенаду.

— Чикаго, — пробубнила она. — Не думала, что мы так близко от дома.

Вскоре появилось солнце, она прилегла на него, развалившись всем телом, и довольно жевала свой хлеб.

7 часов

Они не нашли дорогу, зато им удалось уйти от озера на безопасное расстояние. Она обнаружила бабочку, размером превосходящую обе ее ладони. Бабочка прилипла к пятнышку света на стволе древнего дерева и махала своими влажными прелестными крыльями, словно ремесленник, из-под чьих умелых рук вдруг появляется хрупкое стекло или шелковая пряжа. Пока он разводил огонь, затратив на это немало усилий, что не удивительно, ведь никто из них не догадался взять топорик. Она тем временем остановилась у черного ручейка, легонько подгонявшего толстую неуклюжую змею. Прилетела огромная яркая птица, испустив на нее череду ругательств и проклятий. Змея проигнорировала ее и тяжело шлепнулась в сгустившуюся воду. Затем, оглядевшись, она заметила тонкий язычок пламени, прорвавший пугающую сумрачность, царившую среди деревьев.

Они снова поели: сначала апельсины, затем поджарили бекон, подпалили его, бросили на землю, подняли, отряхнули и прожевали вместе с остатками хлеба.

— Разве не чудесно отдыхать на природе?

Она сидела, скрестив ноги, отряхивая полоску бекона над юбкой.

— Давай всегда так делать, Дэвид, не будем обременять себя домом, куда нужно постоянно возвращаться и быть привязанным к одному месту. Будем скитаться, как сейчас, да, Дэвид?

Она подняла бекон и встретилась с его немым полным тоски взглядом. Бекон застыл в воздухе.

— Не смотри на меня так, — резко сказала она. Затем смягчившись, добавила: — Никогда ни на кого так не смотри. Никто не станет с тобой сбегать, если будешь так смотреть.

Она протянула руку. Он ответил почтительным касанием, но она жестко схватила его запястье и с готовностью потрясла.

— А как я на тебя смотрел? — выждав паузу, спросил он, при этом голос его звучал так, словно вовсе ему не принадлежал. — Как ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя?

— О, ну ты сам знаешь, во всяком случае не так, ты смотришь на меня как… мужчина. Или собака. А не как Дэвид.

Она высвободила руку и принялась за свой бекон. Затем вытерла пальцы о платье.

— Дай сигарету.

Туман рассеялся, солнце зловеще и жарко пылало среди деревьев, над покрытой миазмами землей. Насытившись, она сидела на скрещенных ногах и курила. Вдруг сигарета зависла в воздухе, прекратив всякое движение, она быстро дернула головой и пристально на него уставилась. Снова шевельнулась, хлопнув себя по голой ноге.

— В чем дело? — спросил он.

Вместо ответа она раскрыла плоскую смуглую ладонь, в центре которой темнело небольшое пятнышко и крошечные красные брызги.

— Господь всемогущий, дай мне мои чулки, — воскликнула она. — Нужно идти, надо же, совсем о них забыла, — сказала она, выпрямив ноги и натягивая чулки. Затем вскочила. — Скоро мы выберемся отсюда. Дэвид, хватит на меня так смотреть. Смотри так, будто хорошо провел время. Взбодрись! Другой бы на моем месте решил, что ты уже потерял самообладание. Подумай только: разве не здорово решиться на такой побег? Ты не считаешь это потрясающим? Она повернула голову и снова заметила, как его рука, застыв в неловком движении, коснулась ее платья. Высокий гудок «Навсикаи» прорвал жаркое утро.

8 часов

— Нет, сэр, — терпеливо ответил племянник. — Это сигара.

— Неужели сигара? — повторил майор Эйрс, уставившись на него своими настойчивыми доброжелательными глазками. — Значит, сигары делаешь, да?

— Только эту, — с осторожностью ответил племянник.

— А свою что, на берегу оставил? — предположил майор Эйрс.

— Нет. Я не курю, просто вырезаю новую модель.

— А, понимаю. Для продажи, — в голове майора Эйрса вспыхнула искорка, — вкладываешь в это деньги, да? Американцы тоже станут покупать новый вид сигар. Ты, конечно, уже и о маркетинговой поддержке позаботился, да?

— Нет, делаю просто так, для удовольствия, — терпеливо, словно тупоголовому ребенку, объяснял племянник.

Майор Эйрс поглядел на его склоненную напряженную макушку.

— Да, лучше ничего говорить, пока не закончишь все подсчеты, не будешь уверен в настоящей стоимости. Я тебя вовсе не обвиняю, — майор Эйрс напрягся, мысленно производя просчеты, затем сказал: — Американцы в самом деле станут покупать новый вид сигар, странно, что раньше никто до этого не додумался.

Племянник продолжал скрупулезно вырезать свою сигару. Майор произнес заговорческим тоном:

— Я вовсе тебя не виню, но когда ты закончишь и тебе потребуется капитал, ну, понимаешь, вложения, тогда — одно слово друзьям в нужное время, да?

Племянник поднял голову:

— Слово друзьям? — повторил он. — Слушайте, я просто делаю сигару, говорю же, просто так, для удовольствия.

— И ты абсолютно прав, — учтиво согласился майор Эйрс. — Без обид, приятель. Я тебя не виню, совсем не виню. Сам когда-то был на твоем месте.

9 часов

Наконец им удалось найти дорогу. Она представляла собой два неприметных рифа и дамбу, возвышающуюся над болотом, под слоем невыносимой пыли. Но между ними и дорогой пролегал пласт грязной стоячей воды, растительность и много чего другого, связанного с биологией. Гигантские корни кипарисов, словно обветренные кости, торчали из зеленой пены, неколебимы ни землей, ни водой. И эти вечные бородатые кипарисы, словно боги, взирали на путников, что так гнусно и безо всякого предупреждения вторгались в тишину, воздух, землю и воду — стихии настолько древние, что повидали сами времена, ставшие ныне седовласыми старцами, а тогда еще розовым ужасающим чудом покоились на руках у матери.

Это она нашла упавшее дерево и первая ощупала его влажную илистую кору, первая ступила на пустынную дорогу, однообразно раскинувшуюся сразу в двух направлениях между патриархальными рядами деревьев. Она слегка запыхалась и, обмахивая тело зеленой веткой, наблюдала, с каким трудом он пробирается через ствол упавшего дерева.

— Давай, Дэвид! — позвала она нетерпеливо. — Вот и дорога, прямо у нас под ногами.

Он прошел саму дамбу и теперь изо-всех сил старался преодолеть ее неподатливый край. Она наклонилась, протягивая ему руку, но он не реагировал, тогда она наклонилась еще ниже, схватив его за рубашку.

— Ну, и в какой же стороне Мандевиль?

— В этой, — немедленно ответил он, указывая рукой.

— Ты говорил, что никогда здесь раньше не бывал, — сказала она с упреком.

— Нет, но когда мы сели на мель, Мандевиль был на востоке, а озеро там, позади нас. Значит, Мандевиль должен быть в той стороне.

— Это вряд ли, мне кажется, он в той стороне. Смотри, болото там не такое зыбкое, к тому же я знаю, что нам туда.

Он коротко посмотрел на нее:

— Ладно, — согласился он. — Думаю, ты права.

— Но неужели ты сам не знаешь дорогу? Тебе совсем ничего не приходит на ум? — она наклонилась и принялась обмахивать ноги сломленной веткой.

— Ну, озеро в той стороне, а вчера вечером мы были западнее Мандевиля.

— Это просто твои догадки, — резко перебила она.

— Да, — ответил он. — Думаю, ты права.

— Ну, мы должны куда-то пойти, не стоять же здесь, — она зябко повела плечами, поежилась, словно ей было тесно под платьем. — Так что, куда пойдем?

— Ну, мы бы… — она вдруг резко развернулась к выбранной ею дороге. — Пойдем, иначе я помру здесь, — затем решительно зашагала вперед.

10 часов

Она старалась все объяснить Питу. Солнце поднялось выше, вскарабкалось на сонную дымку и стало еще более зловещим и горячим, а откуда-то снизу, из блеклого едва различимого пространства, не относящегося ни к небу, ни к воде, словно пухлые маленькие девочки в накрахмаленных платьях, вышагивали облака.

— Туда все стремятся вступить, в том месте, куда он поедет. Только чтобы туда вступить, нужно много работать, и даже тогда тебя могут не принять. А те, кому все же повезет, ничего кроме маленьких значков не получат.

— Не тараторь и объясни еще раз, — сказал Пит. Свесившись над ограждением, он уперся на него локтями и поставил пятку на перекладину. Шляпа косо торчала над его cмуглым беспечным лицом, а глаза щурились от сигаретного дыма. — О чем ты говоришь?

— Там в воде что-то плавает, — заметила Дженни с безмятежным удивлением, ее живот склонился над ограждением, внизу прямо под ней трепетала вода, покрываясь рябью, а береговой бриз играл с ее зеленым платьицем. — Должно быть, упало с лодки… О, я говорила о колледже, куда он скоро отправится. Нужно работать, чтобы стать их членом. Она сказала, что нужно работать три года, а потом, возможно…

— Что за колледж?

— Я забыла. Один из тех, где каждый год устраивают грандиозные футбольные матчи, а потом о них пишут в газетах. Он…

— Йель или Гарвард?

— Ах, он самый, она сказала, он…

— Так который из них? Йель или Гарвард?

— Ах, так вот он…

— Ну же, детка, ты говоришь о двух колледжах, она имела в виду Гарвард или Йель?

— О, — сказала Дженни. — Это был Йель, именно о нем она и говорила. Ему придется работать три года, и даже это ничего не гарантирует.

— Ради чего? Ему придется работать три года ради чего?

— Я имею в виду, что если ему повезет туда вступить, он ничего не получит кроме маленького значка или вроде того, — Дженни погрузилась в мягкую задумчивость, склонившись над ограждением. — Ему придется работать ради этого, — повторила она в мягком тупом изумлении. — Ему придется работать три года ради этого, и даже тогда он может не…

— Нельзя же быть такой тупой, детка, — сказал ей Пит.

Между сонными волосами Дженни пробивались солнце и ветер. Палуба простиралась во всю свою ширь и была полностью готова к наплыву гостей. Но гости расположились наверху. Иногда до них доносились голоса. Прямо над головой Пита размеренно зашагала пара мужских ног и остановилась у ограждения. За кормой мерцающей дугой пролетела недокуренная сигарета. Дженни проследила за ее траекторией, сигарета плюхнулась в воду и присоединилась к куче другого мусора, покачивающегося на волнах. Пит изловчился и швырнул свою сигарету через плечо, но она утонула сразу, к безмятежному удивлению Дженни.

— Пусть парень вступает в клуб, если хочет, — добавил Пит. — А что он из себя представляет? Чем там вообще занимаются?

— Не знаю, люди просто вступают туда. И целых три года нужно работать, — сказала она, — три года. Ничего себе! К тому времени ты уже состаришься и ничего не захочешь делать… три года, господи помилуй.

— Хватит напрягать свой девственный мозг, — сказал Пит, — нельзя же вечно быть такой дурой.

На мгновение он осмотрел палубу, затем, не отрываясь от ограждения, повернул к ней голову.

— Поцелуй папочку.

Дженни в свою очередь бросила короткий взгляд на палубу, затем, ощутив прилив какой-то настороженной покорности, подняла на него свое неотразимое лицо. Пит немедленно ретировался:

— В чем дело? — спросил он.

— А что? — невинно спросила Дженни. Пит оторвал ногу от ограждения и обвил Дженни руками. Их лица снова слились воедино. С безликой мягкостью Дженни прижалась к его губам, обезличились так же ее голубые глаза и сонная аура волос.

11 часов

Казалось, болоту не будет конца. Оно тянулась вдоль дороги зловонное и бесконечное, мрачное застывшее и ужасающее. Дорога уносилась вперед, все дальше и дальше, то скрываясь в бородатом туннеле, то простираясь под зловещим латунным небом. Роса уже давно сошла, и на ее воспаленной излучине, потревоженная яростными шагами, апатично клубилась пыль. Дэвид ковылял за ней, разглядывая два пятнышка запекшейся крови на ее чулках. Внезапно подлетел третий, и он подскочил, поравнявшись с ней. Она посмотрела на него через плечо, показав свое измученное лицо.

— Не приближайся! — закричала она. — Неужели не видишь, что только злишь их?

Он снова отошел назад. Вдруг она остановилась, бросила сломанную ветку и раскинула руки.

— Дэвид, — сказала она.

Он подошел к ней опасливо, и она заскулила, отчаянно вцепившись в его руку. Смотрела на него неотрывно.

— Ты можешь что-нибудь сделать? Они делают мне больно, Дэвид!

Но он лишь смотрел на нее с тупой невообразимой тоской. Она разжала руки и немедленно его отпустила.

— Мы скоро выберемся, — снова подобрала ветку. — Тогда все будет по-другому. Смотри! Еще одна большая бабочка! — ее восхищенный визг снова перешел в тонкий скулеж.

Она зашагала вперед.

***

Дженни застала миссис Уайсмэн в каюте в момент, когда та переодевалась.

— Мистер Та… Талиаферро, — начала было Дженни, затем добавила: — Он ужасно утонченный, правда?

— Утонченный? — повторила другая. — Лучше и не скажешь. Эрнест сам придумал это слово.

— Правда? — Дженни подошла к зеркалу и начала себя рассматривать. — Ее брат тоже утонченный, правда?

— Чей брат, милая? — Миссис Уайсмэн остановилась и перевела на нее взгляд полный любопытства.

— Тот, который с пилой.

— О да, так и есть, он, кажется, слишком занят, чтобы быть кем-то еще. А почему ты спрашиваешь?

— И тот пучеглазый мужчина тоже, хотя все англичане кажутся утонченными. Я видела одного в кино. Он был ужасно утонченным.

Дженни долго рассматривала свое лицо, отраженное в зеркале, казалось, что этот процесс поглотил ее полностью. Миссис Уайсмэн изумленно на нее уставилась: на прекрасные рельефные волосы и неряшливое платьице, обнажающее божественную неизбежность нежного тела.

— Подойди сюда, Дженни, — сказала она.

12 часов

Подойдя ближе, он увидел, как она съежилась на дороге, обхватив свое бескостное тело, пряча голову в скрещенные тонкие руки. Он встал позади нее и назвал по имени. Она качалась вперед-назад, затем, доведенная до исступления, съежилась что есть сил.

— Они кусают меня, кусают, — выла она, согнувшись в новом приступе невыносимой агонии.

Дэвид пристроился рядом, припал на колени и снова произнес ее имя, отчего она села на дорогу.

— Посмотри, — безумным голосом сказала она, — на мои ноги, смотри же, смотри!

И уставилась на бесчисленное множество серых точек, зависших над чулками, усеянными кровавыми крапинками, с оттенком восхищения и не стараясь прогнать их прочь. Снова подняла свое обезумевшее лицо.

— Ты их видишь? Они покрыли все мое тело — и спину, мою спину, куда я не могу добраться.

Она вдруг распласталась на спине, корчась в пыли и сжимая его руку. Затем снова села, припав к его коленям, крутила бедрами, что есть сил, стараясь прикрыть окровавленные ноги короткой юбчонкой. Все это время он удерживал ее, а она смотрела на него снизу вверх бледным, обескровленным лицом.

— Мне нужно забраться в воду, — пыхтела она. — Я должна забраться в воду, в грязь — куда угодно. Я умираю, точно говорю.

— Да, да, я найду тебе воду. Подожди здесь. Подождешь?

— Ты найдешь воду, правда, обещаешь?

— Да, да, — повторил он. — Найду. Жди здесь, жди здесь, ладно? — идиотски повторял он.

Она снова наклонилась, съежилась из последних сил, корчась в пыли. Он спустился вниз по берегу, стянул с себя рубашку и окунул ее в грязную теплую канаву. Она подняла руки, стащила с себя платье, оголив свой кипельно-белый купальник, аккурат между панталонами и сатиновой лентой, опоясывающей грудь.

— На спину, — простонала она, и снова наклонилась вперед. — Быстрее, быстрее!

Он приложил мокрую рубашку к ее спине. Она подхватила рукава и, обмотав их вокруг себя, припала к его коленям, протяжно и судорожно вздыхая.

— Я хочу пить. Можно глоток воды, Дэвид?

— Скоро, — в отчаянии пообещал он. — Сможешь попить, когда выберемся из болота.

Она вновь простонала протяжным воющим звуком и обхватила голову руками. Они вместе побрели по пыльной дороге. Дорога маячила перед ними, петляя под бесконечными рядами наблюдающих бородатых деревьев, пробегала по болоту, не знающему пощады, словно дерзкий юнец, словно чей-то писклявый голосок, бесстыдно выкрикивающий бранные слова в храме. Сверху проносились огненные искры, острыми иглами вспыхивая над их голыми руками и плечами. Наконец она сказала:

— Смочи ее снова, Дэвид.

Он подчинился, затем вернулся, карабкаясь по крутому склону дамбы.

— Теперь намочи мне лицо, Дэвид.

Она подняла голову и закрыла глаза. Он смочил ей лицо и горло, смахнув с бровей мокрые пряди всклокоченных волос.

— Давай наденем на тебя рубашку, — предложил он.

— Нет, — не открывая слипающихся глаз, возразила она, жестом остановив его руку. — Без нее они тебя заживо съедят.

— Меня они так не мучают. Давай, надень ее, — она возразила снова, и тогда неуверенным движением он попытался надеть ей рубашку через голову. — Мне она не нужна, — повторила она.

— Нет, оставь ее себе, Дэвид, ты должен оставить. И вообще, лучше, когда она снизу. О, как хорошо. Ты уверен, что она тебе не нужна?

Она открыла глаза и посмотрела на него мрачным сосредоточенным взглядом. Он настоял, заставив ее сесть и снять платье через голову. Он помог ей надеть рубашку, затем она натянула платье поверх нее.

— Я бы не стала ее брать, но они меня чертовски сильно искусали. Когда-нибудь я отблагодарю тебя, Дэвид. Клянусь.

— Ничего, — повторил он, — она мне не нужна.

Он встал и хотел было предложить помощь, но она вскочила на ноги прежде, чем он успел что-то сказать.

— Клянусь, я бы ни за что ее не взяла, если бы они так не кусали, Дэвид, — повторяла она и, положив руку ему на плечо, подняла свое смуглое серьезное лицо.

— Конечно, я знаю.

— Как-нибудь я тебя отблагодарю. Идем, пора выбираться отсюда.

1 час

Миссис Морье стонала и охала, подогретая присутствием миссис Уайсмэн и мисс Джеймсон, заламывая руки, она крутилась на кухне и готовила ланч — все те же замаскированные грейпфруты.

— У нас их так много, — беспомощно извинилась хозяйка. — Стюард ушел, и ко всему прочему мы сели на мель, — объясняла она.

— О, думаю, мы переживем небольшие трудности, — оптимистично заверил ее Фэйрчайльд. — Еще рано считать путешествие испорченным. Конечно, было бы ужасно, случись нечто подобное в чьей-нибудь книге. Попробуйте заставить героев произведения съесть столько грейпфрутов, сколько съели мы, и все участники событий — эстеты и гуманитарии — дружно встали бы на задние лапы и завыли. Но реальность — совсем другое дело, в жизни всякое может случиться. Чем только люди не занимаются. Только в книгах герои ведут себя в соответствии с выдуманными автором правилами поведения и вероятным стечением обстоятельств. Только в книгах каждое событие подчинено воле автора и не выходит за рамки его замысла.

— Все верно, — согласилась миссис Уайсмэн. — Описывая характер героев, писатель раскрывает их симпатии или неприязни, неизбежно превращая в совершенных, логически продуманных, но…

— Вот почему литература считается искусством, а биология нет, — перебил ее брат. — Книжное искусство требует, чтобы персонаж был последователен во всем, тогда как реальный человек последователен лишь в одном — он последовательно суетлив. Лишь эта суетность заставила все его молекулы отсыреть и намертво приклеиться друг к другу, вот если бы они были похожи на пригоршню пыли, которую с легкостью развеет любой пролетающий мимо ветерок.

— Иными словами, он последовательно непоследователен, — резюмировал Марк Фрост.

— Полагаю, что так, — повторил еврей, — что бы это ни значило. Но что ты хотела сказать, Ева?

— Я размышляла о героях книг, которых волею судеб мы встречаем в настоящей жизни, о том, насколько отличаются вкусовые предпочтения у реальных прототипов, как они бывают извращены и нелепы. Взять, к примеру, Дороти. Предположим, ты решил написать о ней роман, Даусон. Глядя на нее, любой писатель решит, что она предпочитает голубые драгоценности: белое золото, платиновые брюлики и бледно-серебристые сапфиры, согласись, так оно и есть.

— Да, согласен, — согласился заинтересованный Фэйрчайльд. — Уверен, что ей нравятся голубые брюлики.

— А еще, — добавила собеседница, — музыка. Ты бы сказал, что ей нравится Григ, он и еще парочка бездушных безумцев с севера, у которых по венам бежит не кровь, а ледяная вода, я ведь права?

— Да, — снова согласился Фэйрчайльд, ему сразу пришел на ум Ибсен с его легендой о Пер Гюнте, еще сонет Зигфрида Сассуна о Сибелиусе, который он однажды прочел в журнале. — Но она действительно такая.

— Такой ее видят окружающие, — поправила миссис Уайсмэн, — что вполне логично с эстетической точки зрения. Но готова поспорить, ты ошибаешься, правда, Дороти?

— Ну да, — повторила мисс Джеймсон, — мне всегда нравился Шопен.

Миссис Уайсмэн отмахнулась — мрачный, полный величия жест.

— Ну, что я говорила, искусство чрезвычайно противоречивая вещь. Ты смотришь на человека, пытаясь найти верные ассоциации, считываешь его поведение, полагаешься на него, но оно лишь вводит тебя в заблуждение. Недавно я узнала, что искусство создается на потребу населению, подчиняясь стадному инстинкту, словно какая-то автомобильная или чулочная промышленность, эта новость просто убила меня наповал.

— Только вряд ли кто-то станет рекламировать искусство посредством женских ног, — перебил Марк Фрост.

— Не глупи, Марк, — огрызнулась миссис Уайсмэн. — Искусство только тем и завлекает девяносто девять процентов населения, не имеющего к нему никакого отношения. В результате оно привлекло внимание людей не создающих, а имеющих какую-нибудь маломальскую причину на него потратиться — появились разные открытки, литографические снимки, впрочем, не слишком эзотерические, дабы не привлекать внимание полиции. Спроси любого человека на улице, что он понимает под словом «искусство», и он скажет: «Искусство — это картина», разве нет? — обратилась она к Фэйрчайльду.

— Так и есть, — согласился он, — хотя это в корне неверно. По моему разумению, искусством можно назвать все, что хорошо сделано и куда был внесен сознательный вклад. Можно жить, можно собрать добротную газонокосилку или играть в покер. Не люблю это современное веяние, ограничивающее смысл данного слова только лишь изобразительными характеристиками.

— Искусство жить и создавать условия для прекрасного, полноценного существования души, — вмешалась миссис Морье. — Вы разве не считаете искусство величайшим вкладом, мистер Гордон?

— Конечно, не любишь, милый, — сказала Фэйрчайльду миссис Уайсмэн, игнорируя миссис Морье. — Разве такой прожженный американец, как ты, сможет смириться с подобным? Но именно в этом твоя ошибка, Даусон, — ты считаешь, что проблема искусства чисто географическая.

— Но так и есть: ты не сможешь вырастить кукурузу без благодатной для нее почвы.

— Но так ли необходима почва какой-то конкретной местности? Здесь питательная среда — главное условие. Более того, при желании ты можешь переместить эту почву куда угодно, в любую точку мира и все равно вырастет кукуруза.

— Но это будет другой вид кукурузы — русская кукуруза, латинская или англо-саксонская.

— Желудок не разбирается в видах кукурузы.

— Джулиус! — воскликнула миссис Морье. — Главная задача искусства — утолить душевный голод. Для гастрономических аппетитов уже придумано немало вещей. Вы так не считаете, мистер Талиаферро?

— Да, — поддержала брата миссис Уайсмэн, — причина, по которой Даусон цепляется за свое убеждение, стара как мир. С таким убеждением и жизнь краше, и смерть легче, все равно, что верить в вечную жизнь — вакцина от страха и разного рода сомнений.

— И лени, — добавил ее брат.

— Джулиус! — снова воскликнула миссис Морье.

— Можно уцепиться за маленький клочок земли, привязаться к ней и жить на всем готовеньком. Все уже кем-то придумано: мода, традиции, языковые особенности, не надо приспосабливаться. Каждый штрих идеально подогнан, и общая картина производит довольно сильное впечатление, кажется такой импозантной, величественной, потрясает своей оригинальностью, так же как любой банальный пустяк перестает быть банальным, объединившись с кучей других банальных пустяков. Или вы не согласны? Но в таком случае, полагаю, что все поэты считают прозаиков лодырями глубоко в душе, разве нет?

— Да, — согласилась его сестра. — Мы считаем их лентяями, совсем чуть-чуть. Не в интеллектуальном смысле, нет, но их… не сердца…

— Души? — предположил ее брат.

— Ненавижу это слово, но оно ближайшее по смыслу.

Она заметила лукавые глаза брата, и воскликнула:

— О, Джулиус! Временами я готова тебя убить. Он смеется надо мной, Даусон!

— Он смеется над нами обоими, — сказал Фэйрчайльд, — но не мешай этому бедолаге, пусть повеселится, — он легонько прыснул и зажег сигарету. — Пусть посмеется, я вот всегда хотел провести вечерок в шкуре одного из тех древних евнухов, они, должно быть, умирали со смеху, когда султаны и свита посещали гарем.

— Мистер Фэйрчайльд, ради всего святого! — воскликнула миссис Морье.

— Но разве плохо, если кто-то находит этот процесс забавным, — возразил другой. — Как бы то ни было, ни мужей, ни других активных участников это не веселит.

— Ну, об этом позаботилась сама природа, иначе пострадала бы целая нация, — сказал Фэйрчайльд. — Если бы мужья усматривали в этом комический аспект… но этого не случится, даже если им представится такая возможность: их не смутит ни белизна, ни нежность руки, что подрисовывает им брови.

— Виноваты не прелестные дамы и не бравые чужаки, — сказал еврей. — Всему виной брачная церемония, это она уродует наши лбы.

Фэйрчайльд хмыкнул, затем снова рассмеялся.

— Если бы в одном теле рождался не один человек, а сразу двое, с одинаковой внешностью, то им бы пришлось смотреть на самих себя, занимающихся любовью, и судьба нации оказалась бы под угрозой.

— Мистер Фэйрчайльд!

— Шопен, — перебила миссис Уайсмэн. — Серьезно, Дороти? Я в тебе разочаровалась.

Она снова пожала плечами и всплеснула руками. Миссис Морье сказала с облегчением:

— Как дорог мне Шопен в моих печалях, — трагично сказала она, оглядев присутствующих доверчивым изумленным взглядом. — Никто никогда не узнает.

— Разумеется, — согласилась миссис Уайсмэн, — он всегда так делает. Затем повернулась к мисс Джеймсон. — Только подумай, насколько Даусон превзошел бы бога, создавая тебя, при всем уважении к миссис Морье, многие люди находят утешение, слушая музыку Шопена. Она, словно таблетка аспирина, снимающая боль. Я бы еще простила тебе Верди, но Шопен! Шопен, — повторила она, окрыленная счастливым вдохновением. — «Снег тает под мертвой луной».

Марк Фрост разглядывал свои руки, лежащие на коленях под столом, и беззвучно шевелил губами.

— А какая музыка нравится тебе, Ева? — спросил Фэйрчайльд.

— О, Дебюсси, Джордж Гершвин, Берлиоз, например, почему бы нет?

— Берлиоз, — повторила мисс Джеймсон, подражая тону собеседницы: — Сведенборг на французском празднике.[12]

Марк Фрост смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и беззвучно шевелил губами:

— Забыл свой блокнот, Марк? — шутливо заметил Фэйрчайльд.

— Как это печально, — сказал еврей, — жил себе человек весьма недурно, но в один злосчастный день кто-то увидел, как он думает. И с тех пор, да поможет ему бог, человек не осмеливается покинуть дом без своего блокнота. Это очень печально.

— Марк еще не превратился в отъявленного пирата, в отличие от вас с Даусоном, — быстро ответила сестра. — По крайней мере, он предпочитает блокнот.

— Моя дорогая девочка, — лениво пробормотал еврей, — ты себе льстишь.

— Я тоже, — сказал Фэйрчайльд, — постоянно.

— Кому? — спросил еврей, — себе или мне?

— Что? — сказал Фэйрчайльд, уставившись на него.

— Ничего, прости, что перебил, так о чем ты?

— Я хотел сказать, что всегда ношу с собой свой портфель, поскольку это единственная вещь, на которой мне удобно сидеть.

***

Разговоры, разговоры, разговоры — эта неприкрытая, душераздирающая словесная чушь. Казалось, это никогда не кончится и, вероятно, будет длиться вечность. Идеи, мысли обретают простейшую форму звука и кружат над нами, пока вовсе не испарятся. Полдень давил, будто чья-то рука, не знающая устали, медная рука: медный порыв — не резкий и не сдержанный, стремительные медные крылья накроют каждого, никого не пощадят. Под его гнетом пузырится палуба, до поручней ограждения невозможно дотронуться, настолько они раскалены. Свисавшие над палубой огрызки теней были тяжелы и пропарены, как мокрые покрывала. Вода ослепляюще сверкала, бронзовую стену леса швырнуло в ужасающий зной, и ни единого глотка прохлады, ни одного легкого дуновения не предвиделось в целом свете.

Наконец невыносимая полуденная дремота миновала и медные крылья беззвучно устремились на запад. На палубе ни души, как в тот самый первый день, когда он поднял ее, словно промокшую ласточку, ласточку, такую напряженную и разгоряченную от полета, казалось, будто он все еще видит на палубе незатейливые следы ее мокрых стоп и вдыхает тяжелый аромат ее мрачной юности. Неудивительно, что она ушла. Она, которая была пламенем среди тлеющего пепла, маленьким загорелым пламенем, которая ушла, как сигарный дым, струящийся тонко и далеко, как памятный прибой на скалистом побережье на рассвете… задуши свое сердце, Израфель, окрыленный одиночеством, оперенный горькой гордостью.

***

Под их ногами вилась пыль, нехотя поднимаясь с прибитой мрачным полуднем земли. По бокам нескончаемые ряды вечных, бородатых деревьев, бородатых и угрюмых — они старше и неподвижнее, чем сама вечность. Дорога все мельтешила впереди, словно маятник гипнотизера, мрачный нескончаемый путь, и не было никакой возможности от него отклониться.

Наконец он почувствовал, что она перестала опираться на его плечо и отстала. Он остановился и обернулся. Она стояла на коленях у грязной канавы. Несколько секунд он тупо взирал на нее, затем, догадавшись о ее намерениях, немедленно подскочил к ней, дергая за плечо.

— Нет, не делай этого! Это же отрава, ее нельзя пить!

— Я не могу! Мне нужна вода, нужна! — она вырывалась из его рук. — Пожалуйста, Дэвид. Всего один глоток. Пожалуйста, Дэвид. Пожалуйста, Дэвид.

Он хотел было ухватить ее за подмышки, но неожиданно поскользнулся, угодив в заросли упавшей травы и в следующий миг стоял на коленях в тяжелой неподатливой воде. Она завертелась в его объятиях.

— Пожалуйста, пожалуйста! Просто смочить рот. Посмотри на мой рот, — она подняла лицо. Ее широкие бледные губы огрубели и пересохли. — Пожалуйста, Дэвид.

Но он удержал ее.

— Встань туда ногами, как я. Будет легче, — произнес он жестким пересохшим горлом. — Постой, дай сниму твои туфли.

Она сидела и скулила как собака, пока он стягивал с нее босоножки. Затем опустила ноги в воду и застонала, едва почувствовав облегчение. Солнечный свет наконец упал наискось, стремительным золотым крылом неслышно пересек небо, устремляясь к западу, хотя мрачные сумерки, притаившиеся среди деревьев, оставались недвижимы — мрачные и беззвучные, искрились они злобным невидимым огнем.

— Мне нужна вода, — сказала она наконец. — Ты должен отыскать воду, Дэвид.

— Да.

Он с трудом выбирался из горячей тины, из грязи, слизкого ила. Наклонился, и его руки скользнули к ее подмышкам.

— Вставай. Нужно идти.

2 часа

Дженни широко зевнула и, оттянув лиф своего платья, уставилась на грудь. Кажется, все в порядке. Вернула лиф на место, попутно прихорашиваясь, поднимая плечи и приглаживая платье вдоль бедер. Поднялась вверх по лестнице и увидела всю честную компанию, все на своих местах. Миссис Морье не было. Она прошлась вдоль ограждения, затем остановилась, расслабленно припала к перилам, безмятежно ожидая, когда мистер Талиаферро обратит на нее внимание.

— Я заметила эти штуки на воде, — произнесла она, когда он оказался рядом, его притянуло словно кнопку к магниту, и вот он безропотно и красноречиво пристроился рядом.

— Где? — он так же посмотрел на водную гладь.

— Вон, те штуки, — ответила она, с нетерпением ожидая реакции.

— Так ведь это мусор с камбуза, — с удивлением сказал мистер Талиаферро.

— Правда? Какой-то у него странный вид. И еще на этой стороне.

Мистер Талиаферро следовал за ней, заинтригованный и исполненный любопытства. Она остановилась и посмотрела через плечо на предмет, находившийся выше мистера Талиаферро. Мистер Талиаферро обернулся, но не увидел ни единой души, кроме отделившегося от группы Марка Фроста. Остальные сидели выше, загороженные рубкой.

— Это дальше, — сказала Дженни.

Они прошли дальше, она остановилась и снова посмотрела вперед.

— Где? — спросил мистер Талиаферро.

— Здесь, — на мгновение Дженни задержала взгляд на озере, затем вновь оглядела палубу. Теперь мистер Талиаферро был окончательно озадачен, даже слегка встревожен. — Она была прямо здесь, та странная штуковина, видимо она куда-то исчезла.

— А что ты видела?

— Нечто чудное, — ответила она отрешенно. — Здесь солнце сильно печет.

Дженни подошла к рубке и спряталась под некое подобие козырька. Мистер Талиаферро изумленно следовал за ней. Дженни вновь впилась взглядом в окружающее его пространство, изучая палубу, все, что только могла разглядеть, затем стремительно подошла к нему и замерла, просто стояла рядом как вкопанная. Казалось, будто она поглощает его, заставляет считать себя пленником, окруженным завесой сладкого огня ее бедер, — так, как это делают юные девы.

Мистер Талиаферро смотрел не нее будто бы через светлый туман. В его теле появилась необычайная легкость, она спускалась по его членам. Легкость настолько изысканная, почти непереносимая и сквозь нее доносился глухой звук его собственного голоса, какой-то бесконечный, бессвязный словесный поток. Невыносимая легкость спускалась по рукам к ладоням, достигла бедер, затем стоп, и наконец Мистер Талиаферро убежал.

Дженни проводила его взглядом. Она вздохнула.

***

Наконец белая пыльная дорога вывела их из болота. Показались очертания смутной возвышенности: песок и сосны, четкие линии толстого подлеска, обгоревшего и шелестящего на ветру.

— Выбрались наконец, — сказала она ему. Ее шаг ускорился, и она крикнула через плечо: — Почти добрались. Давай немного пробежимся.

Он кричал ей вслед, но она уже мчалась на всех парах, он шел следом за ее мелькающими забрызганными грязью ногами, явно не поспевая и уверенно теряя дистанцию. Ее ноги сияли впереди на мерцающей забытой дороге. Зной качался и дрожал над дорогой, и небо напоминало невыносимый металлический кубок, высокие сосны, безветренный полдень, испускающий бодрящий аромат жары и смолы, бросающий скудные клочки тени на дрожащую бесконечную ленту дороги. Перед ними в пыли сновали ящерицы, их угрожающее шипение то и дело доносилось среди хрупких кустов на обочине. Дорога все не заканчивалась, бесконечная и дрожащая, раскинулась она перед ними. Он снова ее позвал, но она продолжала бежать, не обращая на него внимания.

Преисполненная легкостью, она свернула с дороги и, когда он ее настиг, припала к дереву, не в силах отдышаться.

— Слишком долго бежала, — выдохнула она бледным открытым ртом. — Странное ощущение — все прошло. Поднимешь меня? — сказала она, уставившись на него. — Нет, лучше положи, — она распласталась перед ним. — Сердце так бешено колотится. Потрогай, как стучит.

Он ощутил, как ее сердце подскакивает под его ладонью.

— Очень быстро, да? Что теперь делать? — спросила она без тени ребячества. — Сделай что-нибудь скорей, Дэвид, — сказала она, не сводя с него взгляд.

Он тем временем робко опустил ее, припав на колени, осторожно поддерживая ее голову. Она закрыла глаза, устремленные на беспощадное небо, но почти сразу открыла их вновь, и попыталась встать.

— Нет, нет, мне нельзя здесь оставаться. Я опять хочу встать. Помоги мне встать.

Он повиновался и помог ей встать на ноги.

— Я должна идти дальше, — повторила она. — Заставь меня идти дальше, Дэвид. Я не хочу умереть здесь. Заставь меня идти, говорю же.

Он заметил выступившие на ее шее вены, увидел яростную пульсацию. Он держал ее и испытывал жестокий беспредельный ужас.

— Что мне делать?

— Ты обязан знать. Ты не знаешь, что делать? Я больна, говорю же. У меня водобоязнь или что-то вроде того.

Она закрыла глаза, и все мышцы расслабились в одночасье. Она скользнула на землю, и он приклонился перед ней, исполненный ужаса и отчаяния.

— Приподними мою голову, — промямлила она, и он сел и положил ее поперек своих ног, поднял ее голову к своей груди, нежно убирая со лба волосы. — Вот так, — она открыла глаза. — Выше нос, Дэвид. Я ведь тебя уже просила никогда на меня так не смотреть.

Она снова закрыла глаза.

3 часа

— Если бы мы только были на плаву, — простонала миссис Морье в двенадцатый раз. Они не могли уплыть дальше Мандевиля. И что Генри на это скажет?

— Может, стоит ее еще раз завести и попробовать выбраться? — спросил Фэйрчайльд. — Вдруг за это время песок осел или что-то вроде того? — добавил он нерешительно.

— Капитан говорит, что ничего не выйдет, придется ждать буксир. Они послали за ним еще вчера и до сих пор ждут, — добавила она с оттенком упрямого удивления.

Она поднялась и подошла к ограждению, взглянув на озеро, за которым находился Мандевиль.

— Неужели вы всерьез думаете, что нам так уж необходим буксир, чтобы выбраться отсюда? — заметил Фэйрчайльд. — Не такая уж эта большая лодка, я вас уверяю, сгодилась бы любая посудина, чтобы вытащить нас. Я сам видел, как крошечные катера вытаскивали лодки бо́льшего размера, чем эта. А речной буксир способен вытянуть шесть или восемь подобных стальных баркасов при том, что будет плыть против течения.

Миссис Морье вернулась с воодушевлением.

— Нам действительно не требуется буксир, чтобы вытащить яхту? Вы полагаете, что моряки смогут вытащить нас веревками или чем-то вроде того? — неуверенно добавила она.

— А на чем они будут стоять, вытягивая веревки? — осведомился Марк Фрост. — Не могут же они тянуть с берега, мы ведь не хотим причалить к берегу?

— Они могут спустить лодку и якорь, — предложил со своей стороны еврей.

— Почему бы и нет, — просветлев, согласилась миссис Морье. — Если бы они закрепили лодку якорем, они могли бы.… Будь у нас что-то, чем бы можно было тянуть веревку. Руками.… Как думаете, матросы смогут вытянуть такую лодку руками?

— Я видел речной буксир, по размеру не превышающий фордовский автовоз, который в одиночку тянул целый выводок груженных стальных баркасов вверх по реке, — повторил Фэйрчайльд.

Он переводил взгляд с одного собеседника на другого, при этом глаза его странновато блеснули.

— Слушайте, — сказал он внезапно, — бьюсь об заклад, если бы каждый из нас подключился….

Еврей и Марк Фрост застонали в унисон. Сидевший в отдалении Пит поспешно вскочил и незаметно направился к трапу. Он нырнул в свою каюту, где и оставался, прислушиваясь к разговору.

Да, они в самом деле собираются это сделать. Он слышал зычный голос Фэйрчайльда, зовущий всех мужчин на палубу, слышал два возражающих голоса, но громче всех кричала старуха, пребывая в каком-то неясном, тупом восторге.

— Господи Иисусе, — прошептал он, сжимая шляпу.

Заслышав шаги на лестнице, он запаниковал и поспешно спрятался за открытой дверью. Это были Фэйрчайльд и толстый еврей. Они прошли мимо и скрылись в соседней каюте. Оттуда сразу послышались звуки бурной деятельности, завершившееся тонким звоном рюмок и стаканов.

— Господи, старина! — послышался голос еврея. — Что ты наделал? Ты всерьез думаешь, что мы сможем вытащить эту лодку?

— Не, я просто хочу их немного расшевелить. Уж такая скукотища на этой яхте. Целый день ничего не происходит. Больше всего я хочу посмотреть потеющих Талиаферро и Марка Фроста, — Фэйрчайльд расхохотался, вскоре его хохот перерос в едкое хихиканье. — Но я действительно видел речной буксир, не больше фордовского автовоза, который…

— Господи помилуй, — сказал другой. — Допивай свою рюмку. О, пресвятые небеса, — добавил он, выходя в коридор.

Фэйрчайльд последовал за ним. Пит слышал их шаги на лестнице, затем на палубе. Он вернулся в каюту.

Они в самом деле это сделают, ясно как день. Вот, уже и шлюпку готовят. Сверху доносился громкий шум, грохот и болтовня — молниеносный приступ паники. Женщины тоже. «Черт бы побрал, Дженни тоже с ними, могу поспорить, — шепнул Пит самому себе, — и еще человек, который вовсе на это не подписывался».

Хор безликих голосов, призывных, вторящих друг другу.

— Давай, Марк, ты должен идти. Нам нужны все мужчины, да, миссис Морье?

— Да, безусловно, безусловно, да. Все мужчины должны помочь. Разумеется, все вы, бравые сильные мужчины, должны помочь.

— Я поэт, а не гребец. Я не могу…

— Ева тоже поэт, но она не отказывается.

— Шелли (поэт) умел грести.

— Да, но не забывай, чем это для него закончилось.

— Я не позволю вам утонуть, Дженни.

— Вот черт бы все побрал, — шепнул Пит, — зачем я иду?

— О, давай Марк, занимай свое место и держись.

— О, не раскачивай лодку, Даусон.

— Быстрей, быстрей. Слушайте, а где Пит?

— Пит!

— Пит!

Шаги на палубе.

— Пит, о, Пит! Пит!

— Господи Иисусе, — шепнул Пит беззвучно.

— Оставь его, Ева. У нас и так шлюпка перегружена. Иначе ему придется идти пешком.

— Все равно кого-то не хватает. Кого?

— Ну, ладно, и так полно народу. Поехали.

— Но кто-то отсутствует. Он же не мог незаметно упасть за борт, правда?

— Ой, ладно, поплыли уже. Отчаливай, Талиаферро!

— Эй, там, держите ее! Ты в порядке, Дженни? Тогда поплыли. В следующий раз поосторожней.

— О!

— Черт бы все побрал! Она с ними, — снова шепнул Пит, пытаясь разглядеть происходящее через иллюминатор.

Новые толчки, и вот наконец показалась лодка: нехотя, переваливаясь с борта на борт, словно невольничий корабль, поступательными движениями двигалась она по воде. Да, Дженни была с ними, еще миссис Уайсмэн и пятеро мужчин, включая мистера Талиаферро. Миссис Морье стояла у ограждения прямо над головой Пита, она махала платком и выкрикивала что-то в сторону лодки, уносящейся в неопределенном направлении и волочащую за собой кусок веревки. Почти у каждого в руках было весло. Крошечная лодка ощетинилась веслами, словно еж иглами, яростно и безуспешно стуча ими по воде, будто тарантул, перебегающий на пряменьких ножках. В какой-то момент им удалось изловчиться, выровнять лодку и даже направить ее в определенную сторону. Пока Пит наблюдал за этим зрелищем, на лестнице снова послышались шаги и чей-то осторожный голос произнес:

— Эд.

Из каюты капитана что-то неразборчиво ответили, а голос продолжал с еще большей таинственностью:

— Выйди на палубу на минуту.

Послышались еще чьи-то шаги, присоединились к первым и вскоре все стихло.

***

Лодка изо всех сил, с какой-то безумной нарастающей страстью старалась использовать все свои возможности. Фэйрчайльд повернул голову, осматривая этот крошечный переполненный людьми островок, зажатый между бьющими невпопад весельными лопастями. Весла то и дело натыкались друг на друга, они толкались и проваливались в истерзанную воду, совсем скоро лодка стала напоминать шарнирную лошадь, которая встала на дыбы, поддавшись безумному беспричинному страху.

— У нас слишком много гребцов, — заключил Фэйрчайльд.

Марк Фрост немедленно поджал весло, нечаянно ударив еврея по пальцам.

— Нет, нет, ты продолжай, — сказал Фэйрчайльд. — Джулиус, а ты заканчивай. От тебя все равно никакой пользы, ты нас только задерживаешь. Гордон, и Марк, и Талиаферро, и я…

— Я хочу грести, — сказала миссис Уайсмэн. — Дайте мне весло Джулиуса. А Эрнест пусть поможет Дженни с веревкой.

— Возьмите мое, — немедленно предложил Марк Фрост и протянул весло, попутно ударив им кого-то еще. Лодку качнуло, Дженни взвизгнула.

— Осторожно! — воскликнул Фэйрчайльд. — Хочешь, чтобы мы все в воду упали? Джулиус, отдай свое весло — и дело с концом. А вы, народ, сидите спокойно и не дергайтесь. Черт возьми, Марк, если ты еще кого-нибудь ударишь этой штуковиной, я тебя выброшу за борт. Шелли еще и плавать умел, знаешь ли.

Миссис Уайсмэн наконец удалось закрепить весло, и лодка немного присмирела. Дженни и мистер Талиаферро сидели на карме, разматывая канат.

— Ну вот, — Фэйрчайльд окинул взглядом свою команду и скандировал: — Поехали.

— Весла на воду! — подхватила вдохновленная миссис Уайсмэн.

Все опустили весла. Марк Фрост снова подобрал свое, попутно ударив весло Гордона.

— Дайте мне платок, — сказала он. — У меня нежные руки.

— Да, мне бы тоже не помешал, — решила миссис Уайсмэн. — Дайте ваш платок, Эрнест. Марк Фрост выпустил весло, и оно немедленно скатилось за борт.

— Ловите его! — заорал Фэйрчайльд.

Миссис Уайсмэн и мистер Талиаферро наклонились за веслом, в ту же секунду Гордон и еврей откинулись в противоположную сторону, тем самым удержав равновесие лодки. Дженни уже было исказила рот в беззвучном крике, но тут же закрыла его.

Весло уплыло за пределы досягаемости, покачиваясь на низкой волне.

— Давайте грести в ту сторону, — сказала миссис Уайсмэн.

Они так и сделали, но стоило им приблизиться к веслу, как оно словно поплыло, неспешно и действуя всем на нервы. Весла столкнулись и вспенили воду. Мистер Талиаферро ощутил приступ робкой тревоги.

— Я все же считаю, — сказал он, — что нам стоит вернуться на яхту. У нас на борту дамы, сами понимаете, — но на него не обратили внимание.

— Будет тебе, Эрнест, — огрызнулась миссис Уайсмэн. — Просто греби и поймай его.

Но оно снова ускользнуло от них. Фэйрчайльд сказал:

— Да черт с ним, пусть плывет. У нас достаточно весел.

Но в этот момент весло, степенно покачиваясь, с неспешной покорностью подплыло к лодке.

— Хватай его, хватай! — закричала миссис Уайсмэн.

— Я все же считаю… — снова заговорил мистер Талиаферро.

Марк Фрост схватил весло, и оно смиренно, не оказывая ни малейшего сопротивления, позволило вытащить себя из воды.

— Я поймал его, — сказал он, но в эту секунду весло яростно налетело и больно ударило его по губам. После чего снова присмирело.

Наконец они снова взялись за весла и после череды безуспешных попыток им удалось нащупать подобие слаженности и войти в нужный темп, несмотря на то, что Марк Фрост то и дело ловил леща,[13] щедро окатывая водой мистера Талиаферро и Дженни, сидящих на корме. Глаза Дженни округлялись, а рот был маленьким и красным.

— О, — протяжный беззвучный писк.

Лицо мистера Талиаферро искажалось в страдальческой, ожидающей нового удара, гримасе. И он снова произнес:

— Я все же считаю…

— Чувствую, нам стоит свернуть в другую сторону, — сказал еврей бесцветным голосом, — иначе сядем на мель.

Все тут же опустили весла и повернули головы. Берег был всего в нескольких метрах от них. Стоило еврею заговорить, как сзади, с бешенным злорадством на них обрушилась череда летающих искр.

Они снова склонились, ухватившись за весла, свободной рукой размахивая у себя над головой. После нескольких минут жестокой схватки лодка поддалась и кое-как не спеша поплыла в сторону моря. Тем не менее они сбились с пути, теперь им предстояла новая разведывательная операция, но просторная морская гладь не давала никаких подсказок.

— Я все же считаю, — сказал мистер Талиаферро, — ради безопасности дам нам стоит вернуться.

— Я согласен, — немедленно отозвался Марк Фрост.

— Возьми себя в руки, Марк, — сказала миссис Уайсмэн. — Нам всем предстоит приятная лодочная прогулка, дай только выбраться отсюда.

— Мне хватило последней получасовой лодочной прогулки на очень долгое время, — ответил поэт. — Давайте вернемся, что думаете, парни, возвращаемся? А что насчет тебя, Дженни, ты не хочешь вернуться?

— Да, сэр, — ответила Дженни тихим испуганным голоском, сжимая свое сидение обеими руками.

Ее зеленое платье было усеяно брызгами, вылетевшими из-под весла Марка Фроста. Миссис Уайсмэн погладила колено Дженни свободной рукой.

— Заткнись, Марк. Дженни в порядке, ведь так, милая? Неужели нам-таки удастся вытянуть яхту, вот будет анекдот! Кажется, хорошо натянулась, Эрнест, веревка крепкая?

Веревка казалась весьма натянутой, одна ее часть была скрыта толстым слоем воды, вторая же вынырнула, изящно изогнулась и устремилась прямо к носу яхты. Миссис Морье стояла у ограждения, то и дело помахивая платком, на заднем фоне маячили трое людей в нарочито небрежных позах: это были капитан, рулевой и палубный матрос.

— Итак, — сказал Фэйрчайльд, — сейчас все одновременно возьмемся за весла. Талиаферро, держи веревку, а Джулиус… — уже изрядно вспотевший, он посмотрел через плечо, стараясь взглядом охватить свою команду, — опять этот проклятый берег! — воскликнул он в сердцах.

Их снова едва не прибило к берегу. Снова переполох, льющийся градом пот, злобный невидимый огонь, наконец лодка нехотя подчинилась и им удалось отойти от берега на безопасное расстояние.

— И еще раз все вместе! — кричала миссис Уайсмэн.

Они снова погрузили весла.

— У меня руки от них болят, — пожаловался Марк Фрост. — Ну как, она движется, Эрнест?

Яхта маячила в стороне, ее нос был устремлен прямо к берегу. Мистер Талиаферро осторожно привстал и опустился на колено, опираясь рукой на плечо Дженни.

— Нет еще, — отозвался он.

— Тянем изо всех сил, — вдохновленно продолжал Фэйрчайльд, на мгновение опустив руку и яростно хлопнув себя по лицу. Команда тянула и потела, подстрекаемая всепоглощающим безумием, озаряемая невидимыми иглами огня, ударяя веслами пальцы соседа, пока наконец лодка не закачалась на воде, будто лошадка-качалка из детства.

— Веревка ослабла, — предупредительно заметил мистер Талиаферро.

— Тяните! — торопил их Фэйрчайльд, скрипя зубами.

Марк Фрост мрачно простонал и высвободил руку, обмахивая лицо.

— Все еще слабо, — снова проговорил мистер Талиаферро.

— Тогда почему она не движется? — недоумевал Фэйрчайльд.

— Может, все потому, что мы не поем? — предположила миссис Уайсмэн, опираясь на весло. — Припомните какие-нибудь морские куплеты, Даусон?

— Пусть Джулиус поет, он все равно ничего не делает, — ответил Фэйрчайльд. — Тяните же, черти!

Мистер Талиаферро вдруг воскликнул:

— Она движется, движется!

Все перестали грести и уставились на яхту. Она действительно двигалась, плавно покачиваясь на корме — не было сомнений.

— Она движется! — снова закричал мистер Талиаферро, размахивая руками.

Миссис Морье яростно замахала в ответ, а сзади неподвижно и безучастно сидели трое мужчин.

— Почему эти дураки не заводят мотор? — нервно выдохнул Фэйрчайльд. — Тяните! — орал он.

Они снова погрузили весла и с остервенением заколотили по воде. Яхта медленно качнулась, затем подняла нос к морю, медленно разворачиваясь.

— Получилось, получилось, — тоненьким фальцетом пропел мистер Талиаферро, его голос то и дело срывался, отчетливо подхватывая то низкие, то высокие ноты.

Миссис Морье тоже кричала, размахивая платком.

— Получилось! — скандировал мистер Талиаферро, стоя во весь рост и сжимая плечо Дженни. — Гребите, гребите!

— И все вместе, — задыхаясь, кричал Фэйрчайльд, и команда послушно ударила веслами по воде.

Вот уже перед ним вырос борт яхты.

— Она плывет! — в экстазе заорал мистер Талиаферро. — Она плы…

Слабый резкий толчок. Лодка немедленно остановилась. Они увидели прелестную всепоглощающую белизну ног Дженни и розовый украшенный лентами лоскут исподнего как раз в тот момент, когда мистер Талиаферро, издав дикий, отчаянный крик, упал за борт и исчез под накатившей волной, прихватив с собой Дженни.

Над водой плавали лишь его ягодицы. Наконец показался торс мистера Талиаферро, с тупым удивлением взирал он на склонившиеся над ним ветви дерева. Распростертое в воде тело Дженни казалось калейдоскопом блондинистости, зеленого крепдешина и ужаса. Она встала, поскользнулась и снова упала. Еврей вошел в воду, легко взял ее на руки и усадил в лодку. Она сидела, взирая на всех молящими глазами, не в силах отдышаться. Только у миссис Уайсмэн хватило мужества постучать ей по спине, остальные же сидели в оцепенении, вцепившись в собственные весла, и тупо глядели на ее молящие глаза. Наконец она вдохнула полной грудью и застонала. Миссис Уайсмэн обняла ее, поглаживая ее жалкое измученное мокрое тельце, трясущееся в рыданиях.

— Он т-так меня напугал! — наконец выдохнула Дженни, затем вновь задрожала и заплакала.

Она подняла свое лицо, искаженное гримасой бесконечного страдания. Миссис Уайсмэн обнимала ее, нашептывая какую-то утешающую бессмыслицу. Она взяла у кого-то платок и принялась утирать бесконечные потоки слез. Мистер Талиаферро стоял в озере, с его тела скорбно стекала вода, его измученное лицо повернулось к миссис Уайсмэн, он смотрел чуть выше ее плеча. Остальные сидели неподвижно, вцепившись в собственные весла. Дженни тщетно обмахивала лицо маленькими мокрыми ручонками. Она остановила взгляд на одной из рук, приблизила к глазам, изучая нечто. На коже расползалось маленькое красное пятнышко. Дженни снова разразилась рыданиями, исполненными бесконечным всепоглощающим отчаянием.

— О, ты поранила свою бедную ручку! Даусон! — сказала миссис Уайсмэн. — Ты самый конченый идиот, каких только свет видывал. Немедленно вези нас обратно на яхту. И даже не пытайтесь грести, все равно ничего не выйдет. Почему бы не притянуть нас обратно веревкой?

Они так и сделали. Миссис Уайсмэн занималась Дженни в носовой части, мужчины снова заняли свои места. Мистер Талиаферро беспомощно сновал вокруг лодки.

— Прыгай! — сказал Фэйрчайльд. — Не оставлять же тебя тут.

Притягивание лодки к яхте потребовало полной мобилизации. Миссис Морье встретила их у ограждения, издавая тревожные, удивленные восклицания. Позади нее стоял Пит. Матросы предусмотрительно испарились.

— Что случилось, что случилось? — скандировала миссис Морье, переводя тревожный взгляд с одного на другого. Лодку приблизили к яхте, стараясь не расшатывать, пока миссис Уайсмэн помогала Дженни забраться на борт через ограждение. Мистер Талиаферро суетливо путался под ногами, но Дженни уворачивалась от него.

— Вы так меня напугали, — повторяла она.

Заметив мистера Талиаферро, порхающего вокруг своей жертвы, Пит склонился над ограждением, вытянув обе руки. Лодка качнулась, задев борт яхты. Пит схватил Дженни за руки.

— Не раскачивай лодку, старый дурак, — гневно прошипел он мистеру Талиаферро.

***

Он совершенно не чувствовал ног, онемевших под ее весом, но не смел пошевелиться. Обмахивал ее сломанной веткой, иногда стегал по собственной спине. Ее лицо показалось ему слишком бледным, и он вновь положил руку ей на сердце. Ощутив прикосновение, она подняла глаза.

— Привет, Дэвид, мне снилась вода… где ты был все эти годы? — она снова закрыла глаза. — Мне уже лучше, — сказала она чуть погодя, затем добавила: — Который сейчас час?

Он посмотрел на солнце и высказал предположение.

— Нужно идти дальше, — сказала она. — Помоги мне встать.

Она поднялась, и сию же секунду по венам ее ног пронеслись миллионы красных муравьев. Она встала, едва не падая от головокружения, и, покачиваясь, держалась за него.

— Ого, какая же я хилячка, в следующий раз, когда соберешься с кем-нибудь сбежать, проверь ее на выносливость, слышишь, Дэвид? Но нужно идти дальше. Давай же, заставь меня идти, — она сделала несколько неуверенных шагов и снова вцепилась в него, закрыв глаза. — Иисусе, если я когда-нибудь выберусь отсюда живой, — она снова остановилась. — Что же делать? — спросила она.

— Я тебя понесу, — ответила он.

— Правда? А ты разве не устал?

— Я буду тебя нести, пока мы не выберемся отсюда, — повторил он.

— Думаю, тебе придется…. Но будь я на твоем месте, я бы тебя бросила. Да, именно так бы и сделала.

Он опустился перед ней на корточки, повернулся спиной и обхватил ее колени сзади. Пока он вытягивался, она успела вскочить ему на спину и обвить руками его шею, прижимая сломанную ветку к его груди. Он медленно встал, попутно обвивая ее ноги вокруг своих бедер, насколько позволяла длина ее юбки.

— Ты чертовски добр ко мне, Дэвид, — пролепетала она, уткнувшись носом в его шею, и окончательно расслабилась на его спине.

***

Миссис Уайсмэн мыла руку Дженни, мягко удерживая ее, затем начала оттирать ее пальцы, похожие на маленьких червяков, очистила ногтевые пластины, в то время как сама Дженни благоухающе обсыхала, обдуваемая прохладой, царящей в каюте. Нижнее белье у миссис Уайсмэн имелось, чулки тоже, но подобрать туфли оказалось проблематично, поскольку нога Дженни оказалась скорее короткой, нежели маленькой, хотя Дженни и заверяла миссис Уайсмэн, что ее туфли очень даже удобны.

Наконец Дженни была полностью одета, и миссис Уайсмэн бережно собрала промокшее исподнее и склонилась над койкой. Платье, что надела Дженни, принадлежало Патриции, теперь она стояла перед зеркалом, заполнив его своими божественными выпуклостями, разглядывая свое отражение, приглаживая платье вдоль бедер кокетливыми, неспешными движениями.

«Я раньше не замечала, насколько эти двое разные, — подумала миссис Уайсмэн, — ей идёт это больше, чем купальный костюм…»

— Дженни, — сказала она, — я тут подумала, дорогая, тебе никак нельзя показываться мужчинам в этом наряде. Подумай о бедной миссис Морье, ей и без того хватает проблем.

— Разве оно мне не идет? Мне кажется, что идет, я прямо чувствую, — ответила Дженни, пытаясь разглядеть себя как можно лучше в шестидесятисантиметровом зеркале.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, уверена, что ты чувствуешь каждый шовчик этого платья. И все же нужно подобрать тебе что-то другое. Сними его, дорогая.

Дженни повиновалась.

— Оно мне так идет, — повторила она. — Неужели я выглядела нелепо?

— Конечно нет, как раз наоборот, в этом-то и проблема, — ответила собеседница, деловито копаясь в своей сумочке.

— Я всегда считала, что на мою фигуру подойдет все, — настаивала Дженни, не желая выпускать платье из рук.

— Так и есть, — ответила собеседница, — у тебя именно такая фигура. Незатейливая и всепоглощающая. Сокрушительная.

— Сокрушительная, — с интересом повторила Дженни. — Как-то в Мандевиле я повстречала одного забавного коротышку, — она снова развернулась к зеркалу, стараясь как можно лучше разглядеть свое отражение. — Он сказал, что у меня фигура как Дороти Маккейл, только не такая тощая. Мне кажется, немного плоти только красит девушку, вы согласны?

Собеседница согласилась, она встала, вытянув перед собой черное платье. — Нет, это хуже некуда, ужас, будешь выглядеть как юная вдова, — она подошла к Дженни, приложила к ней платье. — Рука все еще болит?

— Нет, уже все в порядке, — Дженни вытянула шею, чтобы разглядеть подол. — Немного длинновато, вам так не кажется?

— Твое скоро высохнет, надень пока его, а твое повесим обсыхать на солнце.

4 часа

Он шагал по пыльной бесконечной дороге, мерцающей между соснами, как череда непрекращающихся полуденных взрывов. Полдень стал яркостью — нескончаемой, невыносимой. Их бесформенные слившиеся тени продолжали движение: еще пара шагов и он наступил на них, затем переступил через них так же, как переступал через редкие тени, отбрасываемые соснами. Но они снова опережали его, снуя между забытыми притоптанными бороздами в слоистой пыли, неумышленно увеличивая дистанцию. Пыль была мелкой и неподатливой, как порошок, лишь единичные следы копыт, бестелесные призраки на забытой тропе, нарушали ее строй. Сверху беспощадное металлическое небо простиралось над его согнутой спиной и ее вялым мокрым тельцем, висевшим на этой спине, над ее щекой, мерно трущейся о его шею. Неизменная огненная полоска, струившаяся над ним. Он продолжал идти.

Пыльная дорога плыла перед его глазами, исчезала под ногами, оставалась позади, как нескончаемая лента. Он ощутил, что его рот открыт, исходит слюной, хотя никакой слюны не было. Его десны высохли и стали похожи на тонкую папиросную бумагу. Он закрыл рот, надеясь увлажнить его.

Мимо проплывали деревья без крон, надвигались на него, голые стволы оставались позади. Ряды придорожных кустов приближались и превращались в уродливых чудовищ, стройный ряд, сучок к сучку. Оттуда слышалось свистящее шипение ящериц, затем исчезало. Над ним струилась тонкая ниточка невидимого огня, но его даже не чувствовал, он больше ничего не чувствовал — только ее расслабленное тельце, висевшее на его спине, и медное небо, простирающееся над его шеей и ее влажной щекой, монотонно трущейся о его шею. Он снова почувствовал, что его рот открыт, и закрыл его.

— Мы слишком долго идем, — сказала она, неожиданно пробудившись. — Опусти меня.

Их тени то и дело поглощались тенями высоких безголовых деревьев, затем снова появлялись на их верхушках, маячили на два шага впереди, еще дальше мерцала и пузырилась дорога, белее, чем соль.

— Опусти меня, Дэвид, — повторила она.

— Нет, — процедил он сквозь иссушенные солнцем зубы, еще ниже отдаленный звук — невозмутимое биение сердца, — не устал.

Каждый новый стук резонировал в голове, где-то за глазами, каждый новый стук обрушивался красной волной, что ослепляла его на мгновение, затем волна отступала, уступая место новой, глухой и ослепляющей. Казалось, за дверью его комнаты маршировали солдаты в красной униформе, а он опасливо пригибался, стараясь подсмотреть в щелочку. Звук был глухим и тяжелым, словно бы его издавала мощная паровая машина. Он понял, что думает о воде, о мерном голубом движении моря — этом красном звуке позади его глаз.

Дорога все продолжалась, словно бесконечная блестящая лента, петляла между истоптанными бороздами, дорога, по которой уже давно никто не ходил. В ушах непрерывно плескалось море, без конца шелестело и шелестело. Не перед глазами, даже не позади глаз. Снова появилась тень, выросшая из большой тени, что отбрасывали деревья без крон. Еще два шага, теперь уже три. Три шага. День клонится к вечеру, вот уже и вечер. Еще три шага. Хорошо. Человек может встать на задние конечности, человек может сделать три шага, обезьяна может сделать три шага, но в обезьяньей клетке есть миска с водой. Три шага. Хорошо. Один. Два. Три. Прошло. Прошло. Прошло. Этот красный звук. Не позади глаз. Море. Море. Море. Смотри. Ты в пещере, в плену этого темного звука. Снаружи звук моря. Море. Море. Море. Смотри. Смотри. Только дождись, когда они отойдут от двери.

Теперь в ушах раздавался еще один звук, слабый, раздражающий, а ноша на его спине стала беспокойной, она давила, пригибая его к блестящей бледной пыли, по которой он шел, делал свои три шага. Человек может сделать три шага, и он споткнулся, пытаясь протянуть онемевшую руку, чтобы сделать новое движение. Его рот снова открылся, и когда попытался закрыть его, оттуда донеслось сухое шипение. Один. Два. Три. Один. Два. Три.

— Отпусти меня, я приказываю, — повторила она, всем телом подаваясь назад. — Смотри, там дорожный знак. Отпусти меня, я приказываю. Я теперь могу идти.

Она вырывалась, дергала ногами, стараясь ослабить его хватку и опустить на землю. Наконец он остановился и встал на колени. Ее ноги коснулись земли, хотя по-прежнему обвивали его тело. Она собралась с силами и, ухватив его за плечи, помогла ему приподняться. Он остановился и встал на четыре лапы, как зверь, голова свисала между плеч. Она опустилась на колени рядом с ним на пыльную дорогу. Ее рука скользнула к его лбу, поддерживая лицо, чтобы снять напряжение с шеи. Подняла глаза на дорожный знак. Мандевиль. Четырнадцать миль, чей-то узловатый палец указывал в сторону, откуда они пришли. Впереди ее платье покрывал слой пыли, пропитанный темными пятнами его пота.

***

Как только женщины упорхнули под палубу вместе с отрешенно беспомощным тельцем Дженни, Фэйрчайльд снял свою шляпу и вытер лицо, озираясь на своего нелепого Франкенштейна с детским изумлением, затем перевел взгляд на изможденного промокшего мистера Талиаферро и от души расхохотался.

— Смейся, смейся, — сказал ему еврей, — но еще одна подобная шутка и будешь смеяться на берегу. Я думаю, теперь если Талиаферро объявит тебя главным виновником всех наших бед, мы все его поддержим.

Мистер Талиаферро казался жалким и насквозь промокшим, он окончательно и бесповоротно упал духом. Еврей посмотрел на него, тот в свою очередь оглядел окружающих и ныне спокойное место, где совсем недавно они развернули бурную деятельность.

— За искусство надо платить, — пробубнил он, — кому-то уж точно.

— Из всех вас пострадал только Талиаферро, — возразил Фэйрчайльд. — И я готов компенсировать его страдания. Давай, Талиаферро, сейчас мы тебе поможем подняться.

— Этого недостаточно, — сказал еврей, его голос звучал по-прежнему зловеще. — Остальные из нас пострадали ничуть не меньше в своем тщеславии, мы не потерпим попирание наших прав.

— Ну, хорошо, если на то пошло, я готов компенсировать всем, — ответил Фэйрчайльд.

Он направился к лестнице. Но снова остановился и оглянулся назад.

— А где Гордон? — спросил он.

Никто не знал.

— Впрочем, неважно, найдет дорогу, в случае чего, — снова зашагал к выходу. — В конце концов, за искусство надо платить, разве нет?

Еврей согласился.

— Впрочем, — добавил он, — за виски мы явно переплатили. — Он спустился следом, — да, нам определенно полагается компенсация. Мы потратили здесь кучу времени, испытали столько нравственных и душевных волнений.

— Определенно, — согласился Фэйрчайльд. — Водитель заказывает музыку, наслаждается приятным времяпрепровождением, совмещает приятное с полезным. Уж как бы не лопнули от всех этих благ, — сказал он с чувством, топчась у двери.

Наконец дверь распахнулась, и он произнес:

— А, вот ты где. Ты все пропустил.

Майор Эйрс поставил пустой бокал и, сжимая книгу, двинулся им навстречу, на лице застыла приветливая недоуменная улыбка:

— Пропустил что? — повторил он.

Они наперебой стали рассказывать ему о случившимся, в качестве доказательства представили мистера Талиаферро, с несчастным видом стоящего посередине. Майор Эйрс участливо осмотрел его, пока остальные занимали свои места, а Фэйрчайльд не проделал излюбленный трюк со спрятанным чемоданчиком. Майор присел было на стул, но еврей уже покусился на книгу.

— Чем же ты был занят?

Майор Эйрс снова одарил его взглядом, полным искреннего замешательства:

— Ничем, просто убивал время.

Он впился взглядом в книгу.

— Весьма странно, — сказал он, затем добавил: — Я о том, что какие странные нынче переплеты у книг. Такие жизнерадостные, красочные, но я… — он на мгновение задумался, — в Сэндберсте я вроде как отвык от чтения, — вдохновленно пояснил он. — Постоянно в поле…

— Война — это плохо, — согласился еврей. — Так что же ты читал?

— В Сэндбертсе я вроде как отвык от чтения, — снова пояснил майор Эйрс и взял книгу.

Фэйрчайльд открыл очередную бутылку.

— Нужно добыть еще бокалы. Марк, почему бы тебе не проскользнуть на кухню и не стащить парочку. Что же это за книга такая? — Фэйрчайльд потянул руку, но еврей опередил его.

— Налей-ка нам лучше виски, я не прочь утопить в нем свою обиду.

— Но, слушай, — настаивал Фэйрчайльд.

Еврей оттолкнул его.

— Говорю же, налей нам виски, — повторил он. — Вот и Марк со стаканами. Никакого сладу с этими людьми искусства, мало им своих заморочек, так они еще докучают нам произведениями своих приятелей.

— Ну, давай, — спокойно ответил Фэйрчайльд. — Упражняйся в остроумии, ты знаешь, что я думаю об остроумии.

Он раздал стаканы.

— Он так говорит только потому, что «Нью Репаблик» разнес его в пух и прах.

— Зато о нем напечатали в «Дэйл», — сказал Марк Фрост загробным завистливым голосом.

— Какая же судьба уготована пареньку, возмужавшему в долинах Огайо, с его здоровым честолюбием? Приносить себя в жертву, околачиваясь в домах старых дев обоего пола, неужели такова его несчастная доля? Жизнь его к этому не готовила, правда, Даусон?

Фэйрчайльд рассмеялся.

— Ну, какой из меня альпинист? Марк, а ты что скажешь, хотел бы стать пареньком из богемы?

— Марк — самая что ни на есть богемная личность, — сказал еврей. — Здесь всюду нагромождение тонких манер и неистовствующего интеллекта, Марк держится отстраненно. Мы с ним отпускаем случайные реплики, кои ты ошибочно считаешь пустыми остротами. Но приглядись получше и ты разглядишь в них зерна истины, а от твоих шуточных изречений так и сквозит правдой, им не хватает изящества, чтобы стать шуткой. Мы восхищаемся глубиной твоих мыслей, а ты в какой-то момент теряешься и попросту противоречишь себе. Почему? Известно лишь твоему бестактному и благонамеренному богу. Зачем так старательно формулировать фразы или подбирать слова, чтобы затем сбиться в собственных мыслеформах, неосознанно противоречить самому себе, злиться на себя — это выше моего понимания.

— Слова — лишь разновидность бесплодия, — заметил Фэйрчайльд. — Сначала мы заменяем словами вещи, поступки, как замученный изменами рогоносец, читающий перед сном новеллы Декамерона, и не замечаем, как вещи и поступки исчезают с каждой минутой, превращаясь в некое подобие звука, издаваемого нашим ртом, сложенного определенным образом. Но и ты не совсем прав. Я никогда не заявлял, что слова — это нечто живое, существующее само по себе. Слова — лишь необходимое составляющее первичного бульона, из которого появилась жизнь, как почва или воздух, так же, как желудь, упавший в благодатное химическое соединение, становится деревом. Слова — это желуди, разумеется, одного желудя недостаточно, чтобы вырастить дерево, но если у нас есть другие составляющие, то рано или поздно дерево вырастет.

— Если будешь болтать целый день, то рано или поздно скажешь что-то стоящее, это ты хочешь сказать? — спросил еврей.

— Сейчас покажу, — Фэйрчайльд снова потянулся к книге.

— Да ради Христа! — воскликнул собеседник, — позволь нам хотя бы допить спокойно, мы даже готовы согласиться с твоими эпитетами, если это тебя успокоит. Я прав, майор?

— Не совсем, — запротестовал майор, — мне понравилась книга, просто я перестал ее перечитывать, отвык что ли…

— Мне тоже понравилась книга, — сказал Марк Фрост, — не понравилось лишь то, что ее опубликовали.

— Но с этим ничего нельзя поделать, — ответил Фэйрчайльд, — публикация неизбежна, она может случиться с каждым, кто берет на себя риск записывать потоки связанных слов.

— Ее можно ускорить, — добавил еврей, — стоит только прибить собственного мужа или выиграть партию в гольф.

— Да, — согласился Фэйрчайльд. — Книжный переплет — твоя вещица выглядит совсем иначе, если она напечатана. Книжный переплет обеспечивает неоспоримый авторитет любой глупости.

— Как раз наоборот, — возразил собеседник, — глупость обеспечивает любому книжному переплету неоспоримый авторитет.

Фэйрчайльд выразительно посмотрел на него.

— Так что ты там говорил насчет противоречивых высказываний?

— Могу себе это позволить, — ответил собеседник. — Мои противоречия нигде не отражены, — он осушил стакан. — Но что касается искусства и художников, я люблю художников, я готов им лично платить из своего кармана, лишь бы не выслушивать их жизненные теории.

— Что-то мне подсказывает, — ответил Фэйрчайльд, — что для человека, который не любит и не считает себя обязанным выслушивать жизненные теории художников, ты слишком хорошо в них разбираешься.

— Ну, надо же мне с кем-то общаться, будь то художник или обувщик. С художником, конечно, веселее, все потому, что в отличие от обувщика, он плохо разбирается в своем ремесле. К тому, же я сам не слишком разговорчив. И кстати, куда исчез Гордон?

5 часов

Опустился вечер, словно печальный стон рожка скользнул между ветвями. Дорога снова метнулась вниз, в болото, в непроходимые заросли, к бесцельно воющим грязным потокам, на запад, туда, где громоздились бородатые деревья с их невидимым свечением, словно древние пророки из книги бытия. Дэвид растянулся на дороге, лежал долго, наконец приподнялся и оглядел ее. Она стояла неподвижно, обняв кипарис обеими руками, стоя по колено в густой воде, пряча голову. Над ними, исполненные невидимым огнем, сгустились влажные сумерки.

— Дэвид, — ее голос утонул в ее руках, и дальше — абсолютное беззвучие, лишь необъятные, бесконечные сумерки, сгустившиеся в кронах деревьев.

Он сел на дороге и снова услышал ее голос.

— Как же мы влипли, Дэвид, я предположить не могла, что все так закончится.

Из его уст донесся странный резкий звук, чей-то чужой неестественный голос, он тут же осекся.

— Тише, — сказала она. — Это моя вина, я тебя в это втянула. Прости меня, Дэвид.

Те деревья казались еще толще и громаднее, в их древних бородах зияли непролазные сумерки.

— Что будем делать, Дэвид? — спустя несколько мгновений она подняла голову, глядя на него, повторила вопрос.

— Все, что захочешь, — спокойно ответил он.

— Подойди сюда, Дэвид, — сказала она.

Он не спеша встал на ноги, ступил в черную густую воду, встал рядом с ней. Она смотрела на него серьезным неподвижным взглядом, после чего оторвалась от дерева, подошла ближе. Они стояли, обнявшись, в грязной черной воде. Неожиданно она сжала его еще крепче.

— Сделай что-нибудь! Придумай, неужели ничего нельзя сделать?

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спросил он медленно каким-то чужим голосом.

Она разжала руки, и он повторил с большим усилием:

— Как решишь, так и будет.

— Я очень сожалею, что втянула тебя в это, Дэвид. Джош прав, я идиотка.

Ее тело извивалось под платьем, она снова простонала:

— Они так сильно кусают меня!

— Нужно выбираться отсюда, — сказал он. — Я сделаю все, что скажешь.

— Мы правда выберемся отсюда, если я буду принимать решения? — сказала она, выпучив на него свои мрачные, непроницаемые глаза. — Клянешься?

— Клянусь, — ответил он истощенным голосом. — Делай все, что хочешь.

Она окончательно обмякла и присмирела в его руках. Но его объятия не были крепкими, он даже не смотрел в ее сторону. Внезапно ее покорность испарилась, и она произнесла:

— Ты прав, Дэвид, я должна что-то для тебя сделать, я расплачусь за твою доброту.

Она снова посмотрела на него и поймала на себе его взгляд.

— Дэвид, не надо, Дэвид! Не надо так переживать, — но он продолжать смотреть на нее взглядом, исполненным тихой беспросветной тоской. — Дэвид, мне правда очень жаль! Скажи, что я могу сделать, я сделаю, что угодно.

— Я в порядке, — сказал он.

— Нет, не в порядке. Я хочу загладить свою вину как-нибудь за то, что втянула тебя в это.

Он повернул голову, к чему-то прислушиваясь. Наконец звук пронзил полдень, скользнул между патриархальными деревьями, такой легкий, нетерпеливый звук.

— Это лодка, — сказал он, — мы подошли к озеру.

— Да, — согласилась она, — я слышу звук, кажется, он идет оттуда.

Она пошевелилась, и он освободил ее. Она снова прислушалась, слегка касаясь его плеча.

— Он приближается, думаю, тебе стоит надеть рубашку, отвернись, пожалуйста, Дэвид.

6 часов

— Разумеется, я видел вашу лодку, она дрейфовала в могучих атакующих волнах, примерно в трех милях вниз по озеру, — сказал мужчина и поставил оцинкованное ведро под навес веранды.

Его дом стоял на сваях, вколоченных во влажную землю, на самом краю джунглевых зарослей. Напротив, между плотными рядами деревьев, темный широкий ручей, казалось, вовсе остался неподвижен.

Человек стоял на веранде и наблюдал, как она выливает себе на голову целый черпак воды. На его глазах вода просачивалась сквозь ее волосы, стекала по лицу, впитывалась в платье. Его голубая рубашка без ворота была прихвачена медной пуговицей над самым подбородком, его грязные от пота подтяжки притянули бесформенные брюки, уютно уложив их на животе. Его рыхлые челюсти ритмично задвигались, и он сплюнул у их ног коричневой слюной, чуть отклонив голову.

— Значит, вы, ребята, целый день плутали вокруг болота? — спросил он, не сводя с нее бледных, напряженных глаз. Его взгляд остановился на облепленных грязью чулках, затем устремился к запятнанному платью. — Все, нагулялась, решила вернуться?

Он снова сплюнул и пренебрежительно крякнул.

— Нет, не нагулялась, в следующий раз найди себе настоящего мужика.

Он перевел взгляд на Дэвида и задал ему нецензурный вопрос.

Гнев неосознанно, несмотря на всю истощенность, постепенно охватил все его существо, но она опередила его:

— Давай сначала вернемся на яхту, — сказала она, затем перевела взгляд на мужчину, встретившись с его бледным тяжелым взглядом. — Сколько вы хотите? — спросила она коротко.

— Пять долларов, — он снова перевел взгляд на Дэвида. — Деньги вперед.

Дэвид запустил руку в карман.

— Я заплачу, — поспешно ответила она, наблюдая, как он запустил руку в кармашек для часов и вытащил единственную аккуратно сложенную купюру. — Нет-нет, я заплачу, — настаивала она, властно остановив его руку. — Где мои? — спросила она, и он вытянул из брюк пачку мятых банкнот.

Человек взял деньги и снова сплюнул. Он грузно спустился по ступенькам и направился к своему баркасу. Они погрузились в лодку, он отчалил, направляя ее прочь от берега, грузно склонившись над мотором.

— Да, сэр, вот что бывает, когда связываешься с городскими пижонами, у них кишка тонка. В следующий раз, если соберешься в эти края, найди настоящего мужика. — Я к твоим услугам в любое время и не буду канючить, что на закате должен быть дома, — добавил он, оглядываясь через плечо.

— Закрой рот, — огрызнулась она. — Заставь его заткнуться, Дэвид.

Мужчина умолк, разглядывая ее бледными сонными глазами.

— Слушай сюда, — начал он грубым голосом.

— Заткнись и веди свою лодчонку, — повторила она. — Ты получил свои деньги, так вези нас, и мы распрощаемся.

— Ну, что ж, тоже неплохо, люблю девчонок с огоньком, — он уставился на нее своими ленивыми влажными глазами, монотонно двигая челюстями, после чего обозвал ее.

Дэвид встал было с места, но она остановила его, бойко и красноречиво обругала мужчину, закончив властно:

— Заводи мотор. Если еще раз откроет свою варежку, Дэвид, просто сбрось его в море.

Мужчина посмотрел на них, обнажив свои желтые зубы, после чего снова склонился над мотором. Вскоре послышался знакомый капризный звук мотора, и лодка закружила, разрезая черную неподвижную воду. Совсем скоро за деревьями вспыхнуло бескрайнее небо, засверкали массивы воды, и вот они уже преодолели бронзовый неф реки и очутились в объятиях озера, в тени стремительных, беззвучно парящих крыльев заката, их окутало умирающее величие дня, венчаемое медно-холодным небосводом.

***

«Навсикая», окутанная закатными лучами, больше, чем когда-либо, напоминала розовую чайку, величаво восседающую на воде, цвета темного индиго между черно-стальными деревьями. Мужчина приглушил вопящий двигатель, легко скользнув, катер прибился к борту. Мужчина зацепился за поручень, зафиксировал лодку и наблюдал, как ее облепленные грязью ноги забираются на борт яхты.

На палубе никого не было. Они стояли у ограждения, наблюдая за его широкой спиной, пока он хлопотливо крутил маховик. Наконец мотор заревел, и катер закружил в обратном направлении навстречу закату под истеричный рокот двигателя, оскверняющий священную тишину воды, неба и деревьев. Совсем скоро лодка исчезла, оставив после себя лишь пятнышко на угасающей закатной тропе.

— Дэвид? — спросила она, когда лодка скрылась за горизонтом, и положила свою крепкую загорелую руку ему на грудь.

Он обернулся и взглянул на нее привычным взглядом, выражающим животную тоску.

— Все хорошо, — сказал он немного погодя.

Она снова обхватила его руками, несексуально и грубо прижалась губами к его щеке, поцеловав влажно и бесстрастно. На этот раз он не повернул голову.

— Прости меня, Дэвид.

— Все хорошо, — повторил он.

Она положила руки ему на грудь, и он отпустил ее. Какое-то время они молча глядели друг на друга. Затем она ушла, прошла по палубе, скрылась на мостике и, не оглянувшись, оставила его. Так покинул его и вечер, внезапно оставленный своим светилом, в чей покров беззастенчиво вторгается ночь и слабый отголосок катера, дрожащий на сонной воде под тусклым небом, где уже вспыхивали звезды, словно источающие магическое сияние распустившиеся бутоны.

***

Гости отдыхали в салоне, полностью экранированном, дабы защититься от ветра, который по-прежнему дул с берега. Реакция на ее появление была бурной, выражающей все оттенки удивления. Она игнорировала их и даже тетино круглое раскрасневшееся лицо, горделиво плывшее к своему месту.

— Патриция, — произнесла наконец миссис Морье, — где ты была?

— Гуляла, — огрызнулась племянница.

Она разжала руку, и на стол упал мятый бесформенный бумажный комок. Она принялась разделять банкноты, придавая им плоскую форму.

— Патриция, — снова произнесла миссис Морье.

— Я должна вам шесть долларов, — сказала она мисс Джеймсон, положив одну из банкнот к ее тарелке. — А вам возвращаю доллар, — сообщила она миссис Уайсмэн, протягивая банкноту через стол. — Остальное верну, когда вернемся домой, — сказала она тете, протягивая третью пачку банкнот, едва не коснувшись плеча мистера Талиаферро, и снова встретила ее раздраженный взгляд. — Вашего стюарда я тоже возвращаю, так что нечего больше скулить.

— Патриция! — сказала миссис Морье, затем добавила, задыхаясь от переполняющих чувств: — Мистер Гордон вернулся с вами?

— Я его с собой не брала, да и зачем он мне нужен? У меня уже был мужчина.

Лицо миссис Морье стало страшным, кровь отхлынула от ее сердца, и она снова увидела перед собой неподвижные ягодицы, они всплыли и прибились к берегу, так ужасно и несвоевременно.

— Патриция, — сказала она пугающим голосом.

— Ой, умерь свой пыл, — устало протянула племянница. — Сколько можно, господи, как же я голодна.

Она присела и встретила холодный взгляд брата.

— Ты тоже остынь, Джош, — добавила она, схватив кусок хлеба.

Племянник мельком взглянул на искаженное тетино лицо.

— Тебе стоило бы вышибить из нее всю дурь, — сказал он и снова взялся за ложку.

9 часов

— Но я видел его около четырех часов, — возражал Фэйрчайльд. — Он был с нами в лодке, вы разве не видели его, майор? Ах да, вас же с нами не было. Ты-то хоть ведь видел его, Марк?

— Он был с нами, когда мы отчалили, это я помню, но не помню, что видел его после падения Эрнеста.

— А я помню. Я знаю, что видел его на палубе сразу после нашего прибытия, но не помню его сидящим в лодке, после того как Дженни и Талиаферро… ой, да все с ним в порядке, скоро появится, не мог он взять и утонуть, не такой он человек.

— Не будь так уверен, — сказал майор Эйрс. — У нас ведь на борту больше нет пропавших женщин.

Фэйрчайльд засмеялся своим густым благодарным смехом, однако встретив непроницаемый победоносный взгляд майора Эйрса, замолчал. Затем снова рассмеялся, осторожно, будто наощупь пробираясь в темной комнате, и снова замолчал, повернувшись к майору Эйрсу с доверчивым, озадаченным выражением лица. Майор Эйрс заговорил:

— То место, куда молодые люди сегодня ездили…

— Мандевиль, — подсказал еврей.

— Что это за место такое?

Ему рассказали.

— Ага, значит, там есть условия для подобного рода вещей?

— Так же, как и везде, — ответил еврей, а Фэйрчайльд добавил, все еще поглядывая на майора Эйрса с оттенком осторожной озадаченности:

— Больше, чем надо, вам не дадут. Мы, американцы, носим наши условия с собой. Здесь все живут с полной отдачей, самой что ни на есть активной и энергичной жизнью.

Майор Эйрс бросил на него вежливый взгляд.

— Так же, как и на континенте, — сказал он спустя мгновение.

— Не совсем, — сказал еврей. — В Америке вам нередко встретится буква H в слове caste[14].

Фэйрчайльд и майор Эйрс дружно уставились на еврея.

— Так же, как и cast [15]в слове caste, — вмешался Марк Фрост.

На этот раз Фэйрчайльд и майор Эйрс уставились на него, наблюдая, как он, докурив сигарету, снова зажигает ее, встает со стула и растягивается на палубе в полный рост.

— А что здесь не так? — подзадорил его еврей. — Любовь, как говорится, слепа.

— Она и не должна быть зрячей, — ответил Марк Фрост.

Майор Эйрс смотрел на беседующих, переводя взгляд с одного на другого. Затем сказал:

— Так что же такое Мандевиль, какой-то обычай, да? Местный обычай?

— Обычай? — повторил Фэйрчайльд.

— Я имею в виду, как наша Гретна-Грин. Отыщи там любую девушку и все станет понятно, даже лишних объяснений не потребуется.

— Я думал, что в Гретна-Грин сбегают те, кто хочет жениться как можно скорее и без лишних бюрократических проволочек, — с сомнением произнес Фэйрчайльд.

— Так и было когда-то, — согласился майор Эйрс. — Но случился великий пожар, уничтоживший дома всех регистраторов и священников. В те времена сообщение было настолько плохое, что целых две недели, а то и больше, из деревни не поступало ни весточки. Тем временем туда продолжали съезжаться молодые люди, не подозревающие о трагедии, и возвращались ни с чем, не перемолвившись даже словцом с местным духовенством. (Молодые люди должны были пожить там хотя бы три недели до брака). Разумеется, юные девушки молчали о случившемся, пока все не утрясется, а утрястись могло не скоро, они могли ждать месяц, может, больше. Правда, к тому времени обо всем прознала полиция — у лондонской полиции свои источники информации, знаете ли.

— Значит, теперь, собираясь в Гретна-Грин, непременно нужно взять с собой полицейского? — сказал еврей.

— Ну, вы уж совсем, это все-таки не йокогамское землетрясение, — мрачно ответил майор Эйрс. — Там есть местные полицейские, — добавил он.

— Как шныряющие туда-сюда мальки, — предположил еврей.

— Или сардины, — уточнил Марк Фрост.

— Или сардины, — учтиво согласился майор Эйрс.

Он с остервенением сосал свою остывшую сигару под пристальным взглядом Фэйрчайльда, одновременно заинтригованным и недоуменным.

— Но эта молодая особа сбежала со стюардом и вернулась на следующий день. То есть все местные девушки так поступают, это типично для вашей страны? Я спрашиваю из чистого любопытства, — добавил он вскоре. — Наши девушки никогда бы на это не решились, разве что какая-нибудь распутная графиня ни с того ни с сего рванет в Италию с шофером и младшим лакеем и, если и вернется, то лишь под покровом ночи. Но молоденькие девушки…

— Искусство, — коротко пояснил еврей.

Марк Фрост уточнил:

— В Европе искусство — это образ жизни, а в Америке искусство служит оправданием образу жизни.

— Да, но я имел в виду, — майор Эйрс снова задумался, неистово втягивая свою холодную сигару, затем добавил: — Это ведь не она написала эту забавную книжонку про сифилис?

— Нет, это была сестра Джулиуса, ее зовут Ева, — сказал Фэйрчайльд. — Сбежавшая девушка вовсе никакая не художница, думаю все дело в атмосфере, царящей на яхте.

— О, — сказал майор Эйрс, — странно, — он привстал, постучал сигарой по ладони, затем продул ее и положил в карман. — Я, пожалуй, спущусь и налью себе виски. Кто со мной?

— Думаю, я пока пас, — сказал Фэйрчайльд.

Еврей решил, что выпьет позже. Майор Эйрс обернулся к возлежащему ничком поэту:

— А ты, старина?

— Я бы с удовольствием, — отозвался Марк Фрост.

Но Фэйрчайльд запретил, еврей его поддержал и майор Эйрс вышел.

— И все же, я бы сейчас выпил.

— Так спустись и налей себе, — сказал Фэйрчайльд.

Поэт простонал. Еврей снова зажег сигару, а Фэйрчайльд заговорил с робким недоумением.

— Какая забавная история, правда? Я о Гретне-Грин. Никогда раньше об этом не слышал, нигде не читал. Ты только подумай, сколько судьбоносных фактов хранятся в летописях, которым так и не удалось попасть на страницы исторических книг.

Еврей прыснул. Фэйрчайльд пытался разглядеть во мраке его лицо, затем сказал:

— Англичане забавный народ. Со своими неуместными шуточками. Их фразы всегда двусмысленны, и когда тебе кажется, что начинаешь улавливать суть, как вдруг оказывается, что они имели в виду совсем другое.

Он задумался, мгновение созерцая темноту.

— Это так романтично, правда? Молодые люди — юноши и девушки, плененные чудной незримой магией секса, постигают тайны интимной одежды и того, как все устроено, они лежат рука об руку в темноте, рассказывают другу-другу разное…. Вот оно, очарование девственной невинности — рассказывать другу-другу разное. Невинность мудра, когда дело касается близости тел. Молодые сбегают вместе, стараясь не попасться никому на глаза, желание и страх быть пойманными, они приходят туда, чтобы найти… — и снова это выражение, он озадаченно смотрел на своего друга, затем продолжил. — Конечно же, девушки соглашаются, они ведь зашли так далеко, верно? Ну, знаешь, незнакомые места, странная комната, словно остров, словно море, кишащее чудовищами, домовладельцы, столько незнакомых лиц. Люди, которым нет до тебя никакого дела, единственная их забота — доставить ваши тела с одного места в другое, кормить, обеспечивать всем необходимым, а твой молодой человек расстроен, похотлив и, вероятно, боится, что ты передумаешь, и вам придется вернуться. Ты лежишь в это незнакомой, запертой комнате, полной секретов, так далеко от знакомых мест. Ты прекрасна, молода и нежна, ты сама это знаешь…. Конечно, они соглашаются.

— И конечно, вернувшись домой, они никому не расскажут, по крайней мере, пока не объявится духовник и не узаконит их отношения. А может, и после этого будут молчать. Разве что шепнут лучшей подруге, через много лет они расскажут это женщинам, пока их мужья обсуждают своих жен. Но незамужним они никогда не доверят свой секрет. И стоит им, пусть даже через год, узнать о некоей особе, посетившей это место… Они ведь практичные существа, эти женщины. Клубные посиделки не для них, это прерогатива мужчин, такие уж у нас моральные качества.

— Или привычка, — добавил еврей.

— Да, — согласился Фэйрчайльд. — Мне интересно, где же все-таки Гордон.

Дженни заметила его ноги, облаченные в твид.

— Как ему только не жарко в такую погоду? — подумала она, безмятежно удивляясь, и окликнула его едва слышно, как только он прошел мимо.

Его целеустремленный шаг дрогнул, и он остановился возле нее.

— Наслаждаешься вечером, да? — сказал он приветливо, всматриваясь в ее фигуру, окутанную темнотой.

Под чужой одеждой она благоухала как взбитые сливки, бела и недолговечна как дорогое печенье.

— Вроде того, — отозвалась она.

Майор Эйрс облокотился на ограждение.

— Я направлялся вниз, — сообщил он ей.

— Да, сэр, — согласилась Дженни, созерцающая темноту, как тот сексуальный светлячок, проецирующий в окружающую среду ощущение самого себя, заточенный в сладостную огненную завесу девичьих бедер.

Майор Эйрс опустил взгляд на ее нежную, окутанную тьмой голову. Затем резко вскинул голову, озираясь по сторонам:

— Значит, наслаждаешься вечером? — спросил он снова.

— Да, сэр, — повторила Дженни.

Она благоухала, как изнемогающий от нектара пряный цветок. Майор Эйрс нервно шевельнулся. Снова вскинул голову, как если бы услышал собственное имя, затем опять посмотрел на Дженни:

— Ты же из Нового Орлеана?

— Да, сэр, из Эспланады.

— Прошу прощения?

— Эспланада — место, где я живу в Новом Орлеане, — объяснила она. — Это улица, — добавила она спустя мгновение.

— А, — пробубнил майор Эйрс. — Тебе нравится там жить?

— Не знаю, я всегда там жила, — после короткой паузы она добавила: — Это недалеко.

— Недалеко?

— Нет, сэр, — она стояла рядом неподвижно, и майор Эйрс в третий раз вскинул голову, как будто кто-то пытался привлечь его внимание.

— Я направлялся вниз, — повторил он. Дженни молчала, затем чуть слышно произнесла:

— Прекрасная ночь для свиданий.

— Свиданий? — повторил майор Эйрс.

— Когда назначают встречи, — майор Эйрс смотрел на ее притихшие нежные волосы. — Когда приходят мальчики, чтобы повидаться, — объяснила она. — Когда вы куда-то идете вместе.

— Повидаться с мальчиками, — повторил майор Эйрс. — Где, в Мандевиле?

— И там тоже, — согласилась она. — Я там бывала.

— Часто тебе приходилось там бывать?

— Ну, иногда, — повторила она.

— С мальчиками? И с мужчинами тоже, да?

— Да, сэр, — слегка удивленно ответила Дженни. — Не думаю, чтобы кому-то пришло в голову ехать туда одному.

Майор Эйрс что-то яростно просчитывал в голове. Дженни стояла, такая покорная и благоухающая, раскинув свой ореол, такой призывной, такой манящий.

— Я к тому, — сказала он через мгновение, — почему бы нам не сбежать туда завтра — только ты и я?

— Завтра? — повторила Дженни с мягким изумлением.

— Или сегодня, — поправился он. — Что скажешь?

— Сегодня? Мы разве сегодня успеем? Мне кажется, уже поздновато. И как мы туда доберемся?

— Как те двое, которые уплыли туда утром. Туда же ходит какой-нибудь трамвай или автобус? Или же поезд до ближайшей деревни?

— Я не знаю. Они вернулись на лодке.

— Ах, лодка, — майор Эйрс что-то соображал мгновение. — Ну, да ладно, не имеет значения. Подождем до завтра. Поедем завтра, да?

— Да, сэр, — повторила она по обыкновению, такая инертная, благоухающая, источая свой неповторимый свет.

Майор Эйрс насладился им напоследок, затем оторвал руку от ограждения. Дженни, заметив его движение, обернулась к нему с неспешной готовностью, он потрепал ее за подбородок.

— Значит, договорились, — бросил он, уходя. — Значит, завтра.

Дженни смотрела ему вслед с кротким удивлением. Он обернулся и снова подошел к ней, одарив интимным приглашающим взглядом, потрепав ее нежный удивленно приподнятый подбородок. Затем скрылся из виду и уже не возвращался. Дженни наблюдала за исчезающим в темноте твидовым костюмом. «Он точно иностранец», — подумала она про себя. Она вздохнула.

***

Вода омывала корпус яхты чуть слышными касаниями, мягкими бескостными ладонями. Она снова склонилась над ограждением, вглядываясь в темную воду. Он ведь не менее утонченный, чем другие, как ее брат… даже более утонченный, если учесть, что она весь день пропадала с тем официантом. Впрочем, может, официант тоже утонченный, правда я таких еще не встречала. Представляю, что тетя ей устроила. Интересно, что бы она стала делать, если бы нам удалось завести лодку и отплыть до того, как они вернулись… А теперь еще этот рыжий мужчина, Она уверена, что он утонул. Дженни вглядывалась в темную воду, думала о смерти, о том, как, должно быть, беспомощен человек, оказавшись в ее вязких удушающих объятиях, она вновь погрузилась в ужасающую спасительную бездну ужаса и страха. Так застал ее мистер Талиаферро, тихо и незаметно оказавшись рядом. Он легко до нее дотронулся, и она инстинктивно узнала его касание. Ее вновь охватило ощущение нестабильности, казалось, будто ее мир стал настолько шатким, что знакомые твердые вещи падают в разверзшуюся под ней бездну. Она видела, как исчезают знакомые лица и предметы, и старалась ускользнуть от настойчивого солнечного света, нырнув в пучину страха, сквозь образовавшийся вневременной портал. Едва заметив признаки зеленого сияния, она немедленно застывала на месте, впадая в транс.

Наконец к ней вернулось сознание, она шевельнулась и закричала.

— Как ты меня напугал, — жалобно выдохнула она, уворачиваясь от его касаний.

Она развернулась и побежала, побежала навстречу свету, к безопасности стен.

В каюте было темно и тихо. После туманной просторной палубы она казалось тесной и душной. Зато ее обрамляли уютные стены, и Дженни вошла, щелкнув выключателем, встретив знакомую обстановку. Послышался тонкий отголосок аромата, который так ей нравился, коим она с такой радостью пропиталась, зайдя на борт, аромат, не успевший выветриться. Еще она уловила тонкий резковатый запах сирени, запах миссис Уайсмэн, он по-прежнему витал в этой комнате, одежда другой, ее собственная расческа на туалетном столике, рядом блестящий металлический цилиндр ее помады.

Дженни постояла у зеркала, разглядывая свое лицо, затем разделась, снова повернулась к зеркалу, дабы увидеть свою безупречную бело-розовую плоть, столь восхитительную, не обезображенную ни единой мыслью. Затем она сняла исподнее, вновь повернулась к зеркалу и провела гребешком по дремлющей голконде[16] своих волос, после чего погрузила свое безмятежное обнаженное тело в кровать, как она уже делала три ночи подряд.

Но свет не погасила, она лежала, взирая сквозь блеклое мутноватое свечение на совершенные, ничем не преломляемые линии потолка. Время шло, обгоняя ее цветущее, неподвижно возлежащее тело, ускользая от крошечных бескостных пальцев воды, бьющих по корпусу за круглым отверстием иллюминатора; до нее донеслись шаги, люди сновали туда-сюда, издавая разные звуки.

Она не знала, чего именно хотела, знала только — что-то было. Она лежала на спине, спокойная и благоухающая, под тусклым, незатененным светом, и вскоре решила, что, возможно, вот-вот заплачет. Возможно, так и будет, и она лежала на спине, такая недвижимая, обнаженная и благоухающая, ожидая, когда все начнется.

Она по-прежнему слышала движение за дверью — шаги и голоса, она предвкушала надвигающиеся слезы, комком подступившие к горлу, прежде чем излиться. И ты их чувствуешь, эти соленые потоки, где-то под ушными раковинами, когда страдаешь от жалости к себе, все начинается где-то у основания носа. «Только мой нос не краснеет от слез», — подумала она, охваченная бесшумной неминуемой тоской, бессмысленным отчаянием, ожидая пассивно и неподвижно, не чувствуя страха. Но миссис Уайсмэн вошла в комнату, прежде чем все началось.

Она метнулась к Дженни, Дженни посмотрела и увидела темную маленькую голову, она маячила перед ней словно голова оленя, затеняющего свет, мрачно взирающая на нее. Миссис Уайсмэн заговорила:

— Что случилось, Дженни, в чем дело?

Но она уже не помнила, в чем, собственно, дело, до этого момента она помнила — что-то произошло. Теперь же, стоило появиться соседке, Дженни засомневалась, что вообще что-то забыла, она могла лишь лежать, взирая на темное вытянутое лицо, заслоняющее собой свет.

— Бедное дитя, у тебя выдался нелегкий день, правда? — она прикоснулась ко лбу Дженни, приглаживая притихшее золото ее волос, неспешно проводя рукой по щеке.

Дженни присмирела под ее рукой, прищурив глазки, как обласканный котенок, она поняла, что в любой момент может заплакать и никто ей не помешает, только зачем торопиться, ведь лежать и знать, что ты можешь поплакать в любое время, куда веселее. Она распахнула свои голубые, непродаваемой красоты глаза:

— Вы думаете, он и правда утонул? — спросила она.

Рука миссис Уайсмэн скользила по щеке Дженни, приподнимая волосы и убирая их со лба.

— Я не знаю, дорогая, — ответила она серьезно. — Он такой невезучий, а с невезучими людьми может случиться все что угодно. Но ты об этом больше не думай. Ты меня слышишь? — она склонилась над лицом Дженни. — Слышишь? — повторила она.

***

— Нет, — сказал Фэйрчайльд, — нет, он бы ни за что не утонул, на некоторых людей посмотришь, и сразу ясно — они ни за что не утонут. Мне кажется… — он вдруг замолчал и оглядел своих спутников. — Вы ведь не думаете, что он мог исчезнуть из-за той девчонки, когда решил, что она сбежала навсегда?

— Утопился из-за любви? — сказал Марк Фрост. — Сейчас это не модно, люди сводят счеты с жизнью, если разорятся или заболеют, но никак не из-за любви.

— Ну, а я в этом не уверен, — возразил Фэйрчайльд. — Во все века люди гибли из-за любви. Человеческая природа не изменилась, разумеется, самоубийство в наши дни не производят того же эффекта, что много лет назад, да и обстоятельства изменились, но не человеческая природа.

— Марк прав, — сказал еврей. — Герои старинных книг тоже умирали от разбитого сердца, что на поверку оказывалось одним из тривиальных недугов, которые современные врачи вылечили бы на раз-два. Но от любви еще никто не помер. От чего любовь и смерть так тесно переплетены между собой именно в книге? Только в литературе, нигде больше, вечная связь поддерживалась веками.

— Что же сегодня? Если учесть современные возможности в распространении печатного слова плюс теперешний уровень образования, — он пренебрежительно прыснул, — счастливчик тот, кто решил, что его сердце разбито. Он вправе немедленно сесть за написание книги и тем самым взять совершить акт возмездия человеку, растоптавшему самые чувствительный фибры его или ее души. Только представьте ужас на лице обидчика, когда он узнает, что человек, которого он бросил, не только выбрался из сточной канавы, но и нашел там золотую монету? Добавьте к этому еще публикации в журнале, съемки в кино. Нет-нет, — повторил он, — разочарованные в любви не кончают с собой, они пишут книгу.

— Ну, не знаю, — недоверчиво повторил Фэйрчайльд. — Люди разные штуки выделывают. Глупо думать, что все руководствуются каким-то общим кодексом.

Над восточным горизонтом беспорядочно рассыпалось бледное серебро, мертвенно-бледное, холодное и воздушное. Они вдруг притихли, погрузившись в размышления о любви и смерти. Красный зрачок сигареты приподнялся над столом сантиметров на тридцать — то был Марк Фрост. Фэйрчайльд нарушил тишину:

— То, как она сбежала с этим Дэ… со стюардом, неплохо, да? А потом вернулась. Не извинений, ни объяснений — как так и надо. Вот чему стоит поучиться у современных послевоенных детишек. Только такие старики, как я или Джулиус, способны счесть поступки нынешней молодежи безобразными. Впрочем, это не удивительно, учитывая тот факт, что наше поколение выросло с определенными убеждениями и обучено находить безобразие в любом деле, если оно не направлено на исполнение священного долга. Нас учили верить в его святость, если долг не священен, значит, это не долг, и чем сильнее ты страдаешь ради его исполнения, тем мягче перины уготованы тебе на небесах. Впрочем, может, эти убеждения вполне себе переходящие, учитывая преемственность поколений. Большую часть наших грехов мы благополучно унаследовали. И вообще, когда ты молод, грешить одно удовольствие. Но как же повезло нынешнему поколению, их молодость пришлась именно на этот исторический период.

— Так и есть, — отозвался еврей. — Едва загустеет кровь в наших венах, мы все думаем, что наши грехи вовсе не наши и удовольствия тоже чьи-нибудь. Взгляните на книги, театральные подмостки, кино, кто их создает? Не молодежь, нет. Они лишь крутятся под ногами и держатся за руки.

— Но ведь это фикция, — сказал Фэйрчайльд, — неужели не замечаешь?

— Фикция чего? Когда ты молод и влюблен вчера, сегодня и, вероятно, завтра, разве это делает тебя знатоком любви? Что это, в конце концов, как не едкая помесь из ревности, несбыточных желаний и этого грубого реального мира, которому мы все в итоге отдадим предпочтение, бесконечные придирки и маленькие удовольствия, такие как наркотики, почему бы и нет? Не станешь же ты запоминать всех женщин, с которыми спал?

— Нет уж, покорно благодарю, — сказал Фэйрчайльд.

Собеседник продолжил:

— Вечная проблема аристократии — меньшинство, обладающее всеми возможностями для совершения всякого рода грехов, дает повод для зависти большинству, которое слишком занято выживанием, чтобы позволить себе это удовольствие, — что, в общем-то, вполне естественно, — он снова зажег сигару. — Молодежь всегда строит свою жизнь согласно требованиям предыдущего поколения. Я не утверждаю, что все они посещают церковь только потому, что так велели старшие, впрочем, какая еще может причина для посещения церкви, как это предписано в наши дни, когда в городских постройках рыщут надзиратели, а в сельской местности отряды ку-клус-клана обыскивают рощицы и каждый тихий уголок, которые испокон веков служили церкви, способствуя созданию душ, которые она впоследствии спасала. И все же, как правило, молодежь беспрекословно подчиняется старшим, следуя их необоснованным предписаниям.

— Взять, к примеру, высшее образование, несколько лет назад оно не было так распространено и большинство молодых людей получили домашнее воспитание, им было предписано жениться в двадцать один и немедленно выйти на работу, независимо от их благосостояния, желания или способностей. Современное поколение растет с убеждением, что молодость закончится лишь в тридцать, и относятся к ней как к затянувшемуся второму курсу обучения, только без лекций. Это благодатное время следует проводить, вырядившись не иначе как газетный шарж, попивая домашний алкоголь и лапая противоположный пол в перерывах пребывания под стражей в местном участке за превышение скорости.

Несколько лет назад один так называемый коммерческий художник, черт бы его побрал, по имени Джон Хелд, начал изображать в карикатуре колледжную братию, студентов затворников и прочих интересных личностей и размещать свои художества в журналы, после чего колледжная братия, студенты затворники и прочие начали рисовать карикатуры на Джона Хелда. Именно этого, как вы понимаете, ждали от них старшие. И молодежь посмеялась над ними, не растерявшись перед непонятными и опасными причудами старшего поколения, которое никогда не сможет ответить тем же, столкнувшись с естественными и невинными слабостями своих детей. Впрочем, возможно, и те, и другие получают от этого удовольствие.

— Ну, не знаю, — сказал Фэйрчайльд, — Даже старики не оценили бы подобные шаржи, восприняв их как насмешку над драмой их существования, что уж говорить о молодых, у них есть более занятные дела, как мне кажется.

Его голос затих, утонул во тьме и легком всплеске воды. Луна снова показалась на востоке, убывающая, несущая за собой шлейф разложения, потрепанная, приветливая и холодная. На воде простиралось волшебство, магия бледных и бесплотных явлений. Красный зрачок сигареты Марка Фроста описал дугу, взмах невидимой руки — и снова замер на расстоянии тридцати сантиметров от стола, затем начал тлеть, пульсируя и угасая.

— Видите ли, — добавил Фэйрчайльд извиняющимся тоном, — я верю в любовь молодых весенней порой, в нечто подобное. Я неисправимый романтик.

Еврей крякнул. Марк Фрост сказал:

— Добродетель через уничижение и фальсификацию. Жертвоприношение неискренности.

Фэйрчайльд не реагировал, словно был погружен в свой собственный никому не доступный сон.

— Когда молодость уходит, уходите и вы, я имею в виду из жизни. Пока вы молоды — вы живы, потом вы начинаете осознавать жизнь, и она становится осознанным процессом, как мысль, которая приходит вовремя. Вы начинаете мыслить осознанно, а затем облекаете свои мысли в слова. Сначала у вас вообще нет мыслей, только слова. Когда вы молоды, вы просто существуете в этой молодости, потом начинаете действовать, затем думать и, в конце концов, помнить или стараетесь помнить.

— Секс и смерть, — сказал Марк Фрост замогильно, взмахнув красным зрачком своей сигареты, — секс отбрасывает тень на белоснежную стену, эта тень и есть жизнь.

Еврей снова крякнул, погруженный в одно из своих редких состояний отстраненности. Луна забралась выше, сверкнув своим бледным дряблым лунным брюшком, «Навсикая» дремала, словно серебряная чайка на темной беспокойной воде.

— Ну, не знаю, — снова сказал Фэйрчайльд, — никогда не находил ничего «тенистого» в жизни. По крайней мере, в своей собственной. Впрочем, вполне вероятно, что в мире живут этакие «тенистые люди», для которых жизнь не более чем гротескная тень. Но лично мне такие люди не интересны, едва ли я смогу их понять. Впрочем, может, это потому, что имею твердое убеждение, что жизнь вполне себе хороша.

Марк Фрост выбросил последнюю сигарету и напоминал теперь длинную склонившуюся тень. Еврей, в чьей руке повисла потухшая сигара, тоже сидел неподвижно.

— Как-то я провел лето с дедушкой в Индиане. В деревне. Я был тогда мальчишкой. Мои родственники решили устроить что-то вроде семейной сходки — тетями, кузенами, которых я годами не видел, детей всех возрастов.

Припоминаю, там была девушка моего возраста, голубоглазая с копной длинных аккуратных золотых кудряшек. Та девушка, Дженни, должно быть, была похожа на нее, когда ей было лет двенадцать. Других детей я не очень запомнил, так или иначе, у меня были собственные развлечения. Я слонялся неподалеку и наблюдал за их детскими забавами. Просто не знал, как подойти и заговорить. Я наблюдал за новичками, как они знакомятся, и представлял, как сделаю это сам, проговаривал про себя нужные слова, — он остановился и задумался на мгновение, на его лице отразилось молчаливое удивление. — Как Талиаферро, — сказал он наконец чуть слышно. — Надо же, раньше это не приходило мне в голову.

Он снова задумался, затем заговорил.

— Я был вроде собаки, оказавшейся среди чужой стаи, казалось бы, напуган, и в то же время держался надменно и обособленно. Я наблюдал за ними, за тем, как они ладили с ней. Стоило ей появиться, она тут же стала их лидером, говорила, что делать. В основном носила голубые платья.

Марк Фрост храпел в тишине. «Навсикая» дремала, словно серебряная чайка на темной воде.

— Тогда в деревенских домах еще не было канализации, и отхожие места были, как правило, во дворе. К нашему мы спускались вниз по тропинке. Был поздний август. По обе стороны тропинки росли здоровые лопухи, к концу августа они стали выше двенадцатилетнего мальчика. Отхожее место представляло из себя квадратную будку с перегородкой, отделяющую женскую половину от мужской.

День был в самом разгаре, жара несусветная. Домочадцы устроились в саду, в тени фруктовых деревьев. Я сидел во дворе на большом раскидистом дереве, откуда открывался прекрасный обзор: цветастые девичьи платья в тени. Я слез с дерева, пересек задний двор, прошел через ворота, спустился по тропинке к отхожему месту и по-прежнему наблюдал за ними через разросшиеся лопухи. Они собрались в круг, во что-то играли или же были заняты житейской болтовней.

Я спустился по тропинке, зашел внутрь и только собирался закрыть дверь, как вдруг обернулся и увидел ее голубое платье. Оно будто сияло, плыло по тропинке между громадными сорняками. Не могу сказать, заметила ли она меня или нет, но знал, что, вздумай я вернуться, мне придется пройти мимо нее. От самой мысли я ощутил невероятный стыд. Вот если бы я возвращался после того, как сделал свои дела, тогда все выглядело бы совсем по-другому, по крайней мере, для меня. Мальчишки, что с них взять, — неуверенно сказал он, повернув к другу смущенное лицо.

Его собеседник крякнул. Марк Фрост фыркнул в тени.

— Я быстро закрыл дверь и стоял, не шевелясь. Вскоре до меня донесся звук открывающейся двери на другой стороне. До сих пор не знаю, видела ли она меня. Но я по-прежнему не смел шевельнуться и ждал, пока она уйдет. У меня не было выбора, так мне казалось.

Дети куда более чувствительны к жизни, чем взрослые. В сознании каждого взрослого гораздо больше детского, чем ему кажется. Ребенок способен пережить всю известную ему гамму чувств за ничтожное мгновение. Антропология пытается как-то это объяснить, но пока без особых успехов, поскольку пробел наших знаний, образованный путем беспочвенных домыслов и догадок, слишком велик. В первую очередь ребенок обучается быть хорошим и слушаться старших и только потом, по мере взросления, в его разуме поселяются новые знания, и о первых двух он благополучно забывает. Каждый год душа сбрасывает кожу, подобно змее. Вам никогда не пережить заново эти эмоции, вы можете только сохранить воспоминания об их связи с каким-то объектом или явлением. Но, в сущности, вам остается лишь призрак мимолетного счастья, дымка бестолкового сожаления. Переживания, зачем мы должны извлекать из него уроки мудрости? В конце концов, это же не мускулы, которые можно натренировать бесконечными повторениями.

Арктур, Орион свесили головы к его коленям, в южном небе поднималась луна, вытесняя электрический лобстер. Вода хлестала тело «Навсикаи», издавая легкие звуки.

— Я на цыпочках добрался до стульчака. Было невыносимо жарко, солнце светило прямо на него. Запах горячей резины заглушал все другие, подобающие этому месту, запахи. В углу под самым потолком висело грязное гнездо поганки — высохший кусок глины с отверстиями, небрежно прилепленный к потолку, вокруг которого возились зеленые мухи с непрекращаемым монотонным жужжанием. Я чувствовал жар этого места и то, как оно выбивает из меня последние осколки притворства, этакое подчинение правилам приличия, навеянными цивилизацией, величественной неумолимой силе природы и физическому телу. И я стоял там, чувствуя этот жар, слушая жужжание огромных мух, старался не дышать, прислушиваясь к звукам за перегородкой. Но оттуда не доносилось ни единого звука. И тогда я опустил голову в отхожее место.

Марк Фрост храпел. Луна с ее бледным брюшком, весь мир утонул в ее тусклом неживом свете. Ее бесплотная рука простерлась над водой, которая что-то шептала и обмывала мерными всплесками корпус яхты. Еврей сжимал в руке угасшую сигару, подобно Фэйрчайльду, покорившийся вялости собственных мышц, сквозь мягкую пелену его сорока с лишним лет смотрели два широких голубых глаза, и всплеск удивления стал чист и прозрачен как вода, длинные золотые кудри покрывали грешные, непристойные черты. Они сидели в тишине, вспоминая молодость и любовь, время и смерть.

11 часов

Марк Фрост поднялся с места, излил на присутствующих замогильную эпиграмму и отправился спать. Затем, оставив сигару, откланялся еврей. Фэйрчайльд так и остался сидеть, водрузив на ограждение ноги в носках, попыхивая неизвестным сортом табака. Его обозрению открылась вся залитая бледным лунным светом палуба. Там, у ограждения, кто-то сидел. Как давно, Фэйрчайльд, конечно, не знал, но сейчас он его видит, этого одинокого, неподвижного человека. Он разглядывал незнакомца и в его сознании вспыхнуло любопытство, оторвавшее его наконец от стула.

Это был Дэвид, тот самый стюард. Он сидел на мотке веревки, держа в руках какой-то предмет, сжимая его коленями. Когда Фэйрчайльд подошел, Дэвид медленно поднял голову в ореоле лунного света и смотрел на рослого мужчину без какой-либо попытки спрятать свою добычу. Фэйрчайльд наклонился, чтобы рассмотреть. Это была туфля, одна-единственная туфля, порванная и грязная, покрытая засохшей глиной, постыдно неопрятная, но по-прежнему хранившая в своей первозданной чистоте грубую, несексуальную мрачность ее хозяйки.

Наконец Дэвид отвернулся, вглядываясь в водную гладь, дорожку, проложенную зыбким серебром, не выпуская туфлю из рук. Фэйрчайльд отвернулся и ушел, не сказав ни слова.

Четвертый день

7 часов

Фэйрчайльд проснулся и какое-то время лежал, удобно раскинув руки и ноги. Затем снова повернулся на бок в надежде снова вздремнуть, коснувшись щекой подушки, заметил брошенный на полу квадрат бумаги, казалось, будто его намеренно подсунули под дверь. Фэйрчайльд еще немного полежал, затем, окончательно проснувшись, встал и, подойдя к двери, поднял листок.

Дорогой мистер Фэйрчайльд, я покидаю яхту сего дня. Я нашел работу получше, мне осталось отработать два дня, я не объявил, что покидаю лодку до окончания путешествия. Скажите миссис Морье, что я нашел работу получше. Попросите ее заплатить вам пять долларов в счет моего долга. Искренне ваш,

Дэвид Уэст.

Он перечитал сообщение, обдумал прочитанное, затем сложил листок и опустил его в карман своей пижамной куртки, после чего налил себе выпить. Еврей храпел протяжно и глубоко и лежа на спине казался совершенно беззащитным.

Фэйрчайльд снова опустился на свою койку, не ощутив вкуса выпитого, развернул записку и снова перечитал, вспоминая молодость, думая о возрасте, слабеющей плоти, словно застарелая, истонченная печаль всего мира.

8 часов

— Вам совершенно не о чем беспокоиться, — заверяли они миссис Морье, — справимся так же, как вчера, нам будет так весело, как никогда. Мы с Дороти откроем консервы и подогреем еду. Мы прекрасно справимся без стюарда, правда, Дороти?

— Устроим что-то вроде пикника, — согласилась мисс Джеймсон. — Разумеется, мужчины нам помогут, — добавила она, покосившись на бледные невеселые глаза Пита.

Миссис Морье поддакивала, следуя за ними, как собачонка, жалобно скуля, придавшись фатальной обреченности. Тем временем миссис Уайсмэн, мисс Джеймсон и племянница открывали консервы и подогревали еду, оставляя по всему камбузу смачные пятна жира, сока и крови, которая сочилась из пальца племянницы. Под бдительным руководством Марка Фроста была открыта банка под названием «Бобы», которые на поверку оказались стручковой фасолью.

Наконец им удалось сварить кофе и завтрак оказался не слишком поздним. Как и договорились, женщины устроили пикник, правда, без муравьев, о чем справедливо высказался еврей, как раз перед тем, как был выдворен из кухни.

— Мы, так и быть, откроем баночку муравьев для тебя, — живо отозвалась его сестра.

Зато в грейпфрутах недостатка по-прежнему не наблюдалось.

Завтрак

Фэйрчайльд:

— Но я его видел, как только мы вернулись на яхту. Могу вас заверить.

Марк:

— Нет, его здесь не было, когда мы вернулись. Я как сейчас помню. Его точно не было, когда мы менялись местами, после падения Дженни и Эрнеста.

Джулиус:

— Так, так… а был ли он с нами в лодке? Кто-нибудь видел его в лодке?

Фэйрчайльд:

— Разумеется был. Ты разве не помнишь, как Марк то и дело бил его своим веслом. Говорю тебе, я видел…

Марк:

— Вначале он был в лодке, но после того, как Дженни и…

Фэйрчайльд:

— Разумеется был, разве ты не видела его, когда мы вернулись, Ева?

Ева:

— Я не знаю. Когда мы гребли, я все время сидела к вам спиной, но когда Эрнест выбросил Дженни за борт, я перестала следить за тем, кто там был, а кто не был.

Фэйрчайльд:

— Талиаферро сидел ко всем лицом. Ты не видел его, Талиаферро? И Дженни, Дженни должна помнить, ты не видела его, Дженни?

Мистер Талиаферро:

— Я следил за веревкой, вы же знаете.

Фэйрчайльд:

— Как насчет тебя, Дженни? Ты помнишь?

Ева:

— Нет, хватит ее об этом расспрашивать. Как можно требовать от нее помнить что-то о нем? Как вообще нормальный человек может помнить об этом придурковатом… придурковатом…

Фэйрчайльд:

— Ну, так я помню. Неужели никто из вас не видел, как он шел следом за нами, когда мы поднимались?

Миссис Морье, заламывая руки:

— Неужели никто ничего не помнит? Это ужасно! Я не знаю, что делать. Вы, народ, кажется, не понимаете, в какое положение это меня ставит, какие ужасные слухи пойдут. Вам, конечно, нечего терять, но я живу здесь, у меня есть определенные… а тут такая ужасная трагедия.

Фэйрчайльд:

— Ай, да не утонул он. Скоро объявится, сами увидите.

Племянница:

— Ну, а если все-таки утонул, мы так или иначе его найдем. Вода у берега не так глубока. Тетя бросила на нее исполненный ужаса взгляд.

Племянник:

— Как бы то ни было, труп всегда всплывает через 48 часов. Все, что нам нужно, — это подождать до завтрашнего утра. Скорее всего, его тело врежется в яхту, готовое вернуться на борт.

Миссис Морье закричала. Ее крик надломился и угас, застряв между всеми подбородками. Она уставилась на собеседников жалким и совершенно отчаявшимся взглядом.

Фэйрчайльд:

— Ой, да не утонул он, я же говорю, что видел…

Племянница:

— Разумеется, выше нос, тетя Пэт. Мы вернем его, так или иначе. Вовсе не обязательно оплакивать его всем судном. Если отправишь его тело назад, его родственники не будут проклинать твою яхту и тебя…

Ева:

— Заткнитесь уже, детишки.

Фэйрчайльд:

— Но я же говорю, что я видел…

9 часов

Шествие возглавляли Дженни, племянница, ее брат, который ненадолго покинул свою научную лабораторию, затем к группе присоединился Пит. Молодой поджарый племянник, Пит в своей соломенной шляпе и две девушки в миниатюрных платьях, угловатые и в то же время с ужасающей грацией. Так бесстыдно юны, словно бросали вызов, непреодолимый барьер остальным, что даже мистер Талиаферро не отважился присоединится к ним, лишь украдкой поглядывая на их юные тела.

— Эти девушки, — сказал Фэйрчайльд, наблюдая за племянницей и Дженни, за тем, как они, перегнувшись через ограждение, бесцельно качаются взад и вперед и крутятся на каблуках, поддавшись безудержной, распутной энергии своих юных тел. — Они пугают меня, — сказал он. — Не то, чтобы они источали невинность, невинность не…

— Бесплотная иллюзия, помноженная на отсутствие возможности, — заключил Марк Фрост.

— Что? — удивился его собеседник, взглянув на поэта, — ну, может, и так, — резюмировал он свою ускользнувшую мысль. — Может, у всех нас разные представления о сексе, как бывает у разных национальностей. Вот сидим мы втроем, представители разных национальностей, совершенно разные, и к сексу относимся по-разному. Как, к примеру, француз, англосакс и монгол.

— Секс, — вмешался еврей, — для итальянца сродни фейерверку на детском празднике, для француза отдыху от зарабатывания денег, вписывающемуся в деловое расписание, для англичанина досадной помехе, отвлекающей от важных дел, для американца конным скачкам. А вы себя к какой категории относите?

Фэйрчайльд рассмеялся. Затем сказал, не сводя глаз с девушек.

— До чего же у них странные тела, лишенные всякой сексуальности. Мы с вами еще, будучи мальчишками, ожидали чего-то такого под женским платьем, в плане груди или бедер, а тут…

— Ты помнишь фотографии, те, что печатались на упаковке сигарет, или те, что висели у цирюльника? Анна Хельд и Ева Тангуай, [17]их фигуры так напоминали ламповые стекла, служащие украшением в гостиных. Где они теперь? А сейчас пройдитесь по улицам, что вы увидите? Существ с незамысловатой угловатостью, телят или жеребят, с двумя кнопками вместо груди, неочевидным намеком на ягодицы, которым чуть больше упругости и они прекрасно сошли бы за ягодицы пятнадцатилетнего юноши. Никакого удовольствия. Одно лишь удивление и скука. Впрочем, скуки больше, чем удивления.

— Где, — продолжал он, — нежные кроликоподобные выпуклости, что женщины прятали под одеждой? Испарились вместе с несчастными индейцами, десятицентовым пивом и батистовыми трусами. И все же они довольно милые, эти девушки, напоминают монотонную игру на флейте или что-то вроде этого.

— Вычурно и глупо, — согласился еврей. Он тоже не сводил глаз с компании молодых. — Тот был дурак, кто сказал, что наша одежда, наша привычка в выборе платья никак не влияет на фигуру и поведение.

— Не глупо, — возразил собеседник. — Женщины не могут выглядеть глупо. Их умственное оснащение достаточно возвышенно и в состоянии обеспечить тело столь незначительными потребностями. А когда ваш ум достаточно хорош для обеспечения тела всем необходимым и ваши потребности совпадают с вашими возможностями, о какой глупости может идти речь? Будь женщины чуть умнее, чем они есть, рано или поздно они стали бы поистине невыносимы. Все, что им нужно, — достаточно интеллекта, чтобы ходить, питаться и соблюдать базовые меры предосторожности,

— И не отставать от моды, — вмешался Марк Фрост.

— Ну да. С этим не поспоришь, — сказал Фэйрчайльд. — Как целомудренные послушники следуют за веяниями моды светского общества. В конце концов, женщина — всего лишь организм с детородной функцией и способностью тратить ваши кровно заработанные. Только представьте: они будут выглядеть одинаково и нам ничего не останется, как обращать пристальное внимание на тела.

— Но ведь есть исключения, — добавил Марк Фрост. — Что вы скажете о тех, кто не красит волосы и не выстригает себе короткий боб?

— Бедолаги, — ответил Фэйрчайльд.

А еврей добавил.

— Может, кто-то из них попадет-таки в рай.

— Ты веришь, что у них есть душа? — спросил Фэйрчайльд.

— Разумеется, ведь если это не так, едва ли какой-то мужчина сможет подарить ее ей по достижении одиннадцати лет.

— Согласен, — сказал Фэйрчайльд, задержав взгляд на компании молодых людей. Затем поднялся с места. — Почему бы нам не подойти ближе и узнать, о чем они говорят?

К ним присоединилась миссис Уайсмэн и одолжила сигарету у Марка Фроста. Все посмотрели на удаляющуюся могучую спину Фэйрчайльда.

— Вот человек, обладающий неоспоримым таланом, — сказал еврей, — несмотря на то, что ныне он оказался в плену мудреных сентиментальных мыслей, что совершенно сбили его с толку и погрузили в пучину растерянности и смущения.

— Несмотря на его неуверенность в себе, вы хотели сказать, — поправил Марк Фрост.

— Нет, не соглашусь, — вмешалась миссис Уайсмэн, — вы сказали то же, что и мой брат: Фэйрчайльд, который родился в среднезападной американской провинции, в семье, относящейся к мелкой буржуазии, унаследовал самое трепетное отношение образованию с большой буквы, присущее всем представителям мелкой буржуазии. А если учесть, скольких трудов ему стоило поступить в колледж и не вылететь оттуда, то слово приобретает совершенно неоспоримое значение.

— Да, — согласился ее брат, — казалось бы, обладая колоссальным опытом прожитых лет и опытом, накопленном человечеством, можно было бы предугадать его реакцию, но его толкнуло в другую крайность. Опыт не разрушил укоренившиеся благоговения и не предложил ничего взамен. Его романы кажутся нестройным не потому, что он мало знает жизни, но благодаря его врожденной до скукоты упертой вере в то, что хоть жизнь подчас и сбивает с толку, но по сути своей восхитительна и прекрасна, он видит парящих над американской сценой призраков Эмирсонов Лоуэлсов и других корифеев образовательной системы с большой буквы, тех, кто сидят на стульях в своих прекрасных кабинетах, украшенных коврами; они сидят в окружении мебели из телячьей кожи, где повсюду витает дух безопасности, повелевая американским литературным слогом в самом здоровом историческом периоде развития Америки, — без пошлости и страсти, но с проявлением вездесущей бдительности. Мы наблюдаем пренебрежительную ребяческую браваду с его стороны, тщательно маскирующую его страх.

— Но, — сказала его сестра, — для Даусона лучше периода не придумаешь, жаль, что он об этом не догадывается. Эти великие умы, конечно, могут восседать среди своих прелестей, переводить с греческого и латинского и вести переписку с европейскими странами, но всегда найдут время, чтобы появится в порту в Новой Англии, со словом божьим в одной руке и кофель-нагелем в другой. Поднимут паруса, и если вступят с кем-нибудь в перепалку, то непременно с американцем. Такова суть американца — была и есть.

— Да, — снова согласился брат, — и все же ему кое-чего недостает. Среди многочисленных полок с литературой для избранных, полного отсутствия страсти и вульгарности, великие умы придерживались некого международного литературного стандарта. Нет, не стандарт как таковой, скорее вера, убежденность, что писательский талант не ограничивается одним только умением давать определение вещам или явлениям, что, по мнению Фэйрчайльда, заложено в природе американского писателя.

— Свобода? — глухо предположил Марк Фрост.

— Нет, кому нужна свобода? Ни один человек не сможет ее вынести. Ему нужно лишь прекратить докучать самому себе, не заниматься далее культурным и образовательным фетишизмом, столь сильно повлиявшим на его воспитание, забыть этих призраков, коих заслуга лишь в том, что им повезло проторчать в колледже несколько дольше, чем он. К кому он относится с благоговением, при этом презирая себя самого, убеждая, что многое упустил. Маскируя себя, свою неуверенность и сдержанность в собственных произведениях, так, что даже перевод на другой язык не в силах его изобличить (как это было с Бальзаком). Американская природа всегда останется таковой, само время над ней не властно, что уж говорить о Фэйрчайльде.

Человеческая природа везде одинакова. Образ жизни может отличаться. Даже соседние деревни славятся разными традициями, у каждого своя фамилия, разный урожай с приусадебного хозяйства, разные рабочие отношения, но старинные обязательства, долг и душевные наклонности, так же, как и ядро и оболочка наших клеток, — никогда не изменятся. Детали не важны, детали нас только развлекают. А вещи, призванные развлекать, не могут иметь значения, потому как являются умозрительными. Мы предвкушаем удовольствия, но никто не гарантирует, что мы их получим. Детали нас лишь удивляют. А тот, кто пережил сюрприз собственного рождения, способен пережить все что угодно.

10 часов

— Чтоб тебя, — сказал племянник, подняв голову. — Я ведь уже объяснял тебе, чем занимаюсь, разве нет?

Он снова направился в рулевую рубку, к своему убежищу, подальше от любопытных глаз, как он предполагал.

Дженни стояла у его стула, провожая его безмятежным взглядом.

— Я не собиралась снова тебя спрашивать, — ответила она без толики раздражения. — Я просто гуляла тут поблизости, — она оглядела видимую часть палубы коротким, всеобъемлющим взглядом. — Это место просто идеально для свиданий, — заметила она.

— А что? — отозвался племянник. — Куда запропастился Пит?

Его нож замер, и он поднял голову. Дженни ответила что-то неопределенное. Она стояла напротив, безмятежная, изобилующая, взгляд устремлен куда-то в сторону, и вот его уже окружила эта сладкая огненная дымка ее бедер, какая исходит от юных девушек. Племянник отложил свою сигару и нож в сторону.

— Где я могу присесть? — спросила Дженни.

Он подвинулся на своем парусиновом стуле, освобождая пространство. Она подошла, неспешно и неохотно вписалась в прогибающийся стул:

— Кажется, немного тесновато.

— А ты слишком скупа на предварительные ласки, не хватает смелости?

Дженни с привычной безмятежностью подчинилась и набралась смелости…

Наконец племянник поднял голову и взглянул на воду.

— Чтоб тебя, — пробормотал он с тихим отрешением, неспешно водя рукой по всем безмятежным округлостям бедер Дженни. — Чтоб тебя, — он поднял голову.

— Слушай, — внезапно сказал он, — а где Пит?

— Шел позади меня, — ответила Дженни, — я видела его как раз перед тем, как ты меня остановил.

Племянник вытянул шею, пытаясь разглядеть корму, затем снова втянул ее и поднял голову.

— Думаю, достаточно, — сказал он, оттолкнув светловолосую развязность Дженни. — Давай, поднимайся, у меня работы полно. Проваливай и поживее.

— Сейчас, сейчас, — безмятежно сказала Дженни, с трудом вставая с тесного стула. Ее бедра будто прилипли к нему, наконец ей удалось вырваться и разгладить мятое платье. Племянник собрал свои инструменты, и Дженни наконец ушла.

11 часов

Это был тоненький том в цельном темно-синем переплете с узкой оранжевой арабеской эзотерического дизайна. Название, выдержанное в ярко-оранжевом цвете, — «Сатирикон в свете звезд».

— Итак, внимание, — сказал Фэйрчайльд, разглаживая страницу твердой рукой, его тяжелые очки в роговой оправе вальяжно оседлали добродушное мягкое лицо. — Вот поэма майора о сифилисе. В конце концов, это ли не главное достижение поэзии, если такой человек, как майор, задумался на столь важную тему. Поэтам всегда не доставало деловой хватки. Теперь, если…

— Иначе не быть бы им поэтами, — предположил еврей. — Лишь они способны поддерживать восхитительные иллюзии и навязчивые идеи всего мира.

— Ты говоришь не о поэте, а о ловце устриц, — сказала миссис Уайсмэн, — чтобы стать успешным поэтом, нужно немного лоска, несколько туманных высказываний и фатализма в общественной жизни, чтобы оправдать свою несостоятельность в личной.

— Если бы я был поэтом, — попытался развить мысль Фэйрчайльд.

— Так и есть, — сказал еврей, — в наше время изящное искусство вступило в такую совершенную эпоху, что вам вовсе не обязательно разбираться в литературе, чтобы стать поэтом, более того, грядут времена, когда вам и писать ничего не придется, чтобы зваться оным. Но этот день еще не наступил, вам все равно приходится что-то писать, время от времени вы пускаете пыль в глаза, читатель доволен, вы отработали свой кусок хлеба, о вашей маленькой шалости немедленно забыли, и вот вы снова вливаетесь в богемную жизнь и вольны ждать приглашения на обед от кого бы то не было.

— Но послушайте, — повторил Фэйрчайльд, — если бы я был поэтом, знаете, что бы я сделал?

— Вы бы пленили незамужнюю страстную богатую женщину. А если бы таковой не оказалось, какой-нибудь более удачливый поэт пригласил бы вас на уик-энд или как там принято среди поэтического сообщества, — ответил собеседник. — Поэты — джентльмены, так сказать, — добавил он.

— Нет, — с жаром сказал Фэйрчайльд, — я бы украсил свою книгу фотографиями и иллюстрациями законченных придурков в купальных костюмах или тех, кто заворачивает свои телеса в кружевные занавески. Вот, что бы я сделал.

— Но это же опорочит саму суть искусства, — возразил Марк Фрост.

— Ты путаешь искусство и студийную жизнь, Марк, — сказала миссис Уайсмэн. Она протянула руку за сигаретой. — Свою уже прикончила, прошу прощения, спасибо.

— Почему же? — ответил Марк Фрост. — Если вы достаточно вложились в студию, но ваши творения имеют право именоваться искусством, не станете же вы предлагать почитателям вашего таланта, живущим в Огайо или Индиане, всякую дрянь.

— Слава богу, не все родились в Огайо, — сказал еврей.

Фэйрчайльд глядел на него добрым и озадаченным, выражающим легкое смятение, взглядом.

— Я говорю о тех из нас, кто предпочитает читать книги, а не писать их, — пояснил он. — Нет ничего хуже, когда, достигнув зрелости, к вам приходит осознание, что всю оставшуюся жизнь вы проведете с пером и книгой, куда лучше омрачить свое младенчество осознанием того, что, возможно, вы сумеете написать великий американский роман.

— О, — сказал Фэйрчайльд, — тогда, возможно, вы, как и я, предпочитаете живого поэта бумагомарательству простого смертного.

— Согласен и на мертвого поэта.

— Ну, — он водрузил очки на нос, — тогда послушаете это.

Марк Фрост простонал, поднялся с места и удалился.

Фэйрчайльд приступил к безжалостному чтению.

На персиках, розах алела их кровь,

Рукою прикрытые, гибнут уста,

Рукою прикрытые, плоть их мертва,

Еще одну жертву вкусила любовь.

— Нет, подождите, — он вернулся к началу страницы.

Миссис Уайсмэн слушала с живым интересом, ее брат с привычной насмешливой флегматичностью.

Средь кровоточащих деревьев затаились

Мрачный ворон, нежный соловей,

Его хриплый стон устремился к ней

И капли крови через тьму катились

На алые бутоны, что едва раскрылись,

На персиковые сломанные ветви,

К благоухающим устам они приникли и поблекли,

К тем, что друг другу пели и навсегда закрылись.

Он дочитал поэму.

— Ну, что вы об этом думаете? — спросил он.

— Сплошные слова, — недолго думая ответил еврей, — Этакий словесный коктейль. Воображаю, как это может ударить вам в голову, если конечно, вам нравится мешанина в бокале.

— Ну, а что в этом такого? — гневно возразила мисси Уайсмэн, — идеи в стихах ищут только дураки.

— Может и так, — согласился брат. — Но электричество не утоляет голод, как вы, современные поэты, думаете.

— Ну, хорошо, о чем же тогда они должны писать? — гневно спросила она. — В этом мире есть только один предмет, достойный мастерства поэта. Во что, как не в оду любови и смерти, стоит вкладывать свои отчаянные усилия?

— От твоих слов попахивает женскими страстями. Ты бы лучше сошлась с каким-нибудь художником, вместо того, чтобы претендовать на место в искусстве.

— Но женщины тоже создают прекрасные вещи, — возразил Фэйрчайльд, — я читал…

— Они вынашивают гениев. Или ты полагаешь, что им есть какое-то дело до картин или музыки, что написали их дети? Неужели они чувствуют что-то, кроме снисходительной терпимости по отношению к причудам их отпрысков? По-твоему, мать Шекспира гордилась им больше, чем, скажем, Томом из Бедлама?

— Разумеется, больше, — сказала миссис Уайсмэн. — Шекспир зарабатывал деньги.

— Ты привел неудачные пример для сравнения, — сказал Фэйрчайльд, — все художники слегка безумны. Ты так не думаешь? — спросил он миссис Уайсмэн.

— Разумеется, — огрызнулась она. — Они так же безумны, как и те, кто сидят без дела и перемывают им кости.

— Ну, — Фэйрчайльд снова посмотрел на страницу, прижатую рукой, — следующее стихотворение очень мрачное, как если бы вас привели к темной закрытой двери. Вы бы осмелились войти в эту комнату? Признайтесь!

— Наши прославленные умы делают по-другому: они сначала приводят тебя в комнату, — сказал еврей, — и потом интересуются, хочешь ли ты ее покинуть?

— Ну не знаю, бывают ведь такие комнаты, такие темные, о существовании которых вообще никто не догадывается. Об этом еще Фрейд писал.

— По крайней мере, наши бездомные литераторы будут обеспечены жильем и смогут заселить целые спальные районы, которыми брезгуют остальные. Впрочем, вы с Евой только что сошлись во мнении, что сюжетное содержание не обязательно для стихов, а набор слов — лучшая в мире поэзия.

— Да, влюбленность в слова, — согласился Фэйрчайльд, — разве не благодаря ей рождается хорошая поэзия, великая поэзия? Когда мелодия ритма обретает словесную форму и вы неосознанно ловите этот ритм, как пловец ловит несущее его течение. Слова…. Было время…

— Заткнись, Даусон, — сказала миссис Уайсмэн, — Джулиус, может, и дурак, но ему это позволительно.

— Слова, — повторил Фэйрчайльд. — Но теперь они оставили меня. Первое увлечение, я говорю о чистом увлечении, когда слова, их сила и красота буквально очаровывают. Но они оставили меня, просто кончились, я полагаю. Я больше не могу складывать стихи. Слишком долго приходится думать, прежде чем что-то сказать.

— Все мы сочиняли стихи в молодости, — сказал еврей, — кое-кто из нас даже записывал их на бумагу, но сочиняли все.

— Да, — сказал Фэйрчайльд, не спеша пролистывая томик. — Слушайте.

О, весна, как ты бессмысленна, жестока,

Ты доверяешь белоснежных бедер плоть

Голодной и костлявой мартовской руке.

Слушайте дальше. Он продолжал. Миссис Уайсмэн смотрела на корму, где мистер Талиаферро и Дженни, оказавшиеся в поле зрения, стояли бок о бок, опершись об ограждение. Еврей слушал с оттенком усталой вежливости.

Апрель, и над заросшими вьюнком холмами

От радости растеряна, нетороплива, пчела порхает,

Вкушает сок благоухающих цветов.

— Видите ли, во мне еще жива детская вера в магию слов, кажется, что под ее воздействием самая пошлая обыденность вдруг воспылает волшебными красками. И да, черт возьми, иногда чудо случается, пусть нарушая все исторические и грамматические каноны, элементарные законы физики. Пусть кому-то оно покажется банальным. Придет время, и оно озарит нас волшебством, пусть не из этого мира, вспыхнет, словно огонь… — он запнулся на середине предложения, посмотрел на них, в печальные насмешливые глаза еврея, на отвернувшееся лицо миссис Уайсмэн.

— Вот взять, к примеру, наркокурьера, который пишет стихи, и знаете, что я думаю? Что он всегда посвящает их какой-то конкретной женщине и наивно полагает, что появись на горизонте кто-то сильнее, богаче и красивее, эта женщина всегда предпочтет его. Я полагаю, что каждое слово, вышедшее из-под пера вдохновленного мужчины, опорочено его бесповоротным намерением произвести впечатление на ту, кто ни черта не смыслит в литературе, а не одна женщина в ней не смылит. Не всегда эта женщина из плоти и крови, вполне вероятно, что она лишь символ или предмет страстного желания автора. Но она женщина. Слава — лишь побочный продукт. Кое-кто даже пренебрегал собственным авторством. Впрочем, мы никогда не узнаем истинные причины причуд того или иного автора, остается только выхватить суть и оценить результаты.

— Едва ли он сам догадывается об этих причинах, — сказал собеседник, — не успеет он прийти в себя от неожиданного результата, как истинная причина, ради которой он все это затевал, тут же выветрится у него из головы. Но как ты собираешься выхватить суть его проблем из стихотворения? И каких результатов стоит от него ждать? Не ты ли заявлял, что поэме не нужно идейное содержание и оно никогда не выйдет на первый план? — с любопытством допытывался еврей.

— До чего нелепая привычка противоречить самому себе, теряться в собственных суждениях, затем махнуть хвостом и подсунуть слушателю противоречивое высказывание. Впрочем, бог его знает, в современной поэзии столько недосказанности, и ведь сами поэты и расставляют эти ловушки. Ты согласна, Ева?

— Что? — ответила сестра, устремив на него мрачный озабоченных взгляд. Он повторил вопрос. Фэйрчайльд опередил ее и выпалил с жаром:

— Проблема современной поэзии в том, чтобы ее понять, нужно самому вкусить эмоциональный опыт, который выпал на долю поэта. Стихи современных поэтов, как пара туфель, которые подойдут только тем людям, чья нога полностью соответствует ноге сапожника, а в прежние времена шили туфли, которые придутся в пору любой ноге.

— Галоши, — предположил собеседник.

— Галоши, — согласился Фэйрчайльд, — но не в обиду современным творцам. Возможно, те, кто носит туфли по ноге, пойдут дальше, чем целое стадо в универсальных галошах.

— Интересное мнение, — сказал еврей, — положить духовный прогресс целой расы на алтарь эмоциональной миграции, как некогда утонченные израильтяне прошли сухими через Красное море и расступился пред ними унылый страж. Что скажешь, Ева?

Миссис Уайсмэн, грезившая о нежном теле Дженни, очнулась от своего сна.

— Скажу, что вы оба не только глупы, но и скучны, — она встала. — Одолжи мне еще сигарету, Даусон.

Он дал ей сигарету и спичку, после чего она их оставила. Фэйрчайльд перевернул несколько страниц.

— Нелегко же ей подружится с этой книгой, — сказал он неторопливо. — Тебе так не кажется?

— Не в том дело, что она в ней публиковалась, — ответил собеседник, — а в том, что она вообще пишет, все пишут. Но не книга меня озадачивает, вовсе не она. Скорее мы сами. От того, что так доверчиво разгуливаем по этому парку, между деревьев без корней, парку, который Доктор Эллис (Хэвлок) и твои великолепные германцы недавно открыли на забаву публике. Мы навсегда останемся наивными младенцами в этом лесу. Заблудившимися, слегка раздраженными, беспокойными, как жеребец Ашшурбанапала, когда хозяин оседлал его.

— Эмоциональная бисексуальность, — сказал Фэйрчайльд.

— Да. Но ты пытаешься примирить автора с его творением. Книга — это тайная жизнь автора, его темный близнец. Их невозможно примирить. И с тобой будет то же самое, произойдет неизбежное столкновение. При этом сам автор потерпит поражение, ведь именно вы, авторы, прочтете собственный холодный шрифт и для вас правда и заблуждение обретут реальные краски.

— Может, ты и прав, — сказал Фэйрчайльд машинально, вновь склонившись над страницей. — Слушай:

Так сильно устали твои уставшие губы,

Что пожалели их курчавые седые небеса,

И все ж, загадочность не сходит с твоего лица,

Твое отчаяние отравлено своим же собственным недугом.

Не прижимай мальчишескую руку к сердцу,

Давно смеющиеся листья с уставшими губами примирились

И удержать тебя клялись, но боль так истощила

Порочной радостью обласканные женственные перси,

И на губах твоих усталая улыбка, способна ль, молодая

С самой собой нацеловаться всласть,

И вызывает горькую усмешку та девственная пробудившаяся страсть,

С чьих трепетных пронзительных очей последний сон растаял,

К устам ты прижимаешь перси и боль сердечная, что над тобой имеет власть,

Напрасно притаилась между ними, там нет души, что не рождалось, то ни умирает.

— Гермафродиты, — заключил он. — Извращение в стиле нуар. Как костер, которому больше не нужны сухие поленья, его питает собственная энергия. Я к тому, что вся современная поэзия — своего рода извращение. Закончились времена здоровой поэзии, а современная молодежь и вовсе не способна творить. У них, разумеется, есть другие таланты, но только не поэтические. Современные мужчины недостаточно мужественны и похотливы, чтобы оказать достойное сопротивление отклонениям, противоречащим человеческой природе. Я бы сказал, начинается эпоха расовой стерилизации — чтобы зачать дитя, женщины слишком мужественны, мужчины же, напротив, слишком женственны. — Он закрыл книгу и не спеша снял очки. — Вот сидим тут с тобой, как представители самой коварной угрозы поэзии. Образование всех уровняло в правах и позволило каждому мало-мальски образованному обывателю иметь свое мнение. И не только о поэзии. В действительности же, единственные люди, кому следует дать право рассуждать о поэзии, — сами поэты. Что вполне справедливо. Впрочем, что о поэтах, нынче все художники страдают: забвение, презрение, негодование, и что еще хуже — лесть дураков.

— И, — добавил еврей, — что еще хуже — рассуждения дураков.

12 часов

— Кажется, она тебе самому уже надоела, — сказал Фэйрчайльд, спускаясь к поданному ланчу (их обдувал свежий морской бриз, салон экранировали, к тому же совсем рядом располагался камбуз). — Почему бы не оставить ее в каюте. Майор Эйрс выглядит вполне добропорядочно.

— Она мне не мешает, — ответил Пит. — Я к ней привык, мне ее даже не достает.

— Ну да, — согласился собеседник. — Это новая?

— Она у меня совсем недавно.

Пит снял шляпу, и Фэйрчайльд заметил широкое соломенное плетение, опоясанное лентой нелепой окраски.

— Я сам люблю панамы, — пробормотал он, — мягкие шляпы. Наверное, стоит долларов пять или шесть, не меньше, да?

— Да, — согласился Пит, — но я аккуратно с ней обращаюсь.

— Хорошая вещь, — сказал еврей. — Не каждый осмелится надеть соломенную шляпу, но Питу она очень к лицу, правда?

— Так и есть, — согласился Фэйрчайльд. — Питу с его угрюмым лицом очень подходит соломенная шляпа. Весельчак такую шляпу точно не наденет, только угрюмые люди могут себе такое позволить. Пит обогнал при входе в салон. Едва ли они над ним насмехались. Забавные старики. Просто попался под руку, любой мог попасться под руку.

Фэйрчайльд продолжал донимать его с тактичным упорством:

— Смотри, вот отличное место, можешь оставить ее здесь во время ланча. Ты ведь раньше его не замечал, правда? Давай, подсунь ее туда, и она будет там лежать как у Христа за пазухой, а когда захочешь, сможешь ее вытащить. Смотри, Джулиус, здесь специальное место для соломенных шляп!

Это место представляло собой складной сервировочный столик с двумя полками, нижняя легко управлялась пружинным механизмом, чтобы забрать оттуда какой-либо предмет, требовалось ее опустить.

— Она мне вовсе не мешает, — сказал Пит.

— Хорошо, — отозвался собеседник, — но в случае чего ты можешь ее там оставить — это прекрасное место для шляп. Даже в театрах такого нет. Жаль, что у меня нет шляпы, а то бы непременно положил бы ее туда, а ты, Джулиус?

— Я могу ее удержать, — повторил Пит.

— Ну, разумеется, — с готовностью согласился Фэйрчайльд. — Но просто попробуй на минуту.

Пит попробовал. Двое мужчин наблюдали с интересом.

— Хорошо вписалась, правда? Может, ради эксперимента оставишь ее там?

— Нет, я, пожалуй, подержу ее в руках, — решил Пит.

Он забрал шляпу и, разместившись за обеденным столом, положил ее в привычное место между собой и спинкой стула.

— Занимайте места, народ, — скандировала миссис Морье своим извиняющимся полным отчаяния голосом, — вы уж извините, что сегодня завтракаем здесь, я надеялась разместиться на палубе, но с берега задул такой ветер…

— Однако кровопийцы нас уже обнаружили, поняли, что мы вполне съедобны, поэтому совсем неважно, откуда дует ветер, — деловито ответила миссис Уайсмэн, протягивая поднос.

— Но если учесть, что стюард сбежал, в то время как на нас обрушилась целая гора проблем, — пропела она антистрофой, округлив несчастные глаза. — Еще и мистер Гордон.

— О, с ним все в порядке, — грузно подбадривал Фэйрчайльд, занимая свое место. — Скоро объявится живой и здоровый.

— Не глупи, тетя Пэт, — добавила племянница, — зачем бы он стал топиться?

— Я так несчастна, — простонала миссис Морье. — Со мной вечно что-нибудь случается, вы же видите, — говорила она, охваченная видением бледной безжалостной водной глади, промокших брюк, рыжей бороды, распростертой среди цветущих зеленых островков, с ужасающим подобием жизни в мертвых членах.

— Ну и чушь! — возразила племянница, — быть таким уродливым и эгоцентричным. У него хватает причин, чтобы утопиться. Но такие, как он, не тонут, это происходит с нормальными людьми, это они или бросаются в воду, или сбегают на такси без видимых причин.

— Ну, знаешь ли, всякое случается, — возразила миссис Морье, ощутив себя атакованной со всех сторон, — как ты можешь знать наверняка.

— В общем, если он утонул, то потому что сам этого хотел, — хладнокровно заключила племянница. — Едва ли он рассчитывал, что мы будем ахать и охать, ожидая, когда он вернется. Я никогда не слышала, чтобы кто-то исчезал, не оставив даже прощальной записки, а ты, Дженни?

Дженни сидела с ощущением напряженной неловкости, словно ждала, что к ней обратятся.

— Он разве утонул? — спросила она. — Однажды в Мандевиле я видела…

В томных глазах Дженни на миг отразилось нечто самозабвенное, непорочное, чистое. Миссис Уайсмэн перехватила ее взгляд.

— Ой, давайте забудем ненадолго о Гордоне. Если он действительно утонул, во что я совершенно не верю, то мы ничего не сможем сделать. Если нет, то сам вскоре объявится, как сказал Даусон.

— Вот и я об этом, — с готовностью согласилась племянница. — Только лучше бы ему поторопиться, если хочет уехать с нами. Мы скоро отчалим.

— Правда? — сказала тетя с горькой, пропитанной удивлением иронией. — И как же ты отчалишь, с помощью молитвы?

— Может, ее брат возьмет свою пилу и вырежет нам новую лодку? — предложил Марк Фрост.

— А что, это идея, — согласился Фэйрчайльд. — Скажи, Джош, у тебя не завалялся случаем инструмент, который может нас отсюда вытащить? — Племянник ответил мрачным взглядом.

— Вы сами можете ее вырезать — сказал он. — Я одолжу вам свой нож, если пообещаете его вернуть.

Он снова принялся за еду.

— Ну, уж мы-то точно вернемся, — повторила его сестра. — Вы, народ, можете оставаться, если хотите, но мы с Джошем возвращаемся в Новый Орлеан.

— Через Мандевиль? — спросил Марк Фрост.

— Но тягач приплывет со дня на день, — настаивала миссис Морье, снова впадая в безнадежное удивление. Племянница бросила мрачный оценивающий взгляд на Марка Фроста:

— Ты ведь умный, правда?

— Приходится быть, — спокойно ответил Марк Фрост, — иначе пришлось бы…

— Пришлось бы работать, да? Надо быть умником, чтобы так удобно устроиться на шее тети Пэт, правда?

— Патриция! — воскликнула ее тетя.

— Мы должны вернуться, еще нужно подготовиться к отъезду в Нью-Хейвен в следующем месяце.

Ее брат снова очнулся от собственных мыслей:

— Неужели? — спросил он мрачно.

— Я тоже еду, — ответила она быстро, — Хэнк разрешил.

— Слушай сюда, — сказал ее брат, — ты намерена преследовать меня всю мою жизнь?

— Я еду в Йель, — повторила она упрямо. — Хэнк разрешил.

— Хэнк? — повторил Фэйрчайльд, с интересом взглянув на племянницу.

— Человек, которого они зовут своим отцом, — объяснила ее тетя. — Патриция…

— Так вот, никуда ты не едешь, — гневно ответил брат. — Проклятье, неужели мне придется вечно тебя за собой таскать. Ты в меня вцепилась, я даже двинуться не могу. Прямо прирожденный коллектор.

— Мне плевать, я все равно поеду, — повторила она упрямо.

Ее тетя отчаянно воскликнула.

— Теодор!

— Ну, не могу же я вечно ей потакать, — горько пожаловался он. — Я пошевелиться из-за нее не могу. А теперь заявила, что едет… Она до того задергала Хэнка, что ему пришлось согласиться. Бог его знает, будь я на его на месте, тоже бы уступил. Но я не хочу, чтобы она вечно терлась вокруг меня.

— Закрой свой проклятый рот! — приказала сестра.

Миссис Морье воскликнула:

— Патриция, Патриция!

— Я поеду, поеду!

— А что ты будешь там делать? — спросил Фэйрчайльд.

Племянница заерзала на своем стуле, ее лицо выражало гневное смущение.

— Вы о чем?

— Я имею в виду, чем ты будешь заниматься во время лекций и других мероприятий? Найдешь себе работу?

— Буду разгуливать по кампусу в шароварах, бегать по ночным клубам и тому подобное. Я не намерена его беспокоить, глаза бы мои его не видели, это проклятое ничтожество.

— Так ты и побежала по ночным клубам, — прервал ее брат. — Ты не едешь и точка.

— Еще как поеду. Хэнк мне разрешил, он сказал, я могу поехать.

— Тогда ты меня никогда не увидишь. Я тебе не позволю всюду таскаться за мной.

— Ты считаешь себя единственным, кто туда поступил? Неужели кроме тебя там больше никого не будет? Я не собираюсь терять драгоценное время, околачиваясь возле дверей Дуайт или Осборн Холла, только чтобы видеть тебя, или на перилах Грин холла в компании первокурсников. Я пойду в такие места, куда ты попадешь только года через три, если тебя раньше не выпрут. Не беспокойся обо мне. Кто же там был, — разгорячилась она, — на выпускной неделе в прошлом году, только Хэнк меня не пустил? Кого я видела на игре прошлой осенью, пока вы сидели на верхнем ряду с кучкой репортеров под дождем?

— Тебя не было на выпускной неделе.

— Потому что Хэнк меня не пустил, но в следующий раз я непременно пойду, так что можешь прямо сейчас закрыть свою хлеборезку.

— Ой, заткнись уже, — устало сказал ее брат. — Не даешь никому даже слово вставить.

2 часа

Наконец появился тягач, присев на своих тросах, разрушая линию горизонта своим внезапным чудесным явлением, подобно вспышке на диапроекторе, которая возникает, стоит вам отвернуться на мгновение.

— Смотрите на эту лодку, — протяжно сказал Марк Фрост.

— Это тягач! — вскричала миссис Морье, стоявшая позади него. Она обернулась и что есть мочи крикнула в сторону сходного трапа. — Это тягач! Тягач приплыл!

Все наперебой начали скандировать:

— Тягач, тягач!

— Ха, приплыл! — драматично и очень кстати воскликнул майор Эйрс.

— Приплыл наконец-то! — кричала миссис Морье, — приплыл, когда мы все завтракали. Неужели никто, — она обвела окружающих глазами, — капитан тоже не заметил? Мистер Талиаферро!

— Сию минуту, — с деликатной готовностью согласился мистер Талиаферро, затем бросился к лестнице, и в этой спешке одни его конечности не поспевали за другими. — Я позову капитана.

Он умчался наверх, тем временем остальные высыпали на палубу, не сводя глаз с тягача. С берега дул легкий морской бриз и все они поминутно хлопали себя по обнаженным участкам.

— Капитан, капитан! — кричал мистер Талиаферро, склонившись над палубой, прокричал в пустую рубку, после чего вернулся.

— Должно быть, спит, — отчитался он.

— Мы уплываем наконец, — пропела миссис Морье, — наконец сможем выбраться отсюда. Тягач все-таки прибыл. А я посылала за ним черт знает сколько дней назад. Но теперь мы выберемся. Но капитан? Где капитан? Ему нельзя теперь спать! Неужели не выспался за все эти дни? Мистер Талиаферро?

— Но Гордон, — сказал Марк Фрост, — как насчет…

Мисс Джеймсон вцепилась в его руку.

— Давайте сначала выберемся отсюда, — сказала она.

— Я его позову, — напомнил о себе мистер Талиаферро, — он, должно быть, спит в своей комнате.

— Да, вероятно, — повторила миссис Морье, — может, кто-то из джентльменов…

Мистер Талиаферро взял удар на себя.

— Я пойду, — сказал он.

— Будьте так добры, — прокричала миссис Морье ему вслед. — Он должен быть здесь, без него мы не сможем начать, — нервно сказал она.

Она махнула платком в сторону тягача, но оттуда не последовало никакой реакции.

— Как бы то ни было, стоит все подготовить, — предложил Фэйрчайльд, — когда нас вытянут, мы должны быть полностью готовы к отплытию.

— Согласен, — согласился Марк Фрост, — тогда бежим паковать вещи, да?

— Но мы же не поплывем сразу домой, мы только начали наш круиз, правда ведь?

Все посмотрели на хозяйку. Она округлила свои пронзенные удивлением глаза, но все же набралась храбрости и решительно сказала:

— Что ж, конечно, если вы не хотите… но капитан, нужно же подготовиться, — повторила она.

— Ну, давайте готовиться, — отозвалась миссис Уайсмэн.

— Из всех нас только Фэйрчайльд разбирается в лодках, — сказал Марк Фрост.

Вернулся мистер Талиаферро с пустыми руками.

— Я? — повторил Фэйрчайльд. — Талиаферро переплыл целый океан. И майор Эйрс. Да все британцы чистят зубы якорной цепью и свайкой.

— И расписывают игрушки курсовыми линиями, — подхватила миссис Уайсмэн, — ну просто поэма. Закончите ее кто-нибудь.

Мистер Талиаферро с готовностью пропел:

— Нет, в самом деле, я…

Миссис Морье обернулась к Фэйрчайльду:

— Вы сможете взять на себя ответственность, пока капитан не появился, мистер Фэйрчайльд?

— Мистер Фэйрчайльд, — машинально повторил мистер Талиаферро. — Значит, мистер Фэйрчайльд временно назначается капитаном, поскольку действующий капитан, по всей видимости, отсутствует? — шепнул он миссис Морье.

Фэйрчайльд оглядел присутствующих, на его лице отразилась забавная гримаса беспомощности:

— И что я должен делать? Взять лопату, прыгнуть за борт и выкопать яхту из песка?

— Человек, который последнюю неделю только тем и занимался, что доказывал свое превосходство во всем, не должен теряться в такой ситуации, — сказала миссис Уайсмэн. — Мы, дамы, уже об этом думали. Ваша задача придумать что-нибудь другое.

— Скажем так, я уже думал о том, чтобы не прыгать за борт и не откапывать яхту, что, как видите, не сильно помогло.

— Ты должен обмотать ее веревкой или чем-то подобным, — предложила мисс Джеймсон. — Я читала, что именно так и вытаскивают корабли.

— Хорошо, — спокойно согласился Фэйрчайльд. — Тогда обмотаем веревкой, где веревка?

— Это ваша забота, — сказала миссис Уайсмэн. — Вы теперь капитан.

— Что ж, мы найдем веревку и обмотаем яхту, — доложил он миссис Морье, — вы даете свое разрешение?

— Нет, я не уверена, — с беспомощным удивлением сказала миссис Морье, — неужели больше ничего нельзя сделать? Может, помахать им простыней? Они ведь не знают, что это та самая яхта.

— О, думаю, они догадываются. Как бы то ни было, намотаем веревку и подготовимся к вытягиванию яхты. Идемте, парни.

Он собрал свою малочисленную группу, назвав каждого по именам, и повел их вперед, затем вниз в сторону своей каюты, дабы подкрепить каждого перед боем.

— Теперь мы точно выберем правильную веревку, — предположил еврей. — Майор Эйрс разбирается в веревках, это заложено в его британской крови.

Майор Эйрс не согласился с этим утверждением.

— В отличие от наших, американские суда имеют двойственную природу, — пояснил он. — Они могут плавать не только в море, но и на суше, — добавил он занудным монологом.

— Ну, разумеется, — согласился Фэйрчайльд. Он повел свою вахту вперед по коридору, туда, где, как ему подсказывал инстинкт, должна быть веревка. — Все же интересно, где капитан. Ну, не утонул же он в самом деле.

— Вряд ли, — ответил еврей. — Ему же платят, в отличие от нас. А вот и лодка.

От тягача оторвалась лодка, совсем скоро она оказалась у борта яхты, и капитан перелез через ограждение. За ним следовал незнакомец. Они неспешно спустились вниз, оставив слова, вылетевшие из уст миссис Морье, бесцельно парить в воздухе, словно одинокие, бесполезные птицы.

— Будем готовиться, — сказал Фэйрчайльд своей команде. — Давайте привяжем веревку к какому-нибудь выступу.

Они привязали веревку к какому-то выступу хитрым узлом. Затем майор Эйрс обнаружил, что этот выступ оказался рукояткой лебедки, которая весьма непрочно вставлена в гнездо и, вероятно, вылетит, как только они начнут натягивать канат. Они развязали узел и нашли другой выступ, на этот раз убедившись, что он крепко прикреплен к палубе. Привязали к нему веревку. Вскоре на палубу поднялись капитан и незнакомец, они наблюдали за происходящим, сжимая короткую дешевую сигару.

— Мы взяли правильную веревку, — шепнул Фэйрчайльд своей вахте, после чего завязали ее хитрым узлом и вытянули.

— Как дела, кэп? — спросил Фэйрчайльд.

— Порядок, — ответил капитан. — Можно одолжить у вас спичку?

Фэйрчайльд протянул ему спичку. Незнакомец зажег свою сигару, после чего оба сели в лодку и отчалили. Но они не успели далеко уплыть, незнакомец по имени Уолтер окликнул их и велел им развернуться и плыть в его сторону. Затем они вернулись на тягач. Наконец Фэйрчайльд сказал:

— Он сказал, что мы нашли правильную веревку, так что можем заканчивать.

Они закончили и присоединились к дамам, стоящим на корме. Вскоре приплыла лодка, неуклюже подскакивая на воде, примкнула к яхте, и негр, аккуратно и непрерывно потея, старался ее удержать, пока незнакомец по имени Уолтер и еще один всходили на борт, удерживая канат, чей конец болтался в воде позади них.

Все с любопытством наблюдали за тем, как Уолтер и его приятель прикрепляют ходовой конец троса к носу яхты после успешного отвязывания веревки Фэйрчайльда. Затем Уолтер с приятелем спустились вниз.

— Как думаешь, — вдруг отозвался Фэйрчайльд, — они нашли виски?

— Вряд ли, — заверил его еврей. — Надеюсь, что нет, — менее обнадеживающее добавил он.

Все присутствующие обернулись на лодку и дружно уставились на негра, который без тени смущения сидел в лодке, уплетая странный серый предмет. Пока отдыхающие были увлечены негром, на палубу вернулся незнакомец и, сложив ладони рупором, что-то прокричал тягачу. Наконец последовал ответ и ходовая часть троса, прикрепленная к яхте, натянулась, заскользила по палубе и тяжело плюхнулась в воду. Уолтер со своим приятелем вытащили ее обратно на борт, и, насквозь промокшую, свернули в тяжелый моток. Затем скинули ее в лодку, опершись локтями на ограждение, после чего прыгнули туда сами. Негр отложил в сторону свой съедобный предмет и начал грести в сторону тягача.

— Ошибся ты с веревкой, — сказал Марк Фрост с замогильной иронией. Затем наклонился и почесал лодыжку. — Попробуй другую.

— Подожди, — отозвался Фэйрчайльд. — Дай им десять минут, потом будешь делать выводы. Через десять минут мы будем на ходу. А это еще что за лодка?

Эта лодка была скифом, появилась из ниоткуда, словно вырвалась из полуденного сонного плена, как призрачная дымка, явилась со стороны озера, оглушая требовательным звуком моторной лодки водную гладь. Скиф притормозил у яхты. За штурвалом стоял уроженец малярийной местности в изношенной женской шляпе из темной соломы, придающей его лицу бледный, осиротевший вид.

— Где ваш утопленник? — спросил он, ухватившись за ограждение.

— Не знаю, — ответил Фэйрчайльд. — Затерялся где-то между яхтой и берегом, — он махнул в сторону берега.

Незнакомец печальным взором проследил за его рукой.

— Награда будет?

— Награда? — не смея вздохнуть от волнения, вмешалась миссис Морье. — Да, разумеется. Я предлагаю награду.

— Сколько?

— Вы сперва найдите его, — вмешался еврей, — тогда получите свою награду.

Незнакомец еще плотней прильнул к ограждению.

— Вы уже его искали?

— Нет, только приступили к поискам, — ответил Фэйрчайльд. — Вы продолжайте плыть и смотрите по сторонам, а мы на своей лодке скоро присоединимся. Потом получите свою награду.

Незнакомец оттолкнул свой скиф и взялся за весла. Звук моторной лодки становился все яснее и отчетливее и вскоре сама она показалась на горизонте с двумя мужчинами на борту. Лодка вдруг изменила курс и устремилась к скифу. Шумный мотор вдруг затих, лодка скользнула к скифу, оставляя после себя разбегающиеся рябые волны. Две лодки вцепились друг в друга, а когда разошлись, водное пространство между ними становилось все шире, их седоки взялись за свои весла и принялись яростно молотить ими по дну озера.

— Только посмотри на них, — сказал еврей, — как стая стервятников. Через час здесь начнет кружить дюжина лодок. И как они об этом прознали?

— Бог его знает, — ответил Фэйрчайльд, — идем лучше соберем наших и поплывем на поиски. Что там происходит на буксире?

Несколько минут они стояли, перекрикивая друг друга, затем один из них подошел к ограждению буксирного судна, посмотрел на них апатично, затем ушел. Вскоре от буксира оторвалась маленькая лодчонка, остановилась напротив яхты. Началось совещание, со всех сторон звучали голоса, а в это время мужчина из буксирного судна не спеша привязывал другую, еще более грязную, веревку к носу «Навсикаи». Затем они с Уолтером вернулись на борт буксира, разматывая позади себя канат, заставив настойчивый голос миссис Морье раствориться в этом сонном полуденном небе. Гости беспомощно переглядывались, наконец Фэйрчайльд решительно произнес:

— Давайте возьмем свою лодку.

Он набрал очередную команду, вместе вооружились первыми попавшимися веслами и приготовились к высадке.

— Опять возвращается лодка с буксира, — сказал Марк Фрост.

— Видимо, не туда канат привязали, — злобно сказала миссис Уайсмэн.

Лодка неторопливо подплыла и встретилась с носом той, что бросили из яхты. Приятель Уолтера спросил без капли заинтересованности:

— Где ваш утопленник?

— Я, пожалуй, пересяду в их лодку и покажу, — решил Фэйрчайльд.

Марк Фрост заторопился обратно на яхту. Фэйрчайльд подал упреждающий знак.

— Вы, народ, езжайте за нами. Чем больше народу, тем быстрее найдем.

Марк Фрост издал жалобный стон, но подчинился. Все заняли свои места, и под предводительством Фэйрчайльда две лодки отправились в путь по вчерашним следам. Первые две лодки шли чуть впереди, каждый был сам по себе: и шлюпки, и их пассажиры, что сидели по бокам, втыкая свои весла в озерное дно. Эти монотонные движения так усыпили мозг, что даже Фэйрчайльд, со своим недюжинным оптимизмом, вдруг затих и присмирел с неизбежной неизвестностью, и даже в его сознание стало закрадываться сомнение.

Солнце укуталось дымкой, словно устало от собственного невыносимого жара, а вода — та самая вода, что поддерживала их, она же теперь обнаружила молчаливое пренебрежение мелкими человеческими раздорами, обтекая и мягко пошлепывая хрупкие механические изделия, их удерживающие, с тихим монотонным журчанием, без капли злобы — она умеет ждать. Они медленно орудовали веслами ей в такт.

Вскоре четыре лодки, словно кони в запряжке, веером рассыпались, подались назад, затем вперед, медленно, не издавая ни звука. Полдень затянулся — сонный и убаюкивающий. Яхта и буксир притихли, неподвижно созерцая мерцающую игру солнца и воды.

Шаг за шагом они повторили вчерашний путь, терпеливо, молча и напрасно. И четыре лодки невольно теснились друг к другу, сбивались вместе, как стадо овец, подчиняясь обволакивающим и хлестким ударам воды по своим бокам, зловещим и терпеливо выжидающим.

Вскоре к ним подплыла моторная лодка и легонько притерла лодку Фэйрчайльда. Он поднял голову, жмурясь от солнечных лучей:

— Кто из нас призрак: ты или я?

— Хочу спросить тебя о том же, — ответил сидящий в моторной лодке Гордон.

Несколько мгновений они молча глядели друг на друга. Подплыла еще одна лодка, и парень по имени Уолтер спросил:

— Вы нашли, кого искали? — спросил он с оттенком сдержанного отвращения, — или будут еще утопленники?

Фэйрчайльд разразился истерическим хохотом.

4 часа

Малярийный человек прицепил свой ялик к моторной лодке толстяка, и оба уплыли прочь, охваченные угрюмым унынием. Буксир в последний раз зашелся ироничным свистом, показал свою приземистую некрасивую корму, где стоял их знакомый негр, склонившись над ограждением и доедая свой сероватый предмет, и невероятно грязные балки, грязнее которых они еще не видели на своем веку, и наконец скрылся из виду.

«Навсикая» снова была свободна и уверенно набирала скорость, достигнув взморья, последняя битва двух исполненных энергией тел, столкновение плоти. Наконец все затихло, убаюканное полуденной негой.

Миссис Морье не сводила с него глаз, всплеснула руками от возбуждения, преклоняясь пред его воскресшей фигурой, тем самым добив окончательно.

— Но я же видел тебя в лодке сразу после нашего возвращения, — не переставал допытываться Фэйрчайльд, откупоривая очередную бутылку.

— Это вряд ли, — коротко бросил Гордон, отмахнувшись от протянутого стакана, — я покинул лодку на самом пике экзальтации Талиаферро.

— Я же говорил! — триумфально сказал еврей.

Но Фэйрчайльд не собирался сдаваться:

— Но я видел.

— Скажи это еще раз, — перебил еврей, — и я тебя прикончу. Затем обратился к Гордону: — Ты подумал, что Даусон утонул?

— Да. Тот человек, что привез меня, я наткнулся на его дом сегодня утром, он, кажется, уже слышал эту историю. Кажется, все об этом знают, все кто живет у озера. Он не помнил имен, но когда я начал перечислять всех гостей и упомянул Даусона Фэйрчайльда, он оживился. Даусон и Гордон, понимаете, да? Тогда я подумал…

Фэйрчайльд снова расхохотался. Даже не смог закончить предложение от смеха.

— Значит, значит, он вернулся, чтобы… — его руки затряслись от очередного приступа смеха, стакан звонко ударился о бутылку, и на пол вылилась целая пригоршня воды, — он, значит, вернулся и целых полдня провел в поисках собственного тела…

Еврей встал, взял у него бутылку и стакан и с легкой небрежностью бросил его на койку.

— Ты сиди и пей здесь.

Фэйрчайльд не стал спорить и допил свой виски.

— Что заставило тебя вернуться? Только не говори, что поиски Даусона стали единственной причиной.

Гордон стоял, взглядом упираясь в стену, молчаливый, покрытый пятнами засохшей грязи. Поднял голову и уставился на них тяжелым, вгоняющим в краску взглядом. Фэйрчайльд предусмотрительно взял еврея за колено:

— Какая теперь разница, — сказал он. — Теперь главный вопрос в чем? Выпьем ли мы сегодня или не выпьем? Лично я собираюсь.

— Да, — согласился собеседник, — нам непременно нужно это решить. Гордон просто обязан отметить свое воскрешение.

— Нет, — ответил Гордон, — я не буду пить.

Еврей хотел было что-то возразить, но Фэйрчайльд сжал его колено, тем самым призвав к тишине. Когда Гордон повернулся к двери, проследовал за ним в коридор.

— Она ведь тоже вернулась, ты в курсе? — сказал он.

Гордон опустил голову на низкорослого по сравнению с ним собеседника, заодно опустив бороду, обрамляющую худое ястребиное лицо, высокомерное, одновременно застенчивое и горделивое.

— Я знаю, — ответил он. — Меня привез тот же мужчина, что их днем ранее.

— Правда? — сказал Фэйрчайльд. — Так у него здесь целое дело по спасению дезертиров?

— Да, — ответил Гордон и отправился дальше по коридору с поющей легкостью в сердце, звенящей радостью, порхающей серебряными крыльями и озаряющей все его существо.

***

Палуба была пустынна, как в тот самый день. Но он ждал, притихшее сердце терпеливо, исполнено мечтой, счастье поселилось в его высокомерном колючем сердце, как никогда юном, забывшем прошлое и будущее. И вскоре, услышав его молчаливый призыв, она пришла, босая, каждое движение подчеркивало совершенство ее тела. В глазах угасла вспышка удивления, и она протянула ему свою крепкую загорелую руку.

— Сбежал, значит, — сказала она.

— Ты тоже сбежала, — ответил он, насладившись секундой, исполненной чистейшим прекрасным серебром.

— Да. Мы с тобой белые вороны на этой лодке, да?

— Белые вороны?

— Бунтари, — пояснила она. Она мрачно смотрела на него через густую темную челку. — Но ты вернулся, — сказала она укоризненно.

— Ты тоже, — напомнил он, беззвучно сложив серебряные крылья.

5 часов

— И вот мы снова плывем наконец! — рассеянно повторила миссис Морье, делая паузы в словах, прислушиваясь к едва различимым звукам бурного веселья, которые то и дело вырывались из входного трапа. Миссис Уайсмэн, заметив встревоженное настроение хозяйки, тоже затихла, внимательно прислушиваясь.

— Неужели опять? — сказала она, предчувствуя неладное.

— Боюсь, что да, — печально ответила собеседница.

Мистер Талиаферро тоже навострил слух.

— Я, пожалуй…

Миссис Морье пригвоздила его взглядом, а миссис Уайсмэн добавила:

— Бедолаги, последние дни для них выдались нелегкими.

— Мужчины, что с них взять, — сказал мистер Талиаферро со смиренным сожалением, тоскливо внимая каждому чуть слышному звуку веселья.

Миссис Морье тоже прислушивалась с выражением холодной отстраненности, явственно представляя себе происходящее.

— Как бы то ни было, мы снова плывем.

6 часов

Солнце садилось, прячась за стремительно несущейся водой, бросая на волны золотую россыпь, и так же, как яхта, чарующая своей элегантной расцветкой меди и красного дерева. Сияли его серебряные крылья, чуть тронутые розовым и золотым, пока он стоял, взирая сверху на жесткую копну ее волос и ее тело, это мрачное, лишенное сексуальности, — отражение его собственных душевных порывов, витающих здесь, у ограждения, бездумное подражание, такое нелепое и вместе с тем душераздирающее.

— Ты знаешь, что однажды сказал Сирано? — спросил он. — Однажды жил король, который обладал всем, все принадлежало ему: власть, слава, богатство, роскошь и покой. И вот однажды он сидел в сумерках в своем мраморном дворе, наслаждаясь журчанием воды и пением птиц. Его окружали пальмы, навсегда застывшие с раскинутыми объятиями. Он любовался притихшими недвижимыми куполами своего города, устремляясь за их пределы к дремлющим сиреневым вратам этого мира.

— Нет, а что? — спросила она.

Но он не ответил, лишь глядел на нее своими прищуренными колкими глазами.

— Что он сказал? — повторила она, затем добавила: — Он влюбился в нее?

— Думаю да. Да, он любил ее. А она не могла от него уйти, не могла его оставить.

— Не могла? Что же он с ней сделал, запер?

— Возможно, она сама не хотела уходить, — предположил он.

— Ха, ну, в таком случае она непроходимая тупица. Неужели он действительно поверил, что она с ним по своей воле?

— Он не хотел рисковать, он действительно ее запер. В книге.

— В книге? — повторила она. Наконец до нее дошло. — Так вот что ты сделал с той мраморной девушкой без рук и без ног. Почему бы тебе не найти себе живую? Признайся, у тебя была когда-нибудь девушка?

— Нет, — ответил он, — как ты догадалась?

— Ты так паршиво выглядишь. Так неряшливо. А причина одна — ни одна женщина не станет тратить время на мужчину, вся радость которого заключена в куске дерева и тому подобном. Тебе стоит преодолеть себя, иначе в один прекрасный день останешься нищим или высохнешь от голода. Сколько тебе лет?

— Тридцать шесть, — ответил он.

— Да чтоб тебя, в тридцать шесть лет жить в такой дыре, довольствуясь куском булыжника, как собака костью. Чтоб тебя. Почему ты просто от нее не избавишься?

Он молчал, лишь глядел на нее сверху.

— Отдай ее мне, хорошо?

— Нет.

— Я куплю ее у тебя.

— Нет.

— Я дам тебе… — она смотрела на него с рассудительной отстраненностью, — даю семнадцать долларов. Наличными.

— Нет.

В ее взгляде читалось сдержанное раздражение.

— Так что же ты намерен с ней делать? Или есть какая-то причина, чтобы держать ее у себя? Ты ведь не украл ее, правда? Только не говори, что тебе не нужны семнадцать долларов при твоей нищете. Держу пари, у тебя в кармане даже пяти нет. Держу пари, что на этой яхте ты только из-за бесплатной еды. Я дам тебе двадцать долларов, семнадцать наличными. Он продолжал смотреть на нее так, будто ничего не слышал.

— Тогда король заговорил со своим рабом, что сидел у его ног: «Халим». «Да, господин». «Я владею всеми богатствами этого мира, ведь так?» «Ты — сын зари, мой господин». «Так слушай же, Халим, у меня есть желание».

— Двадцать пять, — говорила она, тряся его руку.

— Нет.

— Нет, нет, нет, нет! — и загорелые кулаки изо всех сил ударили ограждение. — Как же ты меня бесишь! Ты знаешь еще какие-нибудь слова кроме «нет»? Ты, ты…

Она устремила на него загорелое лицо и опаловые глаза, затем произнесла фразу, которой ее научила Дженни.

Он ухватил ее за локти, и она напряглась, не сводя глаз с его лица. Он чувствовал маленькие твердые мускулы в своей руке.

— Что ты задумал? — спросила она.

Он поднял ее за локти, она начала вырываться. Он тащил ее над палубой, без толики жалости, усадил на шезлонг и опустил ее лицо вниз, ближе к своим коленям. Она царапала и колотила его, охваченная молчаливой яростью, но он крепко ее держал. Тогда она перестала сопротивляться, вцепилась зубами в его шершавую штанину и кусалась, как разъяренный щенок, пока он, задрав ее юбку, раздавал смачные шлепки.

— Я серьезно! — истерически без слез кричала она, когда ему удалось наконец ослабить ее хватку и усадить себе на колени.

На его ноге осталось небольшое мокрое овальное пятно.

— Я серьезно! — яростно повторяла она.

— Я знаю, что ты серьезно, именно поэтому и отшлепал. Не за твои слова, они ничего для меня не значат, потому как в тебе говорят твои женские предрассудки. Я отшлепал тебя именно потому, что ты говорила серьезно, бросаясь словами, смысл которых совершенно не осознаешь.

Неожиданно она обмякла и разрыдалась, и он прижал ее к груди. Тогда она перестала плакать и затихла в его объятиях, ощущая руку, гладящую ее лицо, неспешно, твердо, но нежно.

«Я слышу музыку, не трубы, не лютня, я слышу звуки струн и бледный трепет танцующих дев. Нет, Халим, это не бледная дева из Тала с накрашенными ногтями, что прячет под языком своим мед и мирру. Не благоухание мирры и роз способно растопить самую сердцевину мужских костей, заставить их течь как вода, еще не все, подожди, Халим. Однажды я был, а был ли? Может, все это мне привиделось? Этот рассвет на холодных высоких холмах, рассвет, похожий на ветер, поющий среди первозданных холмов, этот ветер приносит легкую музыку пастушьих рожков, запах рассвета и миндальных деревьев. Это, правда, было?» «Да, господин. Я рассказал тебе об этом. Я был там».

— Ты себя этаким самцом возомнил, посмотрите на меня, я настоящий мачо? — сказала, снова поддавшись гневу, подняв на него свои круглые, широко распахнутые глаза.

Его рука не спеша скользнула по ее скуле и челюсти, задерживаясь, ощупывая каждый мускул.

«Тогда, послушав тебя, Халим, я желаю то, чего у меня никогда не было, чтобы я пробуждался с ощущением, что оно где-то есть, чтобы, будучи мертвым, я помнил об этом и уцепился бы за этот мир, даже будучи нищим в жалких лохмотьях. Я предпочту быть нищим скорее, чем быть королем всех королей, вкушая нежные ароматы рая. Найди мне это, Халим».

— Слушай, — сказала она с любопытством, в ее голосе больше не чувствовалась паника, — зачем ты это делаешь?

— Изучаю твое лицо.

— Изучаешь лицо? Собираешься сделать мраморную копию? — она живо отреагировала, вскочив на ноги. — Ты можешь сделать мраморную копию моей головы?

— Да.

— Я смогу ее забрать? — она отскочила назад, изучая его лицо. — Сделай две, — предложила она, затем добавила: — Если хочешь, можешь отдать мне ту, что у тебя сейчас, а я буду позировать для новой и ничего не потребую взамен, как тебе такая идея?

— Возможно.

— Уж лучше так. Ты хорошо изучил мое лицо? Она снова подскочила к нему и подняла голову, как несколько мгновений назад. — Изучи хорошо.

«Теперь этот Халим состарился, состарился настолько, что многое забыл. Было время, когда он катал своего короля на его первом пони, терпеливо ведя поводья по улицам и тропинкам, он заслонял своего принца от полного внезапного уничтожения, грозившего ему от злоупотребления мальчишескими шалостями. Он заслонял принца от неизбежных родительских предписаний. Теперь он сидел, сложив свои посеревшие руки, на свои истощенные колени, склонив свою седую голову над своими руками, созерцая, как сумерки опускаются на бесхитростные безупречные формы городских куполов и королевский двор, убаюканный пением птиц. Их окутала сиреневая тишина, которую прерывало лишь журчание воды и мрачная неукротимость пальм. Наконец Халим заговорил: „Ах, господин, я сам любил ту девушку на холмах Джорджии, когда был юн. Но было это так давно, ее уж нет в живых“».

Она неподвижно лежала на его груди, глядя на умирающие, распростертые на воде изгибы заката.

— До чего же ты странный, — сказала она, не шевелясь, — интересно, если бы я умела вырезать из камня, стала бы я изучать твое лицо? Ни за что. Я лучше буду лежать неподвижно. Лежать гораздо удобнее, чем смотреть. Только мне кажется, ты устал — я ведь не крошечная колибри. Ты не устал держать меня? — повторила она настойчиво.

Наконец он повернул голову и посмотрел на нее своими прищуренными колючими глазами, она попыталась придать глазам особое выражение, такое флиртующее приглашение, вышло настолько театрально и фальшиво, что еще больше подчеркивало ее мрачную грубую несексуальность.

— Что ты пытаешься сделать? — сказал он. — Соблазнить меня?

— Черт! — выругалась она, соскочив с его колен. — Значит, ты мне ее не отдашь? Не отдашь?

— Нет, — сказал он сухо.

Она было отвернулась, но, захваченная какой-то мыслью, снова посмотрела на него:

— Даю тебе двадцать пять долларов. Черт, — сказала она снова и зашагала прочь, ступая загорелыми ногами, пока наконец не скрылась из виду.

«Когда я думаю о тебе, твое имя звенит в моем сердце, словно золотой колокольчик». «Навсикая» набирала ход. Неожиданно сгустились сумерки, затем загорелись звезды.

7 часов

Это место казалось ему надежным, но он привык чувствовать ее позади себя на стуле. Где, как он знал, никто не может ей навредить. Кроме того, изменить место спустя столько дней было бы рискованно и вообще позволять этим старым пердунам потешаться над ним. Он замешкался у входа в салон.

Остальные сидели, увлеченные обедом, но напротив четырех свободных мест по традиции стояли безвкусные вечные грейпфруты, злобные и равнодушные, как счета. Кое-кто еще не появился: ему хватит времени, чтобы уйти в свою каюту и вернуться, позволив этим пьяницам ради шутки выбросить из окна эту гадость.

Он столкнулся с миссис Уайсмэн, несущей поднос.

— Посторонись, Пит, — бросила она.

Он прижался к стене, освобождая дорогу. Но тут племянница обернулась и увидела его:

— Садись уже, — сказала она, но в следующее мгновение вокруг него началось новое движение. Поколебавшись секунду, он сунул свою шляпу в гнездо между двумя полочками. Сегодня решил рискнуть. Но будет приглядывать за ней. Он занял свое место.

Наконец пришла бригада Фэйрчайльда в полном составе в прекрасном расположении духа, который тут же испарился, будучи напуганным явлением вездесущего грейпфрута.

— Господи боже, — прошептал Фэйрчайльд.

— Садись, Даусон, — грозно приказала миссис Уайсмэн, — Считай, что ты исчерпал весь лимит подобного юмора, положенный тебе в это путешествие.

— Именно так я и думаю, — с готовностью согласился он, — именно так думаем Джулиус, майор Эйрс и я перед каждым приемом пищи. Но вот мы садимся за стол и что видим перед собой?

— Моя первая любовь была индийской принцессой, — живо отозвался Марк Фрост, — но вам не кажется, что еще слишком рано для шарад?

— А? — сказал майор Эйрс, переводя взгляда с Марка Фроста на Фэйрчайльда, затем осмелился предположить: — Вы о грейпфруте, верно?

— Но у нас их так много, — пояснила миссис Морье, — я думала, вам они нравятся.

— Вот оно, — торжественно произнес Фэйрчайльд. — Майор Эйрс сразу догадался, я сам не был уверен, но вам никогда не удастся одурачить майора Эйрса, такого любителя путешествий, как он, который питался одними только грейпфрутами. Признайтесь, майор, сколько грейпфрутов вы прикончили по пути в Индию и Китай?

— Садись, Даусон, — повторила миссис Уайсмэн. — Усади их, Джулиус, а если так тянет пообщаться, спровадь всех на кухню.

Фэйрчайльд поспешил занять свое место.

— Неважно, — сказал он. — Уж если дамы могут их есть, то и мы сможем. Человеческое тело имеет неограниченный запас прочности, — Фэйрчайльд придал своему лицу ученый вид, — оно может напиться и танцевать всю ночь, и даже переварить ящик грэй…

Миссис Уайсмэн склонилась над его плечом и убрала тарелку с грейпфрутом.

— Доволен? — воскликнула она.

— Они не будут их есть, — сказал она мисс Джеймсон через стол, — передай мне его тоже.

Они забрали грейпфрут майора Эйрса, после чего миссис Уайсмэн гневно поставила тарелки на поднос. Проходя мимо складного серверного столика, она случайно задела его бедром:

— Проклятье! — выругалась она, остановилась, чтобы вытащить задвижку, затем швырнула ее обратно в механизм.

Шляпа Пита выскользнула на пол и была отброшена к стене носком туфли.

— Да, сэр, — повторил Фэйрчайльд, — человеческое тело способно выдержать многое, но если мне придется съесть еще один грейпфрут, скажи, Джулиус, я тут сегодня осматривал свою спину и мне показалось, что она становится сухой и шершавой, с желтоватым отливом. Если так пойдет и дальше, едва ли я осмелюсь появиться обнаженным на публике, как старина Дже…

Марк Фрост издал предупреждающий звук.

— Подвинетесь-ка, народ, — воскликнул он, поднимаясь с места, — мне нужно выйти отсюда.

— …сон не осмелился снять на публике свои сапоги, — невозмутимо продолжал Фэйрчайльд.

Вернулась миссис Уайсмэн и, подперев руками бока, с нескрываемым отвращением наблюдала за неопрятной макушкой Фэйрчайльда. В глаза миссис Морье читалась беспомощность.

— Все закончили, — сказала миссис Уайсмэн, — возвращаемся на палубу.

— Нет, — возразила миссис Морье, затем строго добавила: — Мистер Фэйрчайльд!

— Продолжайте, — подстрекала племянница, — что насчет Эла Джексона?

— Заткнись, Пэт! — скомандовала миссис Уайсмэн, — идемте народ, пусть остаются и перетирают друг с другом всякий вздор. Давайте закроем их здесь, что скажете?

Миссис Морье встала, решив наконец выговориться.

— Мистер Фэйрчайльд, я просто не… если вы продолжите так себя вести, я уйду, вы разве не видите, как я пытаюсь, как трудно… как трудно… — под молящей беспомощностью ее глаз дрожали все ее многочисленные подбородки, — как трудно…

Миссис Уайсмэн коснулась ее руки.

— Пошли, бесполезно с ними спорить, пойдем, дорогая, — она отодвинула стул миссис Морье.

Старушка сделала шаг, затем вдруг остановилась, сжав руку собеседницы.

— Кажется, я на что-то наступила, — сказала она, тщетно вглядываясь под ноги.

Пит поднялся, издав дикий неразборчивый крик.

— Старик Джексон, — продолжил Фэйрчайльд, — прямой потомок старого Хиккори. Добропорядочное южное семейство со всеми укоренившимися ценностями старинного южного рода. Поэтому он никогда не позволит себе снять сапоги в компании. Чуть позже я расскажу вам причину.

Так вот, старина Джексон был счетоводом или кем-то вроде того, получал скромное жалование, при том что содержал большое семейство. И как-то решил заработать, не затрачивая больших усилий, как сделал бы на его месте потомок любого старинного южного семейства, и тогда он решил прикупить земли на болотах Луизианы и разводить овец. Он заметил, как пышны деревья на болотах, и решил, что шерсть его овец, выращенных на этой земле, будет такой же пышной. Так вот, он бросил свою работу счетовода, прикупил несколько сотен акров земли на реке Чуфункта, впадающей в болото, привез туда овец, купленных на деньги дяди его жены, члена старинной аристократической теннисисткой семьи, занимающейся сбытом контрабандного спирта, и уехал.

Но его овцы дружно решили утонуть, тогда он сделал для них спасательные пояса из маленьких деревянных бочонков, оставшихся ему по наследству от тенессийского дядюшки, так вот, теперь, когда овец уносило в глубокие воды, они спокойно себе плавали, пока течение не вытолкнет их обратно на берег, и все бы хорошо, но однажды его овцы начали исчезать, и взрослые, и ягнята. И он обнаружил, что их ловили…

— Да, — пробубнил майор Эйрс, — старина Хиккори.

— Аллигаторы. Тогда он выточил из дерева несколько бараньих рогов и прицепил их на голову каждой овце и каждому новорожденному ягненку, что свело к минимуму потери от зубов аллигаторов. Оказалось, что даже аллигаторы брезгуют жестким мясом баранов.

Совсем скоро пояса стерлись, но к тому времени овцы сами научились плавать, и старина Джексон решил, что в поддерживающих устройствах больше нет необходимости. Дело в том, что овцам понравилось плавать, и первое поколение ягнят выходило на берег только, чтобы поесть, поэтому, когда приходило время стрижки, он со своими мальчиками садился в лодку и окружал овец.

К следующей стрижке овцы даже не вышли из воды, поэтому они снова садились в лодки и оставляли плавающие кадки с кормом в заболоченном рукаве реки. Нынешнее поколение ягнят тоже умело нырять. Их никогда не видели на берегу, разве что их головы вырастали то тут, то там на поверхности болот.

Наконец настал очередной день стрижки. Старина Джексон попытался поймать одну из овец, но она научилась плавать быстрее, чем его мальчики умели грести, самые молодые ныряли в воду и уплывали. Тогда решили взять моторную лодку. Когда наконец им удалось утомить одну из овец, они схватили ее, вытащили из воды, и обнаружили, что она покрыта шерстью лишь вдоль позвоночника, остальное тело чешуйчатое, как у рыбы. Когда им удалось поймать молодого ягненка на рыболовный крючок, они заметили, что его хвост широкий и плоский, как у бобра, а лапы и вовсе отсутствуют. Сперва они даже растерялись, гадая, что это за существо.

— Понимаю, — пробубнил майор Эйрс.

— Да, сэр, полностью атрофированные конечности. Следующий выводок ягнят они даже не видели. Еду, что оставляли на воде, съели птицы, а когда настало время для следующей стрижки, они не смогли поймать их даже на моторной лодке. Целых три недели их никто не видел, впрочем, не было сомнений, что они плавают где-то рядом, ведь из ночных болот то и дело доносилось их протяжное блеяние. Наконец им удалось поймать одну на крюковую снасть, посадив на крючок для ловли акул кукурузный початок. И на этом их удача кончилась.

Так вот сэр, чем больше старик Джексон представлял себе болото, кишащее овцами, тем безумнее он становился. Он топтался вокруг дома и божился, что поймает их, даже если ему придется купить моторную лодку со скоростью 50 миль в час и купить гидрокостюм для себя и своих мальчиков. Одного из сыновей звали Клод — брат Эла, как вы помните. Клод был диковатым малым, этакий охотник за женщинами, игрок и пьяница, в общем, типичный скучный паренек, полный юношеского азарта. Клод заключил сделку с отцом, убедив его отдать ему половину овцы, если ему удастся ее поймать. Он немедленно ринулся в бой. Он был не любитель лодок или крючковых снастей, он просто скинул с себя одежду, прыгнул в воду и схватился с ними.

— Схватился с ними? — повторил майор Эйрс.

— Именно. Брал овцу, топил ее, затем гнал к берегу и вытаскивал ее туда голыми руками. Таков был Клод. Вскоре они обнаружили, что нынешний выводок ягнят вовсе лишен шерсти, зато их мясо вкуснее любой рыбы в Луизиане, что не удивительно, если учесть, что часть их рациона составляла кукуруза, придающая мясу такой неповторимый вкус. Вот тогда старина Джексон решил забросить бизнес по выращиванию овец, а вместо этого открыл рыбную ферму и поставил производство на широкий поток. Он решил их сбывать на новоорлеанские рынки сразу, как только Клод их поймает. И с этого дня они начали богатеть.

— Вот те на, — задумчиво протянул майор Эйрс. В его голове вспыхнула новая идея.

— Клоду нравилась эта работа, такая авантюрная жизнь подходила ему как нельзя лучше. Он отказался от всех своих прошлых увлечений и посвятил работе все свое время. Он бросил пить, играть и гулять по ночам, и весь район стал гораздо благочестивее. Местные девушки тосковали о нем на сельских танцах и тщетно просиживали на переднем крыльце своих домов воскресными вечерами.

Довольно скоро в погоне за молодыми он научился плавать быстрее, чем старые овцы. Ставил новые рекорды по нахождению под водой. Как-то раз пробыл под водой полчаса или даже больше. Вскоре он начал проводить под водой дни напролет и выходил на берег только ради пищи и сна. Вскоре стали замечать, что его кожа стала странной, а походка причудливой, будто колени вовсе перестали сгибаться. Затем он перестал выходить на берег даже ради еды, так что родным приходилось оставлять его обед прямо на берегу. Иногда его не видели целыми сутками. Но он по-прежнему ловил овец, гнал их в сторону загона, который старина Джексон построил в мелком заливе, огородив колючей проволокой. Его половина денег с каждой проданной овцы росла на банковском счету. Иногда на берегу попадались ошметки овечьего мяса, старик Джексон решил, что аллигаторы снова взялись за свое, но больше не нацепить им бараньи рога, потому как никто, кроме Клода, не мог их поймать, а его самого уж давно не видать.

Уж две недели минуло с тех пор, как последний раз видели Клода, но однажды из овечьего загона донеслась странная возня. На шум сбежались старик Джексон и другие его сыновья. На их глазах из воды начали выпрыгивать овцы, отчаянно карабкаясь на берег. За ними выскочил огромный аллигатор. И тогда старый Джексон догадался, что так напугало овец.

Вслед за аллигатором на землю выскочил Клод — оба его глаза сместились в сторону, а широко раскрытая челюсть назад, из нее торчали длинные зубы. Тогда старый Джексон догадался, что напугало аллигатора. Но это был последний раз, когда они видели Клода.

Вскоре после этого вдоль побережья Мексиканского залива, прошел слух, что у пляжей появилась акула. Очевидцы уверяли, что видели, как большая длинная акула пугает местных купальщиц, особенно блондинок. И они догадались, что это был Клод Джексон. Он всегда любил блондинок.

Фэйрчайльд затих. Племянница взвизгнула и подскочила к нему, восторженно похлопав по спине. Дженни округлила свои невероятные глаза, в которых не прослеживалось ни единой мысли. Еврей размяк, откинувшись на спинку стула. Возможно, он спал.

Майор Эйрс долго и пристально смотрел на Фэйрчайльда, затем наконец произнес:

— Но зачем аллигатору сапоги?

Фэйрчайльд задумался на мгновение, затем с жаром произнес:

— Потому что у него у него перепончатые ноги!

— Да, — согласился майор Эйрс и тоже задумался. — Но тот парень, который разбогател…

Племянница снова взвизгнула, охваченная восхищением, она села возле Фэйрчайльда.

— Давайте еще, — говорила она, — расскажите о том парне, что украл деньги.

Фэйрчайльд смотрел на нее добродушно. Тонкое приторное звучание прорвало тишину.

— Это виктрола, — сказал он, — давайте поднимемся и потанцуем.

— Расскажите о парне, укравшем деньги, — настаивала она, — пожалуйста!

Он положил руку ей на плечо.

— В другой раз, — пообещал он, вставая с места, — а теперь идемте танцевать.

Еврей по-прежнему спал, размякнув на стуле, и Фэйрчайльд потряс его.

— Вставай, Джулиус, я закончил.

Еврей открыл глаза, и майор сказал:

— Сколько же они заработали на своей рыбной ферме?

— Не так много, как могли бы, имей они патент на качественное слабительное. Американцы не едят рыбу, знаете ли. Давайте, поднимайтесь, поддержим дам на танцевальной площадке, куда они зовут нас каждый вечер.

9 часов

— Слушай, — сказала племянница Дженни, поднимаясь с ней на палубу, — помнишь те фразочки, которыми мы обменялись той ночью, я разрешила тебе использовать свою взамен твоей.

— Кажется, да, — ответила Дженни. — Я помню наш договор.

— Ты уже воспользовалась моей?

— Я никогда о ней не думала, — призналась Дженни, — до сих пор не могу вспомнить, что ты мне тогда сказала. И вообще, я теперь знаю другое выражение.

— Другое? Кто тебя ему научил?

— Человек с выпученными глазами. Англичанин.

— Майор Эйрс?

— Мы говорили прошлой ночью, и он упрашивал меня уехать в Мандевиль. Повторял одно и то же. А утром вел себя так, будто решил, что я согласилась. Мне показалось, он окончательно спятил.

— Что же он сказал? — Дженни повторила.

Это была странная смесь гибридного английского и хинди родом из тех мест, где майор, должно быть, бывал, высаживаясь в сингапурских портах или петляя в сомнительных местах, разбросанных вдоль проливов, но из уст Дженни это прозвучало как ничего не значащий набор слов.

— Что? — спросила племянница.

Дженни повторила.

— Мне это ни о чем не говорит, — сказала племянница. — Он именно так и сказал?

— Так мне послышалось, — ответила Дженни.

— Мужчины постоянно бросают в твой адрес неприличные словечки, прямо-таки проклинают, чем ты их так выводишь из себя? — с любопытством спросила племянница.

— Я ничего такого не делаю, — ответила Дженни, — просто разговариваю.

— Ну да, как же…. Слушай, ты не могла бы забрать свою фразочку назад?

— А ты ее уже кому-то сказала? — в глазах Дженни вспыхнуло любопытство.

— Опробовала на рыжеволосом Гордоне.

— Том утопленнике? И что он сказал?

— Он избил меня, — племянница почесала себя загорелой рукой. — Выдрал как сидорову козу, — сказала она.

— Ничего себе, — сказала Дженни.

10 часов

Фэйрчайльд собрал у себя свою бригаду, как следует напоил, затем всей гурьбой они вернулись на палубу. Дамы отреагировали на их появление с сомнительным удовольствием. Мистер Талиаферро и Дженни танцевали, племянница и Пит в своей разорванной шляпе извивались под музыку на глазах у присутствующих с такой вышколенной, несексуальной развязностью, которую неискушенный назвал бы даже профессиональной.

— Давай-давай! — подбадривал Фэйрчайльд, наблюдая за возрастающим детским восторгом, охватившим Пита и племянницу.

В какой-то момент они встали лицом к лицу так близко, их упругие тела отделяла лишь чья-то невидимая талия. Но за всем этим скрывались лишь забавные негнущиеся игрушки, чьи ноги разлетались в разных направлениях, пока наконец не разобьют коленки о пол. Затем они взялись за руки и закружились, не прерываясь ни на мгновение, поддавшись опьяняющему стаккато своих каблуков.

— Смотри, майор, Джулиус! Спорим, я тоже так могу! — и он повел свое войско на штурм.

Виктрола вдруг затихла, и он отправил еврея разобраться, а сам подошел к Питу и племяннице.

— Ну, слушайте, вы настоящие профессионалы. Пит, ты мне позволишь? Хочу, чтобы она показала, как вы это делаете, хорошо? Пит не возражает.

— Хорошо, — согласилась племянница, — конечно, покажу, должна же я вас как-то отблагодарить за ту дивную сказочку, — она взяла Пита за руку, — не исчезай, Пит. Я его научу, а затем мы продолжим. Не уходи, все в порядке. Можешь пригласить Дженни для разнообразия. Думаю, она уже устала, он уж полчаса как над ней склонился и не отпускает. Ладно, Даусон, смотри, как надо.

У нее вовсе не было костей.

Майор Эйрс и еврей заполучили своих партнерш, соблюдая всю манерность приглашения. Майор Эйрс галопировал кругами, словно пылкий дракон. К концу песни мисс Джеймсон едва не задохнулась и предложила передохнуть до следующей, но Фэйрчайльд решительно возразил, решив, что теперь-то он настоящий профи.

— Не сейчас, надо растанцевать старушку, — сказал он.

Подхватив энтузиазм Фэйрчайльда, майор Эйрс пригласил племянницу. Мистер Талиаферро отпустил Дженни и переключился на миссис Уайсмэн. Еврей ублажал хозяйку.

— Будем должны ей этот танец, — скандировал Фэйрчайльд.

И они исчезли.

Из ниоткуда вышел Гордон и поторопился укрыться в тени, наблюдая за танцующими.

— Давай, Гордон, — закричал Фэйрчайльд, — хватай кого-нибудь!

Музыка закончилась, и Гордон отобрал партнершу у майора Эйрса. Племянница смотрела с любопытством, а майор Эйрс удалился в сторону Дженни.

— Не знала, что ты умеешь, — сказала она.

— Почему нет? — спросил Гордон.

— Просто производишь такое впечатление, ты говорил тете Пэт, что не умеешь танцевать.

— Я не умею, — ответил он, глядя на нее сверху вниз. — Как жестоко, — сказал он протяжно. — В этом вся ты. Новая. Как кора на пути живительного сока весенних деревьев.

— Ты отдашь ее мне?

Он молчал. Его лицо возвышалась над ней нечеткими контурами, она могла различить лишь его бороду, свисающую с высокой головы.

— Почему ты не отдашь ее мне?

Он все еще молчал, его голова казалась оскверняющей, как бронза, затмевающая ясное небо. Фэйрчайльд снова завел виктролу. Бесстыдно завыл саксофон, и она подняла свои руки.

— Идем.

***

Когда музыка утихла, бригада Фэйрчайльда заторопилась вниз, мистер Талиаферро, воспользовавшись моментом, проскользнул следом. Фэйрчайльд и майор Эйрс болтали без умолку. Стены крошечной каюты заполнились зычными перекрикивающими друг друга голосами. Затем все снова вернулись на палубу.

— Смотри, не проморгай, Талиаферро, — предостерег его Фэйрчайльд, поднимаясь по лестнице, — она положила на тебя глаз. Ты уже с ней танцевал? Прижимайся к ней плотнее во время танца.

Он повел свое войско на штурм. Дамы хотели было воспротивиться такому напору, но Фэйрчайльд не оставил им не единого шанса, он был везде — льстил, угрожал, поддерживая хрупкий огонь этой вечеринки. Растанцовывал старую деву. Миссис Морье ловила взгляд мистера Талиаферро. Племянница захватила Пита в свое единоличное пользование, Гордон скрывался в тени, надменный и отстраненный. И началось веселье.

11 часов

— Я думаю, — сказал мистер Талиаферро, осторожно прошмыгнув в каюту, принимая свой стакан, — кажется, стоит немного сбавить обороты, как вы считаете?

— С чего бы? — спросил еврей.

— О, да все нормально, — подключился Фэйрчайльд, — именно этого она от нас и ждет, кто-то же должен брать на себя функции веселой массовки. К тому же, разве мы не хотим, чтобы наш круиз вошел в летописи этих глубоких вод? Эй, майор? Талиаферро хочет сбавить обороты.

— О, мы позаботимся о Талиаферро, — сказал еврей.

— К черту панику, — заверил его майор Эйрс. — Ну что, идем на абордаж?

Все пошли на абордаж. Все умчались обратно на палубу.

***

— Чем занимаешься в Новом Орлеане, Пит? — настойчиво спросила мисс Джеймсон.

— Так, всем понемногу, — осторожно ответил Пит. — У нас с братом общий бизнес, — добавил он.

— Представляю, сколько у тебя там друзей, на танцах у тебя от девчонок отбоя нет. Ты один из лучших танцоров — почти профессионал. Я люблю танцы.

— Да, — согласился Пит. Он напрягся, — думаю…

— Почему бы нам вместе куда-нибудь не сходить потанцевать? Я редко бываю в ночных клубах, все мои знакомые ужасные танцоры, но с тобой я бы с удовольствием потанцевала.

— Наверное, — ответил Пит. — Ну, я…

— Я запишу тебе свой телефон и адрес, можешь мне вскоре позвонить, согласен? Можешь сначала прийти ко мне на обед, а после пойдем.

— Конечно, — смущенно ответил Пит. Он снял шляпу и внимательно осмотрел тулью. Затем снова опустил ее на свою темную, нечесаную голову.

— Ты когда-нибудь назначал свидания заранее, Пит? — спросила мисс Джеймсон.

— Не, — живо ответил он, — я назначаю свидание максимум за день вперед. Просто приглашаю, забираю из дома, затем привожу обратно вовремя, а на следующее утро иду на работу. Я никогда не назначал свидание, если придется ждать до завтра.

— Я тоже, но давай сделаем так, в этот раз нарушим правило и назначим свидание на первый вечер на берегу — что скажешь? Ты придешь ко мне на обед, а после поедем на танцы. С меня машина.

— Я, видите ли…

— Ну же, соглашайся, — без зазрения совести продолжала мисс Джеймсон. — Мы ведь об этом не забудем, это своего рода обещание, да?

Питер встал с места.

— Я думаю, не стоит давать никаких обещаний. Что-то может помешать, и мы не сможем его сдержать, я думаю, — она молчала, смотрела на него, — может, нам лучше будет подождать и договориться по приезду. Вдруг мне придется уехать из города сразу по прибытию на берег? Давайте лучше подождем и увидим, как все сложится.

Она по-прежнему молчала, отведя свой скучающий взгляд и устремив его на мрачную воду. Пит неуклюже поднялся, поддавшись неуемной привычке что-то говорить в неловких ситуациях.

— Думаю, нам лучше подождать, вы согласны?

Она сидела, отвернув голову, и он ушел ненавязчиво. Задержался и обернулся на мгновение. Ее взгляд все еще был устремлен на воду. Она сидела неподвижно, как сидят испытавшие унижение, притихшая и задумчивая, надежно укрытая тенью.

***

Он обнимал ее, а Дженни тем временем яростно стащила шляпу с его лохматой головы, разглядывая сломанную тулью с привычным выражением мягкого удивления, и, не выпуская шляпы из рук, поддавшись томительному обволакивающему моменту, незаметно прильнула к нему, их лица соприкоснулись, и Дженни, став абсолютно гуттаперчевой, казалось, удержала свое всепроникающие изобилие на складках своих губ, после чего прильнула своим раскрытым ртом к его. Спустя несколько мгновений Пит забрал свою шляпу, лицо Дженни искрилось столь томным, будто бы растушеванным, богатством, невообразимым богатством, окутанным темнотой, и Пит вытащил свой несвежий платок и нежно вытер ее рот.

— Ты прошла через все это, и даже шрама не осталось? — сказал он.

Сами не желая того, они оказались в мире, незримом и теплом, как вода, невидимом, изобилующем и прекрасном, странном и притихшем, мрачным на фоне убывающей, несущей смерть и разложение, луны.

Племянница вошла в комнату миссис Морье без стука. Миссис Морье вскинула свое удивленное кричащее лицо и бесформенно обернула первым попавшимся предметом свою недавно освобожденную от корсета грудь. Немного отойдя от шока, она грузно подбежала к двери и заперла ее.

— Это всего лишь я, — сказал племянница, — слушай, тетя Пэт.

Ее тетя ахнула от изумления, ее грудь и подбородки беспорядочно взымались:

— Почему не постучалась? Никогда нельзя вот так вламываться в чужую комнату, неужели Генри…

— Разумеется, говорил, — прервала ее племянница, — даже оскомину набил, слушай, тетя Пэт, Пит хочет, чтобы ты заплатила ему за сломанную шляпу, за то, что ты на нее наступила, ну, ты понимаешь.

Тетя глядела на нее немигающим взглядом:

— Что?

— Ты наступила на шляпу Пита. Они с Дженни думают, что ты должна заплатить, ну, по крайней мере, предложить. Я думаю, если ты предложишь, он, конечно, откажется.

— Думают, я должна зап… — преломившись от шока, голос миссис Морье сменился беззвучным холодным изумлением.

— Да, они так думают. Я говорю это, потому что сама пообещала заплатить. Впрочем, ты не обязана, если не хочешь.

— Думает, я должна запл… — миссис Морье снова подвел ее голос, на этот раз ее изумление превзошло само себя и хаотично расплылось на ее круглом лице. Затем застыло, обретя вполне определенную форму — холодное очевидное неудовольствие, ее голос наконец вернулся.

— Я целую неделю кормила этих людей и обеспечивала крышей над головой, — сказала она строго, — я не думаю, что должна их еще и одевать.

— Ну. Я сказала, потому что пообещала, — повторила племянница примирительным тоном.

***

Миссис Морье, Дженни и племянница наконец ушли, к облегчению мистера Талиаферро, и все же две еще остались — они периодически сменяли друг друга. Майор Эйрс, Фэйрчайльд снова поспешили вниз, мистер Талиаферро последовал за ними, на этот раз открыто, легкомысленно бросая вызов хозяйке.

— Как там дела? — спросил Фэйрчайльд, удерживая бутылку.

Мистер Талиаферро издал влажный разочарованный звук, глядя на двух других присутствующих. Они смотрели на него с добродушным любопытством.

— О, не стоит их стесняться, — заверил его Фэйрчайльд. — Они так же, как я, желают увидеть тебя на коне, — он наклонился и поставил бутылку вниз, после чего осушил свой стакан.

— Я вот что тебе скажу, главное в общении с женщинами — это смелость, я прав, майор?

— Все верно, смелость, напор, нужно брать их штурмом.

— Именно. Вот, что тебе нужно сделать. Выпей еще рюмашку.

Он снова наполнил стакан мистера Талиаферро.

— Именно так я и планировал — смелость и еще раз смелость, — он обвел окружающих стеклянным взглядом, попытался подмигнуть. — Вы видели, как я с ней танцевал?

— Да, но ты был недостаточно смел. Был бы я на твоем месте, пустил бы дело в оборот этим же вечером. Скажи, Джулиус, ты знаешь, что бы я сделал? Я бы отправился в ее комнату, просто вломился бы к ней. Он с ней уже танцевал и разговаривал. Лед уже тронулся, не сомневаюсь, что она сидит сейчас, поджидая его в надежде, что он наконец наберется смелости и придет. Он не простит себе завтра, когда поймет, что упустил свой шанс, разве нет? С женщиной у нас только один шанс, если упустишь его, все, можешь о ней забыть — просто сделаешь услугу для следующего парня, который возьмет ее без усилий. Знаете ли, не тот мужчина, которого любит женщина, пожинает плоды ее страсти, а следующий. Она немедленно бросится в его объятия, потеряв возлюбленного. Меня бы воротило от самой мысли, что я работаю в поте лица для кого-то другого. А вас?

Мистер Талиаферро не сводил с него взгляд. Он дважды глотнул.

— Но предположим, просто предположим, что она не ждет меня?

— Ну да, конечно, нельзя недооценивать этот риск, но как бы поступил смелый человек? Он бы вломился в ее комнату без стука, подошел бы прямо к ее кровати. Разве хоть одна женщина стала бы сопротивляться? Я бы не стал, будь я женщиной. А если бы ты был на ее месте, Талиаферро, стал бы ты сопротивляться? Я понял вот что, — продолжал он, — что смелость украшает все в этом мире, особенно женщин. Но для этого нужен смелый мужчина. Я могу поспорить, что майор Эйрс непременно бы это сделал.

— Так и есть, вломился бы прямо в комнату, ей богу! Точно, уверен, что так бы и поступил. А про какую даму идет речь? Ту, что постарше?

— В общем, все понятно, Талиаферро не отважится это сделать. После того, как он сделал первый шаг, так долго подготавливал почву, чтобы довести дело до конца, нужна смелость.

— Ну, Талиаферро не трусливее нас вами, — сказал еврей.

— Но, в самом деле, — повторял мистер Талиаферро, — что если она меня не ждет, вдруг ее вообще нет в комнате — нет-нет.

— Нет, Талиаферро не хватит смелости, пусть лучше майор Эйрс это сделает, нельзя же оставлять девушку разочарованной.

— К тому же, — суетливо добавил мистер Талиаферро, — она делит каюту с еще одной дамой.

— А вот и нет, сейчас она там одна, ее соседка где-то в самом дальнем конце палубы.

— Это ведь каюта миссис Морье, — сказал Талиаферро, не сводя с него глаз.

— Нет-нет, она давно переехала, там был разбит экран, поэтому ей пришлось переселиться. Мы с Джулиусом помогали ей с вещами сегодня. Так ведь, Джулиус? Зато теперь я знаю, где живет Дженни.

— Но, в самом деле, — мистер Талиаферро снова глотнул, — ты уверен, мне никак нельзя ошибиться, ты ведь понимаешь?

— Выпей еще рюмашку, — сказал Фэйрчайльд.

12 часов

Палуба опустела. Фэйрчайльд и майор Эйрс застыли, озираясь по сторонам в болезненном изумлении. Виктрола наглухо закрыта, молчала, исполненная загадочным самодовольством. Они наспех посовещались, решили отправиться на поиски одиноких полуночников. Полуночников не было.

— Заведи музыку, — наконец предложил Фэйрчайльд, — может, это притащит их сюда. Кажется, они решили, что мы уже легли спать.

Напрасно еврей снова и снова заводил виктролу, напрасно снова и снова Фэйрчайльд и майор Эйрс прочесывали палубу.

На небе взошла луна, ее костлявый диск был брошен в небо как слишком усердно начищенная монета.

Миссис Морье разбудила капитана, и вместе они вломились в комнату Фэйрчайльда.

— Найдите все, — приказала она, — каждую бутылку, — капитан нашел каждую бутылку. — Теперь откройте окно.

Когда они закончили, она дала капитану дальнейшие распоряжения и вернулась в свою каюту и снова села на край кровати. В комнату проник лунный свет, ворвался как копье через иллюминатор, как раскрошившийся мраморный карандаш, бросивший в комнату щепотку серебряной мраморной пыли.

— Наконец-то, — прошептала она, чувствуя всю рыхлость и тяжесть собственного тела. «Я должна быть счастлива», — мысленно повторяла она, но ее конечности стали холодными и какими-то чужими, а внутри прорастало нечто ужасное, ядовитое, оно, наконец освободилось, как вода, так долго ждущая своего часа и наконец прорвавшая плотину. Будто в ее теле, столь уютном и привычном, дремало нечто, о чем она сама не догадывалась, и теперь оно пробудилось.

Она сидела на краю кровати, ощущая свои холодные конечности, а внутри рос, разворачивая свои лепестки, причудливый ядовитый цветок. Причудливые побеги росли и извивались, умирали и их заменяли новые, еще более огромные и неумолимые. Ее конечности стали чужими и холодными, они дрожали. Этот темный цветок смеха, ее тайное сокровище, рос и рос, пока весь мир, коим являлась она сама, не превратился в тягучий неумолимый водоворот истерии, схвативший ее за горло и трясший его мириадами крошечных рук, а над головой тонко и приторно вибрировал потолок, поддавшись тяжелому давлению каблуков, в которых Фэйрчайльд учил майора Эйрса Чарльстону.

Мистер Талиаферро стоял в носовой части, подставив ветру свое лицо и буйную шевелюру. Потрепанная луна поднялась и распростерла свою костлявую руку над беспокойной водой, а над головой склонились далекие холодные звезды, холодные, далекие и равнодушные, какое им дело до его изможденного, исполненного отчаянием лица с затаенным отчаянием в сердце? Они повидали столько человеческих страданий и сердечных метаний, какое им дело до мистера Талиаферро, решившего снова жениться.

Наконец звук…

«Навсикая» дрожала и пульсировала, приводя свое тело в движение.

Неожиданно Фэйрчайльд остановился, подняв палец в тишине.

— Что это? — спросил он.

— Что что? — ответил майор Эйрс, он тоже остановился и уставился на него.

— Кажется, я услышал всплеск, будто что-то упало. — Он подошел к ограждению и нагнулся, чтобы посмотреть. Майор Эйрс присоединился к нему и они прислушались. Но ничто не тревожило темное беспокойство воды, ни единого постороннего звука. Ночь спокойно созерцала, выпятив свой потрепанный ласковый лунный диск.

— Это стюард выбрасывает грейпфруты, — наконец предположил майор Эйрс.

Они вернулись на свои места.

— Надеюсь, — сказал Фэйрчайльд. — Заведи ее еще раз, Джулиус. И вот, новый звук. «Навсикая» дрожала и пульсировала, приводя свое тело в движение.

Эпилог

1

Озерная вода странным образом изменила платье Дженни, сухое шероховатое на ощупь, оно выглядело потасканным, местами растянулось, местами село, взять, к примеру, юбку, ведь теперь между изящным миниатюрным воланом и резинкой выцветших чулок виднелась розовеющая плоть.

Но, как бы то ни было, она об этом не догадывалась, стоя на канал-стрит, ожидая автобус, и наблюдала как ускользает рваная шляпа Пита, сжимая в грязной ладошке десять центов, которые тот дал ей на проезд. Скоро прибыл автобус, она отдала кондуктору свой десятицентовик и получила сдачу, опустив семь центов в аппарат под унисон похотливых рыщущих взглядов мужчин: небритых, без пальто, стариков и щеголеватых юнцов, пахнущих туалетной водой, смесью рома и пота или просто пóтом. Затем она прошла по проходу, изобилуя, безмятежно, с оттенком усталой обреченности, автобус резко подало вперед, и она едва не села на толстяка в котелке с развернутой газетой, он поднял на нее глаза, затем, сгорбившись, отвернулся к окну, и вновь погрузился в газету, не снимая свой котелок.

Автобус гудел, подпрыгивал, наконец, остановился, вздрогнул и снова загудел, и рванул, лавируя между городскими закоулками, старыми коваными конструкциями, прелестными, как выцветшее кружево, кричащей детворой, налетевшей со всех уголков южной Европы, такой дикой и мягкой как зверьки, раздухарившиеся от уличной грязи, между традиционными сочными запахами местной еды, которую достаточно просто вдохнуть, чтобы набрать пару лишних кило, между соседками в ярких грязных палатках, перекрикивающихся через двери. Три пенни, которые она сжимала в ладони стали влажными и теплыми, поэтому она переложила их в другую руку и вытерла ладонь о бедро.

Наконец свернули на 90 градусов, выехали на широкую улицу — утомленное поздне-августовское пространство с нависающей зеленой листвой, и вновь, представшая перед ее глазами цивилизация в форме автозаправочной станции. Она вышла и прошла между домами, некогда обладающими индивидуальностью, сдержанным достоинством, которые теперь приобрели одинаково тусклый и размытый оттенок. Наконец, на ее пути выросли последние железные ворота, через которые она вошла по небольшой узкой бетонной дорожке, с обеих сторон окаймленной клумбами с цветами, которые, по какой-то причине, никогда не росли пышным цветом. Затем ступила на веранду и вошла в дом.

Ее отец выйдет на смену только ночью, а потому теперь сидел дома, в носках со спущенными подтяжками, с тарелкой скумбрии (была пятница), жареной картошки, кофе и свежим выпуском прессы. Он дважды вытер усы тыльной стороной ладони.

— Ты где была?

Дженни вошла в комнату, снимая на ходу шляпку. Бросила ее на пол, и бочком подошла ближе.

— В круизном плаванье, — ответила она. Отец вытащил ноги из-под стула, чтобы подняться, и на его лице отразилось облегчение с примесью гнева.

— Значит, ты думаешь, что можешь пропасть черт знает на сколько дней, не сказав никому ни слова, а затем запросто заявиться домой…

Но Дженни не позволила ему договорить, она схватила его, извиваясь у него на коленях, предотвращая любые попытки вырваться и поцеловала сквозь пахнущие скумбрией усы, отчего он совершенно потерял дар речи. Она смотрела на него, пытаясь прорваться через густые дебри его разума. Наконец, она вспомнила.

— Заткнись, — сказала она, — у тебя паранойя.

2

Пит был ребенком, слишком молод, чтобы догадаться об этом, но та электрическая вывеска с сияющей фамилией, явно призывала держаться подальше. Судьба целой семьи подобно фениксу воскресла из пепла, и на сем камне, респектабельности и крошечном ресторане общественного питания, воздвигнули они церковь свою. Простые итальянские трудяги прошли весь ухабистый путь полнейшей американизации, благодаря уклонению от строгих рамок закона.

Еще не наступил 1919 год, а вы уже вошли в эту грязную комнатушку, принеся с собой этот тяжелый аромат итальянской кухни, вы сидели в окружении итальянских лиц и итальянских жующих ртов, за скатертью веселой красно-белой расцветки, которую вы уже изловчились забрызгать пятнами еды, забирая с собой еще больше еды. Возможно, сама старушка Джиннота разливала вам суп, поддерживая толстое блюдо большим пальцем и вела с вами оживленную беседу, или же это был Джо, умеющий оказывать радушный прием и тактично молчать, пока мистер Джиннота в своем испачканном фартуке разговаривает через стол со своими гостями. Возможно, если бы вы чуть медленнее доедали свой банан и переспелый замусоленный виноград, смогли бы заметить Пита в его рваных вельветовых трико и чистой линялой рубашке, с копной вьющихся волос и чудны́ми золотыми глазами, настолько прекрасного в свои 12 лет, какими бывают только итальянские юноши.

Но теперь все изменилось, там, где некогда была грязная, заваленная едой комната, с деревянным, не слишком чистым полом, теперь сплошь кафельное пространство, начищенное воском для танцев, а стены увешаны зеркалами с одной стороны, с другой ряд кабинок, завешанных плотным бордовым репсом в каждую из которых вмещался стол и два стула, освещаемые приглушенным светом настольной лампы, придающую предметам столь таинственный и в то же время очевидный розовый оттенок. Прошли те времена, когда в этой комнате можно было поесть хорошей дешевой итальянской еды, теперь за эту еду возьмут столько, что желание есть пропадет вовсе. И больше не было гостеприимного и тактично молчаливого Джо, подающего тарелки спагетти с цельными кусками дичи, вместо этого официанты в смокингах с железными лицами, древними как сам грех, сервирующие столовые приборы, словно бутафорский реквизит для старой странной комедии, эти блюда вскоре заберут те же руки вездесущих официантов и вернут на кухню практически нетронутыми. Из кухни же вовсе перестал доноситься аромат еды.

Это была идея Джо. Двадцати пяти лет отроду он был более американизирован, чем они вместе взятые, всегда предвидел угрозы для бизнеса, спорил, побеждал и доказывал, что был прав. Мистер Джиннота не выдержал процветания — он противился переменам. Особенно его страшил новый пол — слишком скользкий и опасный для человека его возраста и комплекции, он боялся выглянуть из своей кухни — той кухни, откуда он больше не осмеливался выйти в своем грязном фартуке в комнату, некогда переполненную его друзьями, где всегда царило бурное веселье и ощущались запахи еды.

Теперь все изменилось. Теперь там мелькали незнакомые ему официанты, а еда, которую они носили туда-сюда и едой то нельзя было назвать. Знакомый веселый шум сменила напыщенная какофония саксофонов и барабанов, над которой, словно безумные птицы порхал пронзительный металлический женский смех, непрерывный безрадостный, смешиваясь с запахом табака и алкоголя и другими нецеломудренными ароматами. А из кухни больше не доносился запах готовой еды, даже его плита исчезла, уступив место керосиновой плитке.

Так вот, он умер, в солидных летах, имея такой огромный счет в банке, что любой итальянский принц позавидовал бы мистеру Джинноте. А миссис Джиннота как раз подхватила грипп, который дал осложнения на уши, и вызывал необратимую глухоту. И поскольку все ее друзья теперь столовались в другом месте, а теперешние посетители приходят довольно поздно, уже после того, как она ложилась спать, ее старик-муж умер, а сыновья стали американцами — деловыми, богатыми и молчаливыми, а новые официанты и вовсе ее пугали, старушка совсем перестала разговаривать. Она готовила еду для своих сыновей на новой плите, которую очень боялась, но они то приходили, то уходили, трудно было уследить за их графиком, да и глаза потеряли прежнюю зоркость. Она проводила бóльшую часть времени на верхнем этаже или в углу кухни за резкой овощей или тому подобным, бралась за все, что не требовало особого внимания и зоркости.

В зал она никогда не выходила, хотя из своего уголка на кухне то и дело бросала случайные взгляды, то на бескостного саксофониста, то на согнутые руки барабанщика. Несколько лет назад ей довелось услышать странные звуки из зала, но это было очень давно, и она уж о них позабыла, а теперь и вовсе смирилась с их шалостями, как и с другими переменами, не ассоциируя с ними никаких звуков. Теперь у Джо несколько автомобилей, все большие и очень заметные, он не раз пытался убедить ее сесть за руль, но она каждый раз отказывалась, несмотря на потенциальное одобрение соседей: как внимательны мальчики Джиннота к своей старушке матери.

Джо стоял со своим молчаливым проницательным лицом, тонкими волосами и рубашкой из тяжелого полосатого шелка, туго обтягивающей его подтянутый живот в компании своего старшего официанта за столом, вдруг прервал беседу и оглядел свой зал со всеми современными ухищрениями, кафельный пол, светильники, зеркала, преисполненный гордости. С тихой радостью собственничества, его тихий взор проследовал вдоль сужающегося зеркального туннеля к входной двери, под светящуюся вывеску, явившую собой венец прославления американизации. Она высвечивала золотыми буквами его имя, будь то дождь, или туман, бросая вызов самым далеким звездам, наконец, на брата, в вызывающей, сдвинутой на бок рваной шляпе.

Джо держал пачку банкнот, приложив к ней смоченный палец, наблюдая, как Пит приближается через зеркальный коридор.

— Ты где пропадал? — строго спросил он.

— Выезжал за город, — коротко бросил его брат, — есть что поесть?

— Хрен с маслом, — воскликнул брат. — Я должен был нанимать человека и платить за два дня работы, только потому что ты где-то шлялся. А теперь ты вваливаешься и требуешь еду? Вот… — Он отложил банкноты, и вытащил из ящика пачку небольших листов бумаги, перебирая их в руках. Старший официант взялся за деньги и начал методично их пересчитывать, не обращая внимания на происходящее.

— Я обещал принести ей это к полудню. Так что ноги в руки и отправляйся туда — вот тебе адрес, и чтоб без глупостей, ясно? Никакой тебе еды. — Но Пит прошел мимо него и даже не остановился. Брат последовал за ним.

— Ты слышал, что я сказал? — он повысил голос — Думаешь, ты можешь запросто заявиться сюда и оставаться здесь сколько душе угодно? Думаешь, можешь разгуливать тут праздной походкой после недельного отсутствия? Тебе здесь ничего не принадлежит!

Старушка ждала, затаившись в недрах кухни. Она почти не разговаривала, лишь издавала влажные звуки, звуки одобрения или беспокойства. Теперь она смотрела на лицо старшего сына и издала эти звуки, переводя взгляд с одного сына на другого, не решаясь вмешаться. Пит вошел в комнату, его брат остановился у двери, а старушка зашаркала к плите, затем протянула Питу тарелку теплых спагетти и рыбу, поставив перед ним на оцинкованный стол. Его брат стоял в дверях и следил за ним напряженным взглядом.

— Поднимайся немедленно и выполняй поручение, давай, давай, поешь, когда вернешься. — Но старушка продолжала суетиться между ними, с упрямой преградой своей глухоты. Она снова издала тревожный звук, который постепенно затих, превратившись в нечто вроде бессмысленного мурлыканья, все еще суетясь между братьями, подталкивая тарелку к Питу и вкладывая нож и вилку в его ладонь. «Осторожнее!» — Наконец не выдержал Пит, отстраняясь от ее рук. Джо свирепо смотрел на нее из дверного проема, но, как всегда, не смел ей перечить.

— И чтоб побыстрее, — угрюмо бросил он, разворачиваясь к выходу. Когда он ушел, старушка вернулась к своей заброшенной кадке с овощами.

Пит жадно принялся за еду. Послышалась новая череда звуков: веник, неразборчивые слова, затем открылась и захлопнулась входная дверь, и вслед за спешным цокотом каблуков, до ушей Пита донесся женский голос. Незнакомка говорила с его братом, но хрупкий стук каблуков все еще продолжался. Пит поднял голову и увидел высокие дешевые каблуки, невероятно длинные бледные чулки неожиданно прерывались коротким черным платьем. Ее страстное разукрашенное лицо и маленький колокольчик шляпы под стать вычурному кричащему наряду в совокупности казались цельной материей как тонкое дерево.

— Ты где пропадал? — спросила она.

— На отдыхе в женской компании. — Он продолжал есть.

— То есть там была не одна женщина? — живо отозвалась она, заглянув ему в глаза.

— Да, пять или шесть, потому я так задержался.

— О, — сказала она, — значит ты теперь у нас этакий папик? — Он продолжал есть, она подошла и присела рядом, — а чего это мы такие угрюмые? Конфетку отобрали? — Она сняла с него шляпу.

— Надо же, только посмотри на свою шляпу, — она осмотрела ее, затем положила на стол, после чего запустила свою ладонь в его упругие кудри, подняла лицо за подбородок, и посмотрела в его странные золотые глаза.

— Вытри рот. — сказала она, но все равно поцеловала, затем снова подняла его голову. — Давай, вытри, прямо сейчас, — сказала она о чем-то задумавшись. Она отпустила его шевелюру. — Ладно, мне пора. — Она подалась было к выходу, но вдруг снова обернулась, к стулу старушки и что-то прокричала ей на итальянском. Старушка подняла голову, закивала, затем вновь склонилась над своими бобами.

Пит закончил еду. До его ушей все еще доносился ее писклявый голос, он зажег сигарету и вышел. Старушка не смотрела на него, но как только он вышел, встала со стула, убрала тарелку и помыла ее, затем убрала, затем снова взялась за свою кадку.

— Собрался, наконец? — сказал его брат, стоя за столом, — вот адрес, держи, я обещал, что доставлю это к полудню. — Основные свои дела Джо вел за пределами ресторана. У него было имя, респектабельностью которого он гордился. — Бери Студи Беккер, — добавил он.

— Это ведро? — возразил Пит, и сказал через паузу. — Я возьму твой Крайслер.

— Черта с два, — ответил брат, снова приходя в ярость, — я сказал живо, бери Студи Беккер и езжай, — злобно говорил он. — Не нравится, значит покупай свою машину.

— Ой, заткнись, — Пит отвернулся. В одной из кабин, наполовину скрытой занавеской, он увидел ее, смотрящую в зеркало, освежающую помаду на губах, рядом стоял официант в рубашке и держал швабру. Она послала легкий, неуловимый сигнал его отражению в зеркале, он оставил его без ответа, снова сдвинув шляпу набок.

Она казалась старым ведром рядом с новеньким Крайслером, пылающим своими роскошными желтовато-никелированными боками, зато спокойно могла в себя вместить шесть или семь чемоданов; так что те четыре чемодана, которые он запихал сейчас, для нее все равно, что слону дробина. Он влился в движение на Канал стрит, проехал и встал в очередь, ожидая поворот на Сент-Чарльз. Очередь сдвинулась, снова остановилась, затем снова сдвинулась, наконец, раздался сигнал. Полицейский у обочины снова держал очередь, и Пит смотрел в окно, наблюдая за пронырливыми газетчиками, праздно шатающимися, лавочниками, гуляющими, юными девами, вышагивающими своими однотипными бледными ногами, будто молодые жеребята. Снова звенит звонок, но коп все еще держит очередь.

Пит высунулся в окно, покрикивая на свой притихший мотор: «Давай, давай, заводись, ты, синебрюхая скотина, — приговаривал он, — поехали».

Наконец, коп опустил свою ладонь в перчатке, и Пит искусно вывернул на Сент Чарльз, вскоре улица стала шире, превратившись в живописное авеню, с высаженными пальмами. Пит смог, наконец, выпрямиться, и по-хулигански сдвинув шляпу, при этом обнажив свои темные кудри, он взялся за медлящих автомобилистов, решительно обгоняя их.

3

Раскалывающаяся голова Фэйрчайльда, наконец, разбудила его, и он, какое-то время лежал, погруженный в глухое пульсирующее страдание своего тела, пока, путем невероятного волевого усилия, не обнаружил, что лодка снова стоит неподвижно, а часы пробили 11 часов. Снаружи не доносилось ни звука, и все же что-то изменилось, сама атмосфера, стала другой. Но попытки догадаться, что же именно изменилось, только усиливали его головную боль, поэтому он сдался, и снова улегся в кровать. В соседней койке дремал еврей. Наконец Фэйрчайльд поднялся со стоном, беспорядочно бродил по каюте, жадно пил воду. Он увидел очертания земли через иллюминатор: дорогу, щербатую дощатую стену, обрамленную сверху кронами деревьев. «Мандевиль», — решил он. Попытался разбудить еврея, но тот осыпал его проклятиями, не просыпаясь, после отвернулся к стенке.

Он стал рыться в поисках бутылки, но не нашел ни одной, даже пустой; кто бы не занимался зачисткой, выполнил он свою работу профессионально. Ну что ж, остается только чашка кофе. Он втиснулся в брюки, прошел в уборную, и несколько минут держал голову под краном, затем вернулся, закончил с туалетом и вышел.

Кто-то громко храпел в каюте майор Эйрса — это был сам майор Эйрс. Фэйрчайльд закрыл дверь, пошел дальше и вновь почувствовал странную атмосферу на яхте, будто что-то произошло прошлой ночью. Салон также пустовал, зато остатки завтрака на столе неприятно пробудили в нем, казалось бы, увядшую чувствительность. Его передернуло от вида полупустых чашек и немытых тарелок. И по-прежнему ни звука, ни следа человеческого присутствия, кроме майора Эйрса и еврея, вторящих друг другу в громком сне. Он постоял в дверях салона и снова застонал, затем высунул свою раскалывающуюся голову на палубу. В его глаза немедленно впились лучи света, отчего он зажмурился, ощущая как горячие медные молоточки стучат по его глазным яблокам. На краю набережной трое мужчин свесили ноги и смотрели на него. Он открыл глаза и заметил их.

— Доброе утро, — сказал он, — какой это город? Мандевиль?

Трое мужчин молча взирали на него, затем один спросил.

— Мандевиль? Какой еще Мандевиль?

— Тогда, что это за город? — спросил он, но едва закончил предложение, начал догадываться, увидев дугу стального моста и снующих по нему троллейбусов, а еще дальше, бледное лиловое пятно в небе, а напротив флаг, венчающий местный яхт-клуб, лениво продуваемый легким ветерком. Трое мужчин сидели, свесив ноги и наблюдали за ним. Наконец один сказал.

— Кажется, ваши гости разъехались и бросили вас.

— Похоже на то, — согласился Фэйрчайльд, — вы случайно не слышали, не ожидается ли машина, чтобы забрать нас?

— Нет, сегодня она не отправляла машины, — ответил мужчина. Фэйрчайльд потер свои страдающие от боли глаза. Подошел капитан.

— Недалеко отсюда ходят троллейбусы. — Он окликнул Фэйрчайльда, когда тот повернулся и зашагал к сходному трапу.

4

Майору Эйрсу было назначено на три часа. Его часы подтвердили, похвалив его пунктуальность. Двери лифта открылись, и он оказался в длинном коридоре, оформленном с обеих сторон зеркальным стеклом, откуда доносилось мелодичное постукивание печатной машинки. Наконец он нашел нужную дверь, вошел внутрь, и протянул свою карточку стройной благоухающей девушке через невысокую стойку, приветливо улыбнулся и, отойдя на почтительное расстояние, выглянул в окно, взирая на многообразие прямоугольной каменной плитки, выложенной дорожкой и ведущей к реке.

Девушка вернулась.

— Мистер Райхман вас примет, — сказала она с жвачкой во рту, открывая перед ним дверь.

Мистер Райхман пожал ему руку, предложил стул и сигару и спросил Майора Эйрса о том, как ему понравился Новый Орлеан, но прервав неуверенный ответ собеседника, вдруг поинтересовался у майора Эйрса, которому не повезло впасть в не милость британскому правительству и для которого война послужила единственной возможностью, когда либо вернуться в Англию, того самого майора Эйрса, которому запретили появляться в Лондоне после перемирия, о том, как обстоят дела между двумя известными городами. Затем качнулся на своем патентованном стуле и спросил.

— Ну, майор Эйрс, что вы хотели мне предложить?

— Ах, да, — сказал майор Эйрс, стряхивая пепел с сигары. — Все дело в соли, видите ли, все американцы страдают запором…

5

Прямо под ним, на первом этаже, где прямоугольник света падал на узкий переулок, чья-то тяжелая и безжалостная рука стучала по клавишам печатной машинки. Фэйрчайльд расположился на балконе со своей сигарой, прямо под невидимым, но слышимым машинистом, наслаждаясь соседством с огромным деревом, искусно заполнившим собой соборное пространство, и дарующего сидящему на балконе прохладу и тень. Вокруг чарующая тишина, если не считать изредка проносящегося троллейбуса по Роял-стрит, но это было редко. И как только троллейбусный гудок смолкал, окружающее пространство вновь погружалось в чарующую тишину, прерываемую лишь монотонным стуком печатной машинки. Вдруг он заметил сворачивающего за угол мистера Талиаферро, вскрикнул в ужасе, немедленно подскочил на ноги, опрокинув свое кресло. Молниеносно нырнул в благоухающую мятой комнату, выключил настольную лампу и прыгнул на диван, притворившись спящим.

Мистер Талиаферро шел, элегантно размахивая тростью, приближаясь к месту назначения. Да, Фэйрчайльд был прав, кто как ни он разбирается в женщинах, в их душе? Нет, не душе, у женщин нет души. В их женской природе — эта субстанция, единственная субстанция в их существе, неосязаемая как лунный свет. Бросают вызов, и тут же отступают, противоречивы, нет, непостижимы, так методично служат своей цели. Как будто сама земля, мир, человек, его желания, порывы были созданы с единственной целью, ублажать их голодные душонки, быть все время рядом, дабы обслуживать их биологические проблемы. Да, смелость. И еще близость. Возможность для удачного сочетания техники и обстоятельств, быть в нужном месте в нужное время. Да, да, возможность превыше всего. Мистер Талиаферро выдвинул возможность на голосование. Члены парламента проголосовали «за».

Он остановился, озаренный вспышкой вдохновения. Наконец он его нашел — этот трюк, волшебное слово. Это казалось так просто, что просто поражало, как он не додумался до этого раньше. И вместе с тем он понимал, что все дело как раз в простоте. А моя природа сложна, пояснял он себе, глядя в темное, усыпанное звездами небо, в небесную дорожку над огромным гробом, что являла собой улица. Все это казалось ужасающе просто, настолько просто, что он ощутил легкую дрожь. Неужели в этом есть нечто спортивное? Все равно что охота на перепелов. Но нет, конечно, нет, теперь, когда он подобрал ключ, нашел то самое слово, он осмелился признаться самому себе, что очень страдал. Не физически и не от того, что зря суетился, в конце концов человеку не нужна любовь, чтобы выжить, конечно, его это не убьет, он страдал от того, что каждая неудача сокращала его жизнь гораздо быстрее, чем простое чередование дней. Да, мистер Талиаферро задолжал себе компенсацию. Пусть страдает тот, кто должен, разве не этим занимаются женщины с незапамятных времен?

Возможность, создай себе возможность, подготовь почву, не упуская из виду ни одну из этих важных мелочей, которые для них столько значат, а затем воспользуйся этим. «И я могу это сделать, — сказал он себе. — Быть может равнодушие? Как если бы у меня отбоя не было от женщин, будто у меня даже есть женщина, но волею обстоятельств от нас не зависящих, мы не можем быть вместе. Возможно ли такое, что любовь для них нечто состоящее из ревности и измены? Да, я могу такое устроить, на ней будет лишь черное белье», — с ликованием воскликнул мистер Талиаферро.

Он легонько поставил трость на тротуар. «О, господи, наконец-то», — воскликнул он полушепотом, шагая вперед. «Создать возможность, действовать деликатно, но твердо. Бросить вскользь, что зайду вечером, потому что обещал. Да, они любят ответственных мужчин, с ними они становятся более доверчивыми. Она скажет: „Пожалуйста, пригласи меня на танец“, — а я отвечу: „Нет, сегодня я не расположен к танцам“, — тогда она скажет: „Неужели не пригласишь? Не склонишься надо мной в танце? Сейчас проверим“, — да, она возьмет меня за руку. Но я так просто не сдамся. Она станет меня соблазнять, и наконец, я опущу руку на ее бедра, подниму ее лицо, холодно поцелую в темном такси и скажу: „Ты действительно так хочешь танцевать?“ — и она ответит: „О, я не уверенна, может, просто покатаемся где-нибудь?“ — скажет ли она именно это? Вряд ли. Что ж, посмотрим, что она скажет».

Мистер Талиаферро задумчиво вышагивал вперед. «Допустим, она скажет именно так, допустим, тогда я отвечу? Нет, будем танцевать, да, да, что-то вроде этого. И, возможно, я поцелую ее снова, уже не так холодно. Но вдруг она ответит что-то другое. Тогда я должен проработать все варианты. Вот я и выиграл сражение, да, как-нибудь так — деликатно, но твердо, чтобы не спугнуть добычу. Некоторые города невозможно взять штурмом, но ни один не выдержит осады, с учетом поправок на ветер, солнце и на человека в плаще. «Мы даже изменим пол, черт возьми», — громко воскликнул мистер Талиаферро, и, наконец, очнувшись от своей задумчивости, заметил, что прошел мимо двери Фэйрчайльда. Он сделал несколько шагов назад и, задрав голову, увидел темное окно.

«Фэйрчайльд!»

Тишина.

«Эй, Фэйрчайльд!»

Два окна казались таким загадочными и непроницаемыми, словно человеческие судьбы. Он нажал на кнопку звонка, затем отступил, дабы завершить прелюдию вежливости. Рядом с дверью была еще одна.

На полузакрытую решетчатую задвижку рассеянный свет, а сверху яростно стучали клавиши печатной машинки. Мистер Талиаферро неуверенно постучал по жалюзи.

— Здравствуйте, — прогремел голос, заглушив стук печатной машинки, при этом сама машинка не утихала.

Мистер Талиаферро поддался коротким размышлениям, после чего снова постучал.

— Входите, черт бы вас побрал, — голос на мгновение заглушил печатную машинку.

— Заходите, что это, по-вашему, ванная? — Мистер Талиаферро одернул жалюзи и увидел огромного мужчину, без воротничка, сидящего за печатной машинкой, он поднял свою львиноподобную голову и нервно спросил.

— Ну?

— Прошу прощения, я ищу Фэйрчайльда.

— Этажом выше, — огрызнулся он, поднося свои пальцы к клавишам. — Спокойной ночи.

— Но он не отвечает. Вы случайно не знаете, на месте ли он сегодня?

— Понятия не имею.

Мистер Талиаферро снова задумался в нерешительности.

— Но как бы мне узнать это наверняка? Я долго держал кнопку звонка…

— Да, мне-то откуда знать? Поднимитесь и проверьте сами, или продолжайте вызванивать его отсюда.

— Спасибо, я, пожалуй, поднимусь наверх, если вы не возражаете.

— Поднимайтесь, — ответил здоровяк, снова склонившись над печатной машинкой. Мистер Талиаферро задержал на нем взгляд.

— Разрешите, я пройду отсюда? — отважился он, наконец, вкрадчиво и вежливо.

— Да, да, проходите откуда ходите, только ради Бога, не отвлекайте меня больше.

— Спасибо, — промямлил мистер Талиаферро, и скользнул мимо кипящего от ярости громилы. Комнатушка снова сотряслась от стучащих по клавишам тяжелых мужских рук, под которыми она подпрыгивала и дребезжала как обезумевшая. Он вошел в темный коридор, наполненный писклявым злобным жужжанием, поднялся по темной лестнице в предбанник, насквозь пропитанный резким мятным запахом. Заслышав его возню, Фэйрчайльд застонал: «Я тебе за это кишки выпущу!» — отругал он гремевшую, ничего не подозревающую печатную машинку этажом ниже. Вскоре дверь распахнулась, и кто-то прошипел: «Фэйрчайльд», — Фэйрчайльд снова выругался себе под нос. Под грузным телом жалобно скрипнул диван, и наконец, он сказал.

— Подожди, сейчас включу свет. Ты сейчас все тут поломаешь, спотыкаясь в темноте, — мистер Талиаферро облегченно вздохнул.

— Ну, вот, а я уж было хотел развернуться и уйти, спасибо, мужчина на первом этаже любезно разрешил мне пройти, — под рукой Фэйрчайльда загорелся фонарь.

— О, так ты спал, прошу прощения, что разбудил, но мне нужен твой совет, мне не удалось повидать тебя утром. Ты был тогда дома, правда? — Спросил он тактично.

— Да, — коротко бросил Фэйрчайльд. Мистер Талиаферро положил свою трость и шляпу на стол, нечаянно задев вазу с поздними летними цветами. С удивительной ловкостью он поймал вазу, до того как она разбилась, но не раньше, чем ее содержимое выплеснулось на него. «Вот, дьявол!» — воскликнул он. Он поставил вазу на место, и, вытащив платок, принялся вытирать рукава и полы своего пальто. «Я только выгладил этот костюм!» — добавил он, причитая.

Фэйрчайльд смотрел на него с плохо скрываемым мстительным ликованием.

— Какая досада, — проговорил он с неискренним сочувствием, снова разваливаясь на диване. — Но женщинам плевать на твой костюм, им важно то, что ты говоришь.

Мистер Талиаферро быстро поднял голову, на его отразилась тень сомнения. Он расправил свой платок на краешке стола, затем пригладил ладонями свои ухоженные блеклые волосы.

— Правда? Ты уверен? Именно на этом мы с тобой остановились.

Несколько мгновений мистер Талиаферро покорно смотрел на хозяина, с выражением вежливого безнадежного отчаяния, что не ускользнуло от любопытного взгляда Фэйрчайльда, но, прежде чем он успел что-то сказать, мистер Талиаферро вдруг очнулся, и на его лице расплылась знакомая вежливая, угодливая гримаса.

— Так что случилось? — спросил Фэйрчайльд.

— Со мной? Ничего, все в порядке, мой дорогой друг, а почему ты спрашиваешь?

— Выглядишь так, будто что-то задумал.

Гость притворно рассмеялся.

— Ничего я не задумал, тебе показалось, — нечто мрачное притаилась в радужке его глаз и так и норовит явить себя миру, но пока мистеру Талиаферро удается его сдерживать.

— Прежде чем я спрошу твоего совета, я надеюсь, что ты окажешь мне небольшую услугу. Я прошу тебя не рассказывать никому о нашем разговоре, о его сути, так сказать, — Фэйрчайльд взирал на него с любопытством, — в особенности нашим общим знакомым дамам, — добавил, заметив заинтересованный взгляд хозяина.

— Ну, хорошо, — согласился Фэйрчайльд, — признаюсь, я и до этого никому не рассказывал о наших беседах на подобную тему, едва ли теперь изменю своей привычке.

— Спасибо, — мистер Талиаферро снова напустил на себя гримасу вежливой самоуверенности. — На этот раз у меня есть особая причина просить тебя об этом, я тебе непременно о ней расскажу, как только во всем разберусь — тебя я первого поставлю в известность.

— Ну, разумеется, — снова сказал Фэйрчайльд, — а что ты сейчас хочешь сказать?

— Ах, да, — сказал гость, пронзенный стрелой оптимизма, — кажется я понял, как нужно их завоевывать. Сперва подготовить почву, притвориться, что она тебе безразлична, и только затем штурм. Вот они, важные составляющие, которые я всегда упускал из виду. Слушай, сегодня, я сбираюсь провернуть этот трюк, но мне нужен твой совет, — Фэйрчайльд застонал и откинулся на спину. Мистер Талиаферро забрал со стола свой платок и принялся обмахивать им свои лодыжки.

— Я начну с того, что вызову у нее ревность, — продолжал он, — когда заговорю о другой женщиной касаясь… весьма интимных вещей, она без сомнений захочет танцевать, но я притворюсь, что мне это безразлично, она станет настойчиво приглашать меня на танец, и вдруг я ее поцелую, неожиданно и в то же время отстраненно, понимаешь?

— Да? — пробубнил собеседник, положив голову на руки, и закрыв глаза.

— Так вот, мы пойдем танцевать, я ее слегка поглажу, все еще отстраненно, будто думаю о ком-то другом. Она без сомнения будет заинтригована и спросит: «О чем ты задумался», — а я спрошу — «А почему тебя это интересует?» — Она станет умолять меня рассказать, прижимаясь плотнее в танце, подлизываясь и льстя, но я скажу: «А давай, я лучше расскажу тебе, о чем ты думаешь», — тогда она сразу спросит: «О чем?» И тогда я скажу — «Ты думаешь обо мне». — Так вот, какой будет ее реакция в этом случает, что, как ты думаешь она мне ответит?

— Например, что ты слишком много о себе возомнил.

С лица мистера Талиаферро слетела оптимистичная улыбка.

— Думаешь, она так скажет?

— Не уверен, но скоро ты сам узнаешь.

— Нет, — сказал мистер Талиаферро после секундной паузы, — я не верю, что она так скажет, я больше склоняюсь к тому, что она решит, будто у меня большой опыт в общении с женщинами, — он впал в глубокую задумчивость, затем снова вспыхнул, — Даже если она так скажет, я отвечу: «Пусть так, но мне надоело это место, давай уйдем отсюда», — она не захочет уходить, но я буду настойчив, и тогда, — мистер Талиаферро снова расплылся в самодовольной улыбке, кажется его голова разрывалась от потока мыслей — нет, нет, я тебе не скажу, это просто до безобразия, почему раньше никто до этого… — он торжествовал.

— Опасаешься, что я выскочу за дверь и воспользуюсь твоей идеей раньше тебя? — Спросил Фэйрчайльд.

— Нет, все не так, я… — он, было, замешкался, но затем наклонился к собеседнику, — все совсем не так, но мне кажется…, сделать столь важное открытие, понимаешь, я доверяю тебе, мой дорогой друг, свои собственные сомнения, — добавил он, переполняясь чувством уверенности.

— Конечно, — сухо сказал Фэйрчайльд, — я понимаю.

— У тебя еще будет столько возможностей, пока я… — и снова мрачное нечто блеснуло в радужке мистера Талиаферро, и на мгновение он потерял контроль. — Ты, правда, думаешь, что это сработает?

— Разумеется, если, конечно, тот финальный бросок настолько смертоносен как ты говоришь, и, если ее реакция будет вписываться в рамки предсказуемого; порой кажется, что план сработает с любой женщиной, но предположим, что именно, эта возьмет, да все испортит. Во избежание этого, не проще ли тебе заранее обрисовать ей сценарий?

— Ты, верно, меня разыгрываешь? — слегка обуздал его мистер Талиаферро — но, разве не считаешь, что этот план великолепен?

— Он безупречен, ты ведь все продумал, правда?

— Разумеется, это единственный способ выиграть сражение, как говаривал Наполеон.

— Наполеон также говаривал о тяжёлой артиллерии, — злобно ответил собеседник. Мистер Талиаферро улыбнулся с примирительным самодовольством.

— Каков уж есть, — пробормотал он.

— Которой, к тому же не пользовались годами. — продолжал Фэйрчайльд. Мистер Талиаферро смотрел на него как раненый зверь, тогда его собеседник поспешил добавить.

— Но ты решил применить свой план в действие сегодня, или упомянул о нем чисто гипотетически?

Мистер Талиаферро извлек свои часы, и бросил на них внимательный взгляд.

— Господь всемогущий, я ведь должен бежать! — Он подскочил на ноги, и засунул носовой платок в карман. — Спасибо за совет, теперь, кажется, все на своих местах, я, наконец, выработал систему, правда?

— Разумеется, — согласился собеседник. Мистер Талиаферро обернулся, поспешив к хозяину для рукопожатия.

— Пожелай мне удачи, — затем добавил, снова обернувшись, — наш маленький разговор, ты ведь никому о нем не расскажешь?

— Конечно, не беспокойся. — повторил Фэйрчайльд. За его гостем закрылась дверь, и на лестнице послышался затихающий стук его каблуков. Он опять споткнулся, и вскоре за ним закрылась входная дверь. Фэйрчайльд встал и отправился на балкон, провожая его взглядом.

Фэйрчайльд вернулся к дивану и вновь откинулся, заложив руки за голову, затем громко рассмеялся. Неожиданно замолчал, и какое-то время лежал в тревожной задумчивости. Затем снова простонал, встал и схватил свою шляпу.

Не успел он выйти в переулок, как его перехватил, стоящий на пороге, еврей.

— Куда собрался? — спросил он.

— Сам не знаю, — ответил Фэйрчайльд, — куда-нибудь, сейчас ко мне заходил «великая иллюзия», — пояснил он — и поведал мне свой свежайший план.

— О, значит, ты от него сбежал? — спросил собеседник, понижая голос.

— Нет, он уже упорхнул. Но я не собираюсь сидеть дома весь вечер. Через пару часов он вернется и станет расспрашивать почему его план не сработал. Нужно куда-то уйти. — Еврей вытащил носовой платок и протер им свою лысину. За полуопущенными жалюзи машинист по-прежнему стучал по клавишам. Фэйрчайльд снова рассмеялся. Затем вздохнул.

— Хоть бы Талиаферро нашел себе женщину, сколько можно меня совращать… Идем, навестим Гордона.

6

Племянница уже несколько раз зевнула в компании одинокого гостя, она уже догадалась, считала первые признаки на лице своего брата, гласящие, что еще немного, и он вскочит из-за стола и уйдет, ворча себе под нос что-то нечленораздельное. Она опередила его, проворно подскочив.

— Что ж, — живо сказала она, — я была рада с тобой познакомиться, Марк, возможно следующим летом мы соберемся и сделаем это снова? Согласен?

— Патриция, — сказала ее тетя, — сядь на место.

— Прости, тетя Пэт, но сегодня вечером я нужна Джошу, он ведь завтра уезжает, — объяснила она гостю.

— А ты, разве не едешь?

— Да, но это наша последняя ночь здесь, и Гас надеется, что я…

— Только не я, — живо возразил ее брат, — не стоит из-за меня уходить.

— Но я все же составлю тебе компанию.

— Патриция, — повторила тетя.

Но племянница сделала вид, что не слышит. Она обогнула стол, поспешно пожала руку гостя, прежде чем он успел встать из-за стола.

— До свидания, — повторила она. — Встретимся следующим летом.

— Патриция, — не унималась тетя. Она обернулась, уже стоя у двери и вежливо сказала.

— Спокойной ночи, тетя Пэт.

Ее брат поднимался по лестнице, она спешила за ним, не обращая внимания на тетин голос, зовущий ее из столовой. Не успела она подняться по лестнице, как едва не налетела на закрывающуюся за ним дверь. Она дернула за ручку, но дверь была заперта. Она молча ушла в свою комнату.

Она стянула с себя одежду в темноте, легла на кровать, и вскоре услышала, стук и плеск в их общей ванной комнате. Когда звуки стихли, она поднялась и тихо вошла в ванную со своей стороны, беззвучно потрогала дверь. Не заперто.

Она включила свет и принялась крутить смеситель, пока из душа не высыпали иглы воды, злобно бомбардируя ванну. Она периодически засовывала руку в этот поток, вскоре он стал жалящим и холодным. Она задержала дыхание, затем вскочила и погрузилась в него с головой, сжимая в руке кусок мыла, покрываясь мурашками и визжа. Вода колола ее простое, твердое тело своими иголками, пронзая ее потрясающий купальный костюм из белой кожи, матируя ее жёсткие волосы, жаля и ослепляя глаза.

Она снова закрутила кран, и вода затихла, прекратив свою миниатюрную грохочущую арию. После энергичного обтирания, она поняла, что ее тело горячее, как всегда, правда больше не липкое. Она вернулась в комнату, уже не торопясь, затем надела свежую пижаму, что легла на нее как влитая. Затем, осторожно ступая босыми ногами, она подошла к двери брата и прислушалась.

— Осторожно, Джош, — вдруг воскликнула она, взявшись за руку, — Я вхожу.

В его комнате было темно, но она смогла разглядеть очертания его фигуры, лежащей на кровати. Она подбежала к кровати и упала рядом с ним. Он резко подскочил.

— Слушай, — воскликнул он, — зачем ты сюда явилась? — Он приподнялся еще выше. Последовала короткая жестокая битва, после которой тело племянницы глухо упало на пол. «Оу», — сказала она с тихим удивлением.

— Поднимайся и убирайся отсюда, — сказал ее брат, — я собираюсь спать.

— О, позволь мне остаться, я не стану тебя беспокоить.

— Ты целую неделю путалась у меня под ногами, а теперь явилась сюда, когда я собираюсь спать? Убирайся немедленно!

— Ну, совсем чуть-чуть, — умоляла она, — я буду лежать тихо, если ты уснешь.

— Не будешь ты лежать тихо, уходи сейчас же.

— Пожалуйста, Гас, клянусь, что буду лежать тихо.

— Ладно, — нехотя согласился он, — но если станешь дрыгаться…

— Не буду, — пообещала она. Затем быстро скользнула в кровать, и замерла, распластавшись на спине. Снаружи, в горячей темноте слышалось царапанье, треск и монотонное жужжание. Однако комната казалась просторной и прохладной, на окнах висящие занавески, колебались от самого легкого дуновения.

— Джош, — она лежала на спине абсолютно неподвижно.

— Да.

— Ты что-то сделал с той лодкой?

— С какой лодкой? — Выдержав паузу, спросил он. Она молчала, напряженно вслушиваясь.

— Зачем? — Спросил он, — для чего мне что-то с ней делать? С чего ты так решила?

— Правда, не делал? Честно?

— Ты спятила. Я никогда бы не причинил… я туда даже не спускался, кроме того раза, когда ты волочилась за мной тем утром. Зачем бы я стал что-то делать? — Она лежала неподвижно, чувствуя волну напряжения. Наконец он сказал.

— Ты сказала ей, что я что-то сделал?

— О, не дури, стала бы я на тебя наговаривать.

— И правильно, потому что я ничего с ней не делал.

— Ладно, ладно, я никому не скажу, если у тебя самого кишка тонка, ты такой трус, Джош, — тихо сказала она.

— Слушай сюда, я, кажется, предупреждал тебя или лежи тихо или убирайся, разве нет? Так что заткнись, или проваливай.

— Ты, правда не ломал эту лодку?

— Нет, сказал же. Теперь замолчи, или убирайся.

На какое время воцарилась тишина. Она повернулась на бок, затем постепенно легла на живот. Какое-то время лежала неподвижно, затем подняла голову. Он, казалось, заснул, и она снова опустила голову, расслабила мышцы, растянула руки и ноги на прохладной простыне.

— Как хорошо, что мы завтра уезжаем, — пробубнила она себе под нос, — я люблю кататься на поезде. И снова горы, люблю горы, такие синие, синие, уже послезавтра мы увидим горы. Крошечные города на них, и не пахнет постоянно жующими людьми, и горы…

— По дороге в Чикаго нет гор, — грубо оборвал ее брат — Заткнись.

— Нет, есть, — она приподнялась на локтях. — Я видела их по пути сюда.

— Так мы проезжали через Вирджинию и Теннесси, а завтра мы поедем по другой дороге, тупица.

— Через Теннесси поедем.

— Через другую часть Теннеси. Заткнись, я тебя предупреждал, вставай, и проваливай в свою комнату.

— Нет, пожалуйста, еще немного, я буду лежать тихо, ладно тебе, Гас, не будь таким вредным.

— Сейчас же вставай, — неумолимо повторил он.

— Я буду лежать тихо, не скажу ни…

— Сейчас, же убирайся немедленно, встала, встала, Гас, я сказал, убирайся. — Она неуклюже придвинулась ближе.

— Пожалуйста, Джош, потом я уйду.

— Хорошо, только побыстрее, — он отвернулся, она тем временем наклонилась и зажала зубами его ухо, слегка прикусила, издав нечленораздельный опекающий звук, прямо над ухом. — Все, хватит, — сказал он, тотчас, поворачивая голову и свое мокрое ухо.

— Теперь уходи.

7

Фэйрчайльд направился прямо к мрамору и встал перед ним, заложив руки за спину. Еврей поспешил занять единственный в комнате стул. Хозяин суетился за репсовой занавеской, огораживающей спальню. Он снял обе сорочки, отчего его грудь, покрытая редким рыжеватым пушком, блестела от жара, как смазанная маслами грудь гладиатора.

— Я так понимаю, — заметил Фэйрчайльд вошедшему хозяину, — что ты тоже угодил в капкан современной моды на поклонение девственности. И, тем не менее, здесь на лицо явное преимущество — твоя девственница останется неприкосновенной, и тебе не придется закрывать глаза на все ее выходки. Тебе даже делать ничего не придется, чтобы огородить ее от разного рода глупостей. Как это разумно. Как необычно. Я думаю, что главная причина мужского стремления уничтожить девственность в его подсознательной тревоге, что он не единственный может это сделать, завладеть, так сказать, невинностью.

— Может беспокойство Гордона, как раз заключается в обратном — он ошибочно полагает, что его девственницей никто завладеть не сможет. — предположил еврей.

— Нет, это вряд ли, — сказал Фэйрчайльд, — он не надеется, что ее кто-то купит. Кто станет выкладывать адову кучу денег за девственницу, которую он никогда не сможет обесчестить, разве что убедит себя, что сама вещь являет собой гениальное творение современного искусства.

— Леду, сжимающую утку своими чреслами, также можно вырезать из мрамора,[18] — заметил собеседник, — как весьма эпичный сюжет, или…

— Лебедя, — поправил Фэйрчайльд.

— Нет, утку, — настаивал еврей, — американцы предпочитают утку. Или вымя, а срам можно прикрыть фиговым листом, что скажешь, Гордон?

— Да, это можно воссоздать, — сухо отметил Гордон. Он снова исчез за занавеской, но вскоре опять появился с двумя огромными бокалами и стаканом для бритья, украшенном выцветшей готической позолоченной надписью. Он пододвинул скамейку, где стоял его эмалированный кувшин с водой; Фэйрчайльд сел на нее. Гордон взял свою кружку и прислонил свое длинное туловище к стене. Его нервное ястребиное лицо, отливало бронзой в ярком, без единого намека на тень свете. Еврей затянулся сигарой. Фэйрчайльд поднял бокал и прищурился через него.

— Вымя и фиговый лист, — повторил он, затем выпил и поставил бокал рядом с дымящейся сигаретой, — как по мне это последний гвоздь в крышку гроба искусства. Я к тому, что…

— Мы все, так или иначе, обкрадываем искусство, — согласился еврей, — и все это признаем.

— Да, — сказал Фэйрчайльд, — искусство позволяет нам окунуться в молодость — возраст, когда нам не нужно было заглядывать жизни в лицо, чтобы считать ее прекрасной. В этом вся добродетель искусства, все равно как Батл-Крик для Мичигана. Но вместе с молодостью, мы вспоминаем печаль и забываем о времени, а это уже кое-что.

— Если бы весь смысл нашего существования сводился к тому, чтобы забыть время, — возразил еврей. — Ведь посвящать свою жизнь на попытки забыть время, все равно, что отрицать смерть или пищеварение. Ты в очередной раз доказываешь свою непоколебимую веру в слова, язык, будто морфий, опьяняет тебя. Ты знаешь, что сформировал опасную привычку — наскучивать тем, кто мог бы тебя любить. Конечно, есть шанс, что тебя признают гением спустя много лет после твоей смерти, но разве оно того стоит? Ты будешь прилагать немало усилий, которые всегда будут заканчиваться поцелуями в темноте — но где здесь ты? Время, время? Зачем беспокоится о том, что, в конце концов, может само о себе позаботиться? Ты уничтожаешь время с самого своего рождения. Смирись с этим. Единственный человек сумевший гениально уничтожить отпущенное ему время, абсолютно того не осознавая, был Том из Бедлама.

Ты выступаешь как представитель богемы, я же пытаюсь защитить человеческое большинство, тех, кто не является художником от тех из вас, кто настойчиво пытается занять наше время. Мы и без вашего участия прекрасно едим, спим и размножаемся. Вы же вечно не удовлетворены существующим порядком и считаете своим долгом перекопать каждый клочок земли, на котором стоите, что-то доказывая, крича и жестикулируя, пока не окунете нас в собственный мир хаоса и беспричинного беспокойства. Поэтому, я считаю, что, если искусство и приносит какую-то пользу этому миру, так лишь тем, что ограждает нас обывателей, от художников, увлекая их своими игрушками. — Фэйрчайльд снова поднял свой бокал. — Я тебе больше скажу — все это проникает в твою жизнь, впивается в нее, разрушая все на своем пути, расчищая себе пространство, пока не станет ее частью. На такое способны только женщины, безо всякого искусства, всему виной старая добрая биология. Но мужчины совсем другое дело. Взять, к примеру, беременность. Волнует ли женщину чье семя зародит жизнь в ее утробе? Она станет его носить, всю свою жизнь, он заполнит собой все ее волнительные молодые годы. Конечно, отец будет принимать участие, время от времени. Но в искусстве мужчина способен создать нечто без постороннего участия. И его творение будет принадлежать только ему. Извращение? Что ж, пусть будет так, но именно оно подарило миру Шартр, короля Лира и другие прекрасные вещи. — Он отпил, и снова поставил бокал.

— Творчество, как размножение путем… Разве в древних племенах не доминировали женщины? Есть такой паук, или типа того, Самка гораздо крупнее самца, и, приближаясь к ней, он обречен на неминуемую гибель. Она пожирает его во время акта размножения. Также и у людей, в творческом процессе человеком овладевает этакая ненасытная кровожадность, будто безликий двойник притаился за его спиной, вычеркивая из его жизни все самое прекрасное, что могло бы с ним произойти, уничтожая их во имя чего-то сомнительного; принесет ли оно пользу потомкам — еще вопрос. Знаешь, — продолжал он, — любовь, печаль, надежда и отчаяние — было время, когда эти слова для меня ничего не значили, пока, наконец, я не осознал, что один из моих персонажей нуждается в этих чувствах, я должен вложить их в его уста. Персонаж был весьма сомнительным и до сих не вызывает во мне добрых чувств. Впрочем, это может быть от того, что я не был богат, и был вынужден постоянно работать.

— Может и так, согласился еврей, — люди до сих пор верят, что должны зарабатывать себе на жизнь.

— Разумеется, как же иначе? — живо ответил Фэйрчайльд.

— Все вы так говорите… Разумеется, если в лучшие годы вам приходилось отказывать себе в удовольствиях, конечно, вы станете оправдывать это необходимостью зарабатывать на жизнь. Вот откуда взялись ваши пуритане. Мы не позволим кому-либо безнаказанно нарушать созданные нами законы. Бог свидетель, рай — слишком скудная награда за подобное отречение.

Фэйрчайльд снова подошел к мраморной статуе с ее гладкими формами и заточенной страстью.

— Конец искусства, — повторил он — я говорю про обывателей, не про нас, мы обязаны творить, они нет. Они в праве принять или отвергнуть. Предположим, что Гордон придерживается того же мнения о литературе, что я о скульптуре, но для меня, — он задумчиво вгляделся в мрамор, — абсолютная нагота придает ей своего рода холодное номинальное значение, тогда как присутствие дополнительной детали, например фигового листка или обвернутого куска ткани (удерживаемый гравитацией, или Бог знает, чем еще) пробуждает воображение, касательно сокрытых репродуктивных органов, что придает ей теплоту и….

— Созерцательное значение, — подсказал еврей.

— Созерцательное значение имеет для меня высокую важность, когда речь заходит о скульптурах.

— Моралисты непременно с тобой согласятся.

— С чего бы? Когда это сфера профессиональной деятельности стала влиять на вкус? И парень, зарабатывающий свой хлеб на клеевом заводе должен в той или иной мере получать удовольствие от запаха лошадиных копыт, иначе он сменит работу. И кто еще из нас извращенец.

— И, кстати, — сказал еврей, — если ты сексуально озабочен, представь как приятно еще и деньги за это получать.

— Да, но, если бы я получал деньги за секс, по крайней мере, сделал бы все, чтобы прослыть доброй и честной шлюхой. — Подошел Гордон, снова наполнил фужеры. Фэйрчайльд вернулся за своим, затем бесцельно бродил по комнате, изучая обстановку. Еврей обмахивал платком лысую макушку, с завистью поглядывая на обнаженный торс Гордона.

— Не думаю, что они тебя сильно волнуют, — раздраженно заключил он.

— Смотри, — вдруг отозвался Фэйрчайльд. Он отодвинул влажную тряпку и склонился над находкой. — Подойди, Джулиус, посмотри. — Еврей встал и подошел к нему.

Эта была глина, все еще влажная, на них со всей своей мрачной мертвенной серостью взирало лицо миссис Морье. Отчетливо выделялись все ее подбородки, вялые мышцы нижней челюсти выглядели до ужаса правдоподобно. Вместо глаз две зияющие дыры, вдавленные двумя движениями пальцев в знакомую гримасу удивления на ее лице. А где-то позади этих пустых выбоин, за вечно удивленной гримасой, притаилось нечто, подготавливающее ее лицо для маски, — маски неведения.

— Дьявол меня раздери, — медленно произнес Фэйрчайльд, не сводя глаз со скульптуры, — я уже год как ее знаю, а Гордон лишь взглянул, и через четыре дня… Надо же, дьявол меня раздери, — снова повторил он.

— Я хотел было тебе рассказать, — сказал еврей, — но решил позволить тебе самому ее найти. Не понимаю, как ты это упустил, я вообще не понимаю, как ты со своей любовью к ближним, мог допустить, что кто-то может быть настолько глуп без причины.

— Объяснение глупости? — повторил Фэйрчайльд, — разве глупость нуждается в объяснении?

— Все говорит за себя, — ответил собеседник, — посмотри, как Гордону удалось это изобразить.

— Верно, — согласился Фэйрчайльд. Он снова взглянул на лицо, затем на Гордона с завистью и восхищением.

— Ты сразу это уловил, правда?

Гордон снова наполнил фужеры.

— Он не мог это упустить, — повторил еврей, — не понимаю, как это удалось тебе с твоей-то увлечённостью человеческой натурой.

— Что ж, значит, упустил, — Фэйрчайльд потянулся за бокалом, — но это ведь неудивительно, Плантации, — «первое семейство», и прочие привилегии.

— Да, — согласился еврей. Он вернулся на свой стул, а Фэйрчайльд снова подсел к кувшину, — Она ведь северянка, вышла замуж, муж, вероятно, был стариком, это, как мне кажется, многое объясняет.

— Что объясняет? Что может объяснить северное происхождение или замужество? Мы вступаем в брак, и это событие объясняет о нас многое, как одиночество или вдовство, мне думается даже река Огайо, могла бы объяснить о нас многое. Но как это объясняет ее глупость?

— История гласит, что ее родственники заставили ее выйти за старика Морье. Еще до гражданской войны он был надзирателем огромной плантации. В шестьдесят третьем исчез. Когда война закончилась, вернулся, гарцуя на лошади, в седле объединенной кавалерийской армии, с неразрезанной пачкой федеральных банкнот в тысячу долларов под вальтрапом. Сколько точно он вез и откуда взял, никто не знает. Но их было достаточно, чтобы укрепить его положение. Против денег не поспоришь, можно только возмущаться.

Все ждали, что он вот-вот разориться, скажется природа нищей аристократии, выплывут грешки, которые он приобрел в годы надзирательства, но ничего такого не произошло, возможно, он искупил эти грешки, отбывая военную службу. В общем, он разрушил ожидания окружающих, и люди сочли его моральным трусом, решили, что он прячется как крыса в какой-нибудь дыре со своими деньгами. Такие слухи ходили довольно долго, пока не поползли новые, якобы о заключении им довольно сырых сделок с землей в сотрудничестве с неким евреем по имени Джулиус Кауфман, который приобрел свое состояние и весьма сомнительное имя сразу после получение генералом Батлером местного пурпурного сердца.[19]

Когда дым рассеялся, оказалось, что он владеет такой сумой денег, что никто даже представить не мог. Он выкупил плантацию, где когда-то прислуживал, а через десять лет сделался помещиком. Я даже не сомневаюсь, что, покопавшись в своей родословной, он откопал какого-нибудь родственничка с голубой кровью. Это был маленький, проницательный человек, весьма холодный и жестокий, что давало весомый повод предположить безупречную генеалогию. Серьезный и проницательный, и я почему-то уверен, что, посещая покои своих новоиспеченных родителей, он хохотал.

Все началось с того, что ее отец прибыл в Нью-Орлеан по делам, с благословением из Вашингтона. Она была молода, в голове, вероятно издержки воспитания частной школы и светское будущее, заглавные буквы, где надо и не надо, но все как-то необдуманно; портной, из обслуги — лакей. В салоне говорили вежливо, в окружении разных предметов, прекрасно владели французским, приставы на веранде, на кухне счет от мясника. Благородные господа. Под вечерним платьем несвежее исподнее. Воображаю, что он — ее отец был на грани разорения. Какое-нибудь государственное назначение вероятно привело их на юг, этакий официальный отъем привилегий.

Похоже, вся семья нашла наш климат целебным: на лужайке вместо судебных приставов гибискусы и мимозы, и какой невероятно сладкий воздух после пронзающих ветров Новой Англии. И как она была популярна среди тогдашней золотой молодежи девяностых, но влюбилась в бедного юношу. Зато он умел танцевать котильон и не носил перчатки, дабы мог передать ей цветы и сладости с Вандомской улицы, еще он пел под гитару среди гибискуса и мимоз, под восходящие на небе звезды. Тем временем ей сделал предложение старый Морье. Морье не приняли в благородных кругах, но как поспоришь с деньгами, ты можешь возмущаться, и трепетать. Пришлось же моему народу научить этому мир, итак, — еврей осушил свой бокал и продолжил — Знаешь, как это бывает, наступает определенной момент в мировой истории, когда все вокруг — внимание публики, обстоятельства, даже сама судьба сходятся в одной точке, и за действием определенных людей следит целый мир, настолько оно кажется глобальным и важным. Так случилось и с ними. Люди делали ставки, один игрок даже посвятил книгу этому событию. Она же все это время посвящала своим интрижкам, вечеринкам, балам и пирушкам, надев на себя маску из дрезденского фарфора. При том она была невероятно красива. Художники любили ее рисовать, ее портреты украшают каждую выставку. Но та маска, я полагаю, ничего под собой не скрывала.

— Разумеется, скрывала, — торопливо сказала Фэйрчайльд, — придумай хоть что-то, не порть историю.

— Гордость, я полагаю, по крайней мере, это у нее было, — еврей потянулся за бутылкой. Вошел Гордон и освежил свой стакан.

— Нелегко же ей пришлось, даже если страдала только гордость. Но женщины могут выдержать все.

— И получать от этого удовольствие, — добавил Фэйрчайльд, — но продолжай.

— Так это все, они обвенчались в соборе, она не была католичкой, массовая миграция из Ирландии в Новую Англию еще не началась. Нет, то было совсем другое дело. На церемонии присутствовал ее безлошадный Лонхивар.[20] Люди делали ставки на то, что, если он не придет или пропустит слово, никто не придет на венчание. За Морье все еще приглядывали — вообрази себе ситуацию — весь оплот, на котором зиждется ваш покой, неприступность и непоколебимость, вдруг разваливается на ваших глазах, а из обломков поднимается человек, который столько лет держал стремя, пока вы садились на лошадь. Что такое тридцать лет для горечи и отчаяния.

— Вот бы увидеть ее лицо, когда она выходила из церкви. Они, должно быть, установили навес от дверей церкви до кареты. Непременно должен быть навес и цветы — при том весьма тяжелые, Лонхивар вероятно прислал Гардении. И она, украшенная всеми языческими атрибутами невинности, прячет свое прекрасное лицо рядом с этим жестоким, седеющим человеком, но вы же заметили какого масштаба цирковое представление понадобилось аристократам, дабы выявить крестьянскую кровь? И ее ненаглядный Лонхивар молча благословил ее, наблюдая как исчезают в карете ее лодыжки.

Детей у них никогда не было. Морье, вероятно был слишком стар, а она бесплодна, так, знаете ли, бывает. Правда я в это не верю, я думаю…, кто его знает, я сам точно не знаю. Как бы то ни было, это событие в ее прошлом для меня многое объясняет. Сначала кажется, будто это просто глупость, мол, с жиру бесится, однако за всей этой мишурой я заметил сокрытое, почти задушенное, но все еще живое.

— Девственность, — немедленно заметил Фэйрчайльд, — вот точное слово, ее одурачили с сексом, подразнили как котенка игрушкой на ниточке. Она чувствует, будто упустила что-то — ее тело просит, настаивает, желая исцелиться и заполнить пустоту. Но сейчас ее тело слишком старо и само не осознает, чего именно так страстно желает. Ей осталось лишь привычка, фантом некогда бурлящей потребности, заполнить пустоту ее тела чем-то, о чем оно само уже не помнит.

Еврей снова зажег остывшую сигару. Фэйрчайльд вгляделся в свой бокал, медленно поворачивая его в ладони. Гордон по-прежнему стоял, прислонившись к стене, глядя поверх их голов, в нечто за пределами комнаты.

Еврей хлопнул второе запястье, затем вытер ладонь о носовой платок. Фэйрчайльд нарушил тишину.

— Я упустил, упустил столь очевидную вещь, — на мгновение задумался, — И потом Гордон, все же, скажи мне, — он внезапно поднял на него глаза, — откуда ты все это знаешь?

— Джулиус Кауфман был моим дедом. — Ответил еврей.

— О, как же хорошо, что ты мне все это рассказал. Едва ли у меня теперь будет шанс услышать эту историю лично от нее, — он невесело усмехнулся.

Конечно, будет, — ответил собеседник, — не станет же она настраивать всех гостей на своей яхте против нас. Люди гораздо более лояльны к художникам, чем художники к людям, — он выпустил несколько колец дыма.

— Твоя проблема в том, — сказал он, — что ты неправильно реагируешь на происходящее. Из всех знакомых мне художников, ты самый разочаровывающий. Марк Фрост кажется куда гениальнее тебя, как бы то ни было, у него было больше времени, чтобы стать гениальным. У тебя же все время уходит на сочинительство. И Гордон недалеко от тебя ушел. Вы как типичное декольте гениальности, а обычные люди, которые едят и водят автомобили, не носят платья с вырезом ниже ключицы. И, кстати напомни мне сказать это Марку, в последние дни я стал замечать, что ему нужен новый костюм.

— Кстати о декольте, — Фэйрчайльд снова вытер лицо, — что заставляет человека пить виски в столько поздний час?

— Не знаю, — ответил собеседник, — вероятно для наших итальянских иммигрантов это благословение природы, или судьбы. Для древних римлян — строжайший запрет, или политический рычаг для ирландцев, изобрети они виски.

Фэйрчайльд снова наполнил бокал нетвердой рукой.

— Может неплохой бы виски получился, — сказал он. Гордон по-прежнему стоял, прислонившись к стене, неподвижный и далекий. Фэйрчайльд продолжал.

— Итальянцы и ирландцы. Куда мы все, доморощенные северяне, идем? Каков Его божественный план на нас?

— Никакого, — ответил еврей, — ты сам хозяин своей судьбы, — Фэйрчайльд поднял бокал, выпил, и часть жидкости тоненькими струйками потекла из уголков его рта к подбородку. Он поставил бокал на место и уставился на собеседника с мягким удивлением.

— Боюсь, — осторожно произнес он, — что этот человек сделает все за меня, — неустойчивым движением он вытер подбородок, неловко повернулся и уронил пустой бокал на пол. Еврей застонал.

— Ну вот, только я начал к ним привыкать, как приходиться снова уходить. Или ты предпочитаешь немного полежать?

Фэйрчайльд сел и на минуту задумался. «Пожалуй, нет, — уверенно заключил он, — если я лягу, то больше не встану. Мне нужен воздух, свежий воздух. Выйду ка я наружу». — Еврей поднялся и помог ему встать. Фэйрчайльд взял себя в руки.

— Идем с нами, Гордон, прогуляемся немного.

Гордон очнулся от своего сна. Он подошел, поднес бутылку к свету, и разделил ее содержимое между своей кружкой и бокалом еврея. И, поддерживая Фэйрчайльда оба выпили. Затем Фэйрчайльду снова понадобилось изучать мраморную статую.

— Довольно мило, — он стоял перед ней, покачиваясь, глотая, наполнявшую горло, соленую, жидкость, — ты бы хотел, чтобы она заговорила, ее голос напоминал бы блуждающий среди деревьев ветер… нет, не разговор, ты бы хотел наблюдать за ней издалека, майским утром, как она купается в пруду, где растут самые прекрасные деревья. Это бы развеяло твою печаль.

— Она не блондинка, — огрызнулся Гордон, сжимая в руке пустую бутылку, — она темная, темнее огня. Она гораздо опаснее и прекраснее огня, — он замолчал и пристально глядел на них. Затем поднял бутылку и швырнул в огромный заваленный мусором камин.

— Нет? — Пробубнил Фэйрчайльд, стараясь сфокусировать взгляд.

— Непорочность мрамора, — сказал Гордон резким, раздраженным голосом. — Непорочным, потому что вы еще не знаете, как его опорочить, вы бы непременно это сделали, если бы могли, черт бы вас побрал!

— Какое-то мгновение он взирал на них из-под дугообразных бронзовых бровей. Его глаза были бледны как две стальные пластины. — Развеяло бы мою свою печаль, — повторил он резко. — Только идиоты не чувствуют печаль, только дураки мечтают ее развеять. Если в этом мире что-то более острое, способное вывернуть ваши внутренности?

Он снял свое тонкое пальто с крючка за дверью, накинул его поверх обнаженного торса, затем они помогли Фэйрчайльду, внезапно ставшему молчаливым и покорным, выйти и спуститься по лестнице.

8

Марк Фрост стоял на углу, будучи откровенно раздраженным. Уличные фонари освещали его высокую призрачную фигуру, забрасывая ее колючими тенями поздних августовских листьев. Он стоял в нерешительности, нервно прокручивая в голове разные мысли. Вечер был испорчен: слишком поздно, чтобы закинуть удочку или присоединится к чьей-нибудь вечеринке, слишком рано, чтобы пойти домой. Досуг Марка Фроста слишком зависел от других людей.

Главным образом он был возмущен поведением миссис Морье — неприятно удивлен и озадачен. Этой ее странной… не то, чтобы холодностью, скорее отстранённостью, отчуждением, грубой бесчувственностью. Если ты художник, если у тебя в крови есть хоть малейшая искра искусства, обед в ее компании, непременно скрасит твой вечер. Но не этот… «Никогда не думал, что эта старая дева может быть такой хладнокровной в присутствии гения, — говорил он себе. — Будто ей было совершенно плевать останусь я или нет, впрочем, возможно она еще не пришла в себя, после известных событий», — добавил он великодушно. — Женщины, знаете ли, тоже…» — Он совершенно забыл о племяннице, об этом кладбищенском мотыльке своего сердца, забыл о нечаянно вспыхнувшем пламени.

Подъехала его машина, (на самом деле городской автобус), инстинктивно вошел в салон, тот же инстинкт велел дождаться именно этого автобуса, однако, закравшаяся в сознание крупица предосторожности (или лени) заставила его выйти на одной из станций, и он пошел дальше, лавируя среди автомобилей с водителями разной степени молодости, шустро мчавшимися, в самом что ни на есть неизвестном направлении, пока не оказался на аптечном углу у телефонного автомата. Его звонок стоил ему цент.

— Привет… это я, вдруг подумал, что ты куда-нибудь выбралась сегодня. Я — да. Правда вечеринка оказалась дурацкой. Быстро оттуда ушел. Значит, решила остаться? Нет, я просто думал тебя позвать… я приглашаю. У меня еще одна пуговица оторвалась. Спасибо. Принесу в следующий раз, сейчас я далеко от дома. Сегодня? Мы…. Да? Хорошо. Я выхожу. Увидимся». — Его невообразимая призрачность, казалось, уничтожала все пространство вокруг себя. Он неизменно появлялся после того, как о нем забыли и до того, как нечаянно вспомнили. Но она знала его достаточно давно, и, прежде чем он зажмет на кнопку звонка подошла к окну и сбросила ключи. Раздалось жалобное клацанье, и он проник в темный коридор. С лестницы струился тусклый свет, и она наклонилась, наблюдая за дымкой, окутавшей его волосы.

— Сегодня я одна, — заметила она. — Предки уехали на уик-энд, и ждут моего возращения не раньше воскресения.

— Хорошо, — ответил он, — я сегодня не в настроении разговаривать с твоей матерью.

— Я тоже. И вообще с кем бы то ни было после этих четырех дней. Заходи.

Это была скудно освещенная, полная книг комната, посредине которой стоял тяжелый, кажущийся раскаленным торшер, проливающий оазис света на блекло-голубой парчовый диван. Марк Фрост немедленно его занял, растянувшись во весь рост. Снова приподнялся и вытащил пачку сигарет из кармана пиджака. Угостил мисс Джеймсон и вновь растянулся, издав протяжный облегченный вздох.

— Мне слишком хорошо, — сказал он, — так хорошо, что даже стыдно. — Мисс Джеймсон взяла стул, правда на нем не было оазиса света.

— Располагайся, — ответила она. — здесь никого кроме нас, мои до воскресенья не вернутся.

— Шикарно, — пробормотал Марк Фрост. Он приставил руку к лицу, заслоняясь от света, — целый дом в твоем распоряжении. Счастливица. Слава Богу, мы выбрались из этой лодки. Чтоб я еще раз на такое согласился.

— Забудь ты про эту лодку, — содрогнулась мисс Джеймсон, — мне кажется, никого из нас туда больше не пригласят, учитывая настроение миссис Морье сегодня утром. Уж точно не Джулиуса и Даусона.

— Она отправила за ними машину?

— Нет. После вчерашнего она бы и пальцем ради них не пошевелила, хоть бы они за борт упали на пáру. Но, не будем больше об этом путешествии, — устало сказал она. Ее фигура не попадала в радиус света — размытая мрачная хрупкость. Марк Фрост лежал на спине, покуривая сигарету.

— Слушай, пока не забыла — сказала она, — тебя не затруднит закрыть за собой дверь? Я ведь сегодня совсем одна.

— Хорошо, — пообещал он из-под собственной руки. Его бледный цепкий рот выпустил сигарету, и его рука отвела ее в сторону, где, как он надеялся, стояла пепельница. Пепельницы там не было, и рука проделала несколько бесполезных тычков, пока мисс Джеймсон не догадалась поставить пепельницу под ее автоматическое многоточие. Через несколько мгновений она снова наклонилась, чтобы затушить собственную сигарету.

Где-то позади, в тишине, монотонно стучали часы, она заерзала на своем стуле, затем наклонилась и вытащила новую сигарету из пачки. Марк Фрост приложил усилие, чтобы дотянуться до пачки и поднести к глазам, дабы посчитать оставшиеся сигареты. Затем переложил в другую.

— Ты что-то молчалив сегодня, — заметила она. Он хмыкнул. Она снова наклонилась, положила недокуренную сигарету, очевидно приняв какое-то решение. Затем встала.

— Пойду, надену что-нибудь полегче. Здесь все-равно кроме нас никого нет. Скоро вернусь.

Он снова хмыкнул себе под руку. Она ушла от оазиса света. Открыла дверь своей комнаты, какое-то время стояла у двери в темноте, затем громко ее закрыла, немного постояла, затем снова приоткрыла и щелкнула выключателем. Подошла к туалетному столику, включила две, стоящие на нем, маленькие электрические свечки, вернулась и выключила общий свет. Немного поразмыслив, она снова вернулась к двери и подержалась за ручку, отпустила, вернулась к туалетному столику. Затем выключила одну из свечей. Комната наполнилась мягким розоватым свечением, где нежно поблескивающий хрусталь на туалетном столике был единственной вещью, очертания которого можно было различить. Она поспешно сняла платье, и стояла в одной сорочке, охваченная трепетной неявной смелостью, но за дверью по-прежнему не доносилось ни звука. Тогда она снова включила вторую свечу и принялась изучать свое отражение в зеркале.

Она снова задумалась, разглядывая свою хрупкую фигуру в интимном белье, затем стремительно и бесшумно подскочила к комоду, к запертому ящику, и начала судорожно копаться в пышной массе тончайшего ажура, пока, наконец, не извлекла оттуда расшитую аккуратно сложенную ночную сорочку, ни разу не использованную, сохранившую восхитительный чистый аромат. Она встала туда, где дверь, будь она открыта, сокрыла бы ее на мгновение. Надела сорочку через голову, а снизу вытащила нижнее белье. Она вернулась к туалетному столику, подхватив свое беспокойное, измученное сердце и хрупкое спокойствие, в котором оно билось, и уселась перед зеркалом в выученной позе, снова и снова расчесывая свои длинные скучные волосы.

***

Марк Фрост лежал, растянувшись на диване, привычно закрыв глаза рукой. Иногда он приподнимался, дабы зажечь новую сигарету, всякий раз с бездеятельной тревогой подмечая их катастрофическое убывание. Где-то в комнате безостановочно тикали настенные часы. Нежный ламповый свет погружал его в тихое море цвета шампанского. Он взял свежую сигарету, его бледный цепкий рот обхватил ее так, словно был отдельным организмом.

И вот, наконец, сигарет не осталось. Он снова приподнялся и заметил длительное отсутствие хозяйки. Но снова лег, наслаждаясь тихой и учтивой поверхностью своего пристанища. Опять потянулся за сигаретой, но нащупав пустую пачку, уныло застонал, встал и принялся тихо бродить по комнате в поисках завалявшейся сигареты. Не нашел.

Диван снова привлек его внимание, и он вернулся в свой оазис света, где обнаружил недокуренную, практически целую сигарету мисс Джеймсон. «Пиф-паф», — пробормотал он с мрачной серьезностью, зажег ее, отведя голову, дабы не задеть ресницы, снова лег на спину, прикрывая глаза рукой. Часы тикали в тишине. Казалось где-то совсем рядом позади него. Если бы он только мог закатить глаза чуть дальше на макушку. Впрочем, лучше все же посмотреть, попозже. После полуночи троллейбусы ходят раз в час. Если он пропустит двенадцатичасовой….

Позже наступило, и он все-таки посмотрел, для этого пришлось сделать лишнее движение. Увидев время на часах, он в безумной спешке вскочил с дивана и заметался по комнате. К счастью, он вспомнил, где оставил свою шляпу, схватил ее и бросился вниз по лестнице в темный коридор, обо что-то споткнулся, но направляемый бледным свечением стеклянного прямоугольника на двери, он смог к ней подойти. Открыл с неимоверным трудом, выскочил наружу, вышибив при этом стекло. Попытался было его поймать, но ему это не удалось. Сбегая по ступенькам вниз, он обернулся и диким взглядом взирал на зияющую черную пустоту, некогда бывшую стеклом, на верхнем краю которой смутно трепетал отблеск фонаря над лестницей.

До угла было рукой подать, и он бежал свободно и отчаянно, среди мрачных очертаний высоких пальм, по бескровному, редеющему следу умирающей луны, навстречу нарастающему гудку городского автобуса, что прокладывает себе путь среди деревьев. Он заметил, как освещенные окна остановились, замолкнул гудок, затем окна снова поехали и гудок снова нарастал, заглушая его хриплые, повторяющиеся крики. Наконец кондуктор его заметил, дернул за шнур, и троллейбус остановился, нетерпеливо гудя. Марк Фрост бросил свои длинные неуправляемые ноги в мягкий полусонный блеск гладкого асфальта и втиснул длинное призрачное тело в открытые двери, где его уже поторапливал кондуктор: «Живее, живее — это тебе не такси».

9

Мимо прошли три мрачных священника, мягко ступая, но где-то рядом, убаюканное безоконными стенами все еще томится тонкое отчаяние безбрачия. Под высокими каменными вратами с гербом и эмблемой из чароита, [21]лежит нищий, лелея в руках корку хлеба.

(Гордон, Фэйрчайльд и еврей вошли в темный город. Над ними небо — тяжелая сладострастная ночь, и огромные горячие звезды, словно увядающие гардении. Вокруг них улица — узкие, усеянные неглубокими каньонами теней — царство упадка и разложения, с изящными едва заметными вкраплениями железных конструкций).

Где-то в мире наступила весна, как взорвавшийся цветом острый тростник, высокий и жгуче-холодный. Нет, он ее пока не видел, форму, которая непременно явится, но не сейчас. Мимо прошли три священника. Стены укрыли их мрачные, необутые стопы.

(В слегка приоткрытом дверном проеме стояли женщины, их лица плоские в сиянии звезд, бледные, изобилующие, ароматные — столь волнующие и нецеломудренные. Гордон (привет, Демпси)[22] возвышался с непокрытой головой над своими спутниками. Он продолжил идти как ни в чем не бывало. Фэйрчайльд замедлил шаг, еврей невольно последовал его примеру. Женщина смеялась, убаюкивая, изобилуя в этой душистой темноте: «Заходите мальчики, у нас много девочек, они вас утешат, заходите мальчики». — Еврей тащил Фэйрчайльда дальше по улице, отвлекая болтовней.

Вот же оно, вот! Вы идете по темной улице. Темнота так близка, так интимна, нежно окутывает вас, и у нее есть все что нужно, только протяни руку и коснись самой жизни, почувствуй биение ее сердце. Красота — это нечто невидимое, предполагаемое, естественное и плодородное, и нечистое. Но ты не остановишься и пройдешь мимо нее.

Еврей подталкивал его вперед, вслед за высокой фигурой Гордона. Я люблю три вещи: крыс, похожих на тусклое коварное серебро, острых и решительных как смерть. Они ловко нырнут под каменные ворота и обглодают корку в ослабших руках нищего. Неугомонные, они копошатся в его неподвижно лежащей фигуре, изучая его одежду в непристойной тишине, волочат свои горячие тушки по его хладному телу, суя свои шустрые носы в интимные места. Я люблю три вещи.

(Он тянул Фэйрчайльда вперед, что-то возбужденно бормоча). Голос, прикосновение, звук: где-то за этими стенами, этими кирпичами незримая тобой, в уютной темноте продолжается жизнь. Фэйрчайльд остановился, положив руку на опьяненную жарой стену, поглядел на лицо друга, освещённое звездным сиянием. Гордон шагал впереди в этой темной комнате или в той темной комнате. Ты жаждешь пройтись по улицам всех населенных людьми городов. Заглянуть в каждую темную комнату мира. Не из любопытства, не из страха, не из-за сомнения или неодобрения. Но смиренно и кротко, будто тихо вкрадываясь в комнату спящего ребенка, стараясь не разбудить его.

Затем, будто по команде, они разбегаются, снова безобидные и неподвижные становятся в ряд, как сигареты в пачке. А под воротами, по-прежнему сжимая в руке невидимую корку, спит нищий.

Фэйрчайльд без умолку болтал. Гордон, который шел впереди, вдруг развернулся и прошел через дверь. Дверь распахнулась, выбросив на тротуар прямоугольник света, затем дверь качнулась, схватив прямоугольник света обратно. Еврей взял Фэйрчайльда под руку и остановился. Над ним, окутанный жаром и тьмой замер город, его сон вовсе не был сном. Тьма и жар, источающие невидимую пульсацию мира, окутали его плотное короткое тело, а над ним, над невысоким зазубренным каньоном его улиц огромные звезды неистово горели, проникая своим пламенем в самую суть вселенной.

И вот, из ниоткуда, еще три священника, прошли босые, в робах, цвета тишины, спешат они за первыми тремя, разыскать нищего, что спит под каменными вратами. Они подходят к нему. Стены прячут их темные, шелестящие стопы. Крысы неподвижны, как ровный ряд сигарет. (Вновь появился Гордон, склонился над двумя в полутьме, в руках держал бутылку). Священники подходят ближе, касаются друг друга, несмело склоняются над нищим, в пустынной улице. На них мягко, как смешанное дыхание процессии монахинь опускается тишина. Над притихшими стенами нечто дикое и страстное, далекое и печальное, гулкое как труба и вместе с тем неслышное, под ним же безмолвные фигуры, среди которых дева в неподпоясанной робе и тонкой блестящей цепью между лодыжек и далекий плач.

Они свернули за угол в более темную улицу. Гордон вновь остановился, погрузившись в собственные мысли. Он поднял бутылку к небу. Да, горькая и новая как огонь. Скоро уснет, затихнет ее странное, яркое пламя, окуклится белым. Возродится, безупречная, новая как огонь. (Он выпил, прислушиваясь к размеренному биению своего дикого, исполненного горечи сердца. Он передал бутылку своим спутникам, загородив небо своим ястребиным лицом. Спутники выпили. И пошли по темному городу).

Нищий спит, держа в руке невидимую корку, и один из священников говорит.

— Тебе нужно что-то, Брат? — В тишине, среди фигур, обнаженный юноша с пунцовой краской на лице, небрежно несет корону. Он заливается странным бессмысленным смехом, и женщины, разодетые в шкуры убитых животных, прикованные друг другу цепями, окружают безголовую обнаженную женщину, чье тело вырезано из черного дерева и громко причитают над ним. Нищий не отвечает и не шевелится. Тогда второй священник склоняет над ним свое полуосвещенное лицо. Под высоким белым лбом его глаза открыты и смотрят мимо трех священников, не замечая их. Над ним склонился третий священник и сказал: «Брат».

(Они остановились и снова выпили. Затем продолжили путь. Еврей нес бутылку, нежно прижимая ее к груди). Я люблю три вещи. (Рядом, нетвердой походкой шел Фэйрчайльд, над ним, среди безумных звезд висела борода Гордона. Ночь была роскошна и богата запахами улиц и людей, тайнами бытия и вещей).

Нищий неподвижен. А голос священника будто темная птица, отчаянно рвущаяся из клетки. Где-то в тишине, между ними и античным небом нарастает звук, напоминающий далекое море. Трое священников смотрели друг на друга. Нищий лежал неподвижно под каменными вратами. Крысы, будто ряд сигарет, выжидательно смотрят на них.

Я люблю три вещи — золото, мрамор и пурпур. Звук нарастал, поощряемый эхом и скоплением теней, он буйствовал так, что казалось будто шторм, гуляющий среди холмов, столкнулся с копытами кентавров. Черная безголовая женщина — вырезанная в агонии из увядающей безмятежности не опоясанной девы, а в смешанном буйстве эха и теней женщины в цепях причитают все громче и тоньше. Их звали, с каждой двери доносился шепот, тянулись руки в назойливой, изобилующей, дикой темноте. Фэйрчайльд махнул ему, и Гордон вновь остановился.

— Я зайду сюда, — сказал он. — Дай мне денег, — Еврей протянул ему безымянную банкноту.

Ветер все нарастал, раздувая прыгающие фигуры, они плясали как языки пламени под звучание огненно-холодных труб, сотрясающих мир из космоса, бешеным ураганом несутся копыта кентавров, пронзительные голоса седлают бурю как птицы на ветру, дикие, страстные и печальные. (В стене отворилась дверь, Гордон вошел, но не успела она за ним закрыться, как они увидели, как стоя в узком проходе, он поднимает женщину, заслоняя безумные звезды, затем подавляет ее визг собственным поцелуем). Наконец, голоса, звуки, тени и эхо прекратили свои безумные пляски, превратившись в безголовый, безрукий, безногий девичий торс, неподвижный, девственный, застывший в вечный страсти в круговороте ускользающих эхо и теней.

(Они продолжили путь. Еврей нежно прижимал бутылку к своей груди). Я люблю три вещи. Данте создал Беатриче, поскольку нуждался в деве, которую жизнь не успела создать и возложил на ее хрупкие расправленные плечи неподъемную ношу сердечных желаний человечества за всю его историю. Наконец, один священник осмелел и возложил свою руку на сердце нищего под его жалкой робой. Стало холодно. (Неожиданно, ковылявший Фэйрчайльд споткнулся и тяжело рухнул на землю. Он поднял Фэйрчайльда и прислонил его к стене, и Фэйрчайльд согнулся, прижимаясь к стене, запрокинув непокрытую голову назад, взирая на небо, прислушиваясь в темноте к биению сердца всего сущего.

— Так вот оно что, гениально. — Он говорил медленно, отчетливо, взирая в небо — Люди ошибаются, как видите. Они ухватывают лишь определенный момент, узнавая в картине или поэме настроение автора, в котором он пребывал, создавая свое детище. Но ведь все совсем не так. Целая страстная неделя — ровно столько выдержало его сердце, момент вечного блаженства, ранее непознанного, кому-то достаточно его пожелать, кому-то нужен посредник, например алкоголь, как сегодня — это созерцательность, дарованная сердцу, где рассудок, сознание вообще не при чем, когда эти докучливые составляющие, на которых зиждется мир — любовь, жизнь и смерть, секс и печаль, вдруг невероятным образом сходятся в одну точку в идеальных пропорциях, принимая обличия совершенной, бесконечной красоты. Пример тому белорукая Изольда и Тристан со своей возвышенной тупостью, или некая молодая леди, казненная по указу своего правительства, попросившая дозволения из чистого любопытства коснуться лезвия ножа, который вот-вот отрежет ей голову, или рыжеволосая идиотка, что поздним майским днем обернулась белым платьем, прячась под обвитой глицинией решеткой. — Он оперся на стену, взирая на безумное притихшее небо, прислушиваясь к мрачному, незатейливому сердцу всего сущего. Из-под карниза наконец, показался холодный отпечаток умирающей луны).

(Еврей нежно прижимал бутылку к своей груди. Я люблю три вещи: золото, мрамор и пурпур…)

Священники крестятся, в заново перемешанном дыхании монахинь, и проходят. Совсем скоро высокие безоконные стены скроют их тонкое отчаяние безбрачия. Крысы заносчиво выжидают, как сигареты в пачке. И вот, наконец они снова пробираются к телу нищего, волоча по нему свои горячие тушки, забираясь в неизведанные интимные места. Где-то над темными улицами, над пронизанными ветром холмами, за пределами самой тишины неслышное тонкое звучание труб, диких, страстных и печальных.

— Плотного цельного цвета. — Сказал он собственному мрачному страстному сердцу и Фэйрчайльду, стоящему рядом, опирающемуся о стену и издающему рвотные позывы.

10

Прямоугольник света снова выпал на аллею, за полуопущенной шторкой по-прежнему подпрыгивала и гремела печатная машинка.

— Фэйрчайльд.

Печатающий ощутил легкое дуновение беспокойства, как если бы кто-то пытался вас разбудить, прервав блаженный сон, при чем, любое ваше сопротивление разрушило бы этот сон окончательно.

— О, Фэйрчайльд.

Он снова сконцентрировался, пытаясь, таким образом изгнать злоумышленника, покушающегося на блаженство его сердца, усиленным стуком по клавишам. Наконец раздался робкий стук по шторке.

— Дьявол! — Он сдался. — Входите, — рявкнул он, не поднимая головы. — Господь всемогущий. Откуда вы явились? Я ведь впускал вас 10 минут назад, разве нет? — Наконец он обратил внимание на лицо вошедшедшего, — что с вами, мой друг? — спросил он торопливо, — вам плохо?

По лицу мистера Талиаферро мельтешили полосы света. Он вошел не спеша и опустился на стул.

— Гораздо хуже, — в полном отчаянии ответил он. Верзила грузно подошел к нему.

— Может, позвать доктора? — Посетитель обхватил руками лицо.

— Нет, нет, доктор мне не поможет.

— Тогда, что вы хотите? Я занят, говорите же.

— Кажется, мне не помешает глоток виски, — наконец сказал мистер Талиаферро, — если вас не затруднит, — добавил он, предаваясь привычной вежливой неуверенности. На мгновение поднял свое страдальческое лицо. — Сегодня со мной случилось нечто ужасное. — Он снова погрузил лицо в свои ладони, его собеседник встал и вернулся с наполовину полным бокалом. Мистер Талиаферро с благодарностью его принял. Сделал глоток, затем, трясущимися руками поставил бокал. — Мне просто нужно с кем-то поговорить. Случилось нечто страшное, — он задумался на мгновение. — Это был мой последний шанс, видите ли, — затем вдруг вспыхнул. — Будь на моем месте Фэйрчайльд или вы, такого бы не случилось, но я… — мистер Талиаферро закрыл лицо свободной рукой. — Со мной случилась ужасная вещь, — повторил он.

— Ну, так выкладывайте поскорее.

Мистер Талиаферро нащупал свой платок, и вытер лицо ослабевшей рукой. Собеседник нетерпеливо следил за его движением.

— Я притворился, будто мне все равно, как и планировал, сказал, что не хочу танцевать сегодня, а она в ответ: «Ах, хватит жеманничать, я не собираюсь здесь сидеть, будто на прогулке в парке», — она так сказала, и когда я обнял ее за талию…

— Обнял кого?

— Ее, и когда попытался поцеловать, она просто…

— Где это было?

— В такси, видите ли, у меня нет автомобиля, пока, я планирую его купить в следующем году. Она ткнула локтем в мой подбородок, и мне пришлось ретироваться, тогда она сказала: «Я не танцую приватные танцы, еще и без музыки, мистер мачо», и тогда…

— Во имя всего святого, старик, что за бред ты несешь? О ком речь вообще?

— О Дже… о той девушке, с которой я провел сегодняшний вечер. Мы танцевали, я легонько касался ее, как это было яхте, не увлекался, я вас уверяю, а она велела мне немедленно прекратить, говорила что-то о поясничной боли, что якобы не страдает ревматизмом. А тогда, на яхте она ничего против этого не имела. — Мистер Талиаферро посмотрел на собеседника, и в его взгляде отразилось вежливое непонимание. Затем он вздохнул, допил виски, и поставил бокал у своих ног.

— Господь всемогущий, — тихо ответил собеседник.

Мистер Талиаферро оживился.

— Довольно скоро я заметил, что ее внимание привлек кто-то позади меня. Во время танца она то и дело вертела головой, ее ноги не попадали в ритм, и наконец, выдала: «Прошу меня извинить», — когда я присмотрелся, то никого не увидел, ничего, что могло бы объяснить ее странное поведение. Тогда я сказал.

— О чем ты думаешь? — Она спросила:

— А? — что-то вроде того, и я сказал.

— Хочешь я угадаю, о чем ты думаешь? — Она удивилась.

— Кто? Я? О чем я думаю? — Все еще пытаясь разглядеть кого-то позади меня. Потом я заметил ее улыбку и сказал.

— Ты думаешь обо мне.

— Надо же, правда?

— Господь всемогущий. — пробубнил собеседник.

— Да, — печально согласился мистер Талиаферро, однако живо продолжил. — Потом я сказал, как и планировал.

— Мне наскучило это место. Давай уйдем отсюда. — Она возражала, но я был настойчив. Наконец она согласилась и велела мне бежать вниз, заказывать такси, а она подойдет позже.

Мне бы следовало уже тогда заподозрить неладное, но я был слеп. Я побежал вниз, заказал такси, дал водителю десять долларов, и он согласился вывезти нас на одну из пустынных дорог, притвориться, будто что-то там потерял, затем подождать, пока я не подам сигнал. Я все ждал и ждал. Она так и не появилась, и я велел водителю подождать, а сам вернулся в клуб. Не увидев ее в передней, я вошел в танцзал, — он затих и погрузился в унылое молчание.

— Ну? — Торопил его собеседник.

Мистер Талиаферро вздохнул.

— Клянусь, я решил, что с меня хватит, больше никогда не стану с ними связываться. Я вернулся на танцплощадку, Начал искать ее за столиком, где мы сидели. Ее там не было, сначала я ее не заметил, но потом, увидел, как она танцевала с незнакомым мужчиной. Здоровый мужчина, как вы. Я не знал, что и думать. Наконец я решил, что это ее друг, с которым она согласилась танцевать, поскольку неправильно поняла мои слова. И все же она велела мне ждать на улице. Я растерялся.

Я ждал у двери, пока, наконец, не поймал ее взгляд и не помахал, привлекая ее внимание. Она помахала в ответ, будто простила меня подождать окончания танца. И я ждал. Люди входили и выходили, но я ждал у двери, где она без труда могла меня видеть. Но когда музыка кончилась, они сели за столик и подозвали официанта. На меня она даже не взглянула!

Тогда я разозлился. Подошел к ним. Мне не хотелось обнаруживать свою злость, поэтому я поклонился. Она посмотрела на меня и сказала.

— А, привет, я решила, что ты меня покинул, а этот джентльмен был так добр, что согласился отвезти меня домой.

— Еще как отвезу, даже не сомневайся, — сказал мужчина, сверля меня глазами — Кто это? — Видите ли, — заметил мистер Талиаферро, — я пытаюсь передать его интонацию, но его манера была так отвратительна, что я не в состоянии. Было бы гораздо проще, и не столь безнадежно, если бы он подобающе изъяснялся на английском. Но его речь, не представляется возможным передать, вы понимаете?

— Продолжайте, продолжайте, — сказал собеседник.

— Тогда она сказала: «Знакомься, это мой маленький друг», — а он ответил:

— Разве малыши не должны в такое время быть в кроватках? — Он вызывающе смотрел на меня, но я сделал вид, что не заметил и сказал строго.

— Идемте, мисс Стейнбайер, нас ждет такси, — тогда он сказал:

— Ты, что же, кретин, пытаешься у меня девушку увести? — Я объяснил ему, что она пришла со мной, так, знаете ли, строго, а она говорит.

— Уходи, ты ведь устал от танцев, а я нет, лучше, пожалуй, останусь и буду танцевать с этим любезным господином. Доброй ночи.

Она снова улыбалась, так, будто насмехалась надо мной, а он расхохотался, как лошадь.

— Выкуси, братишка, — сказал он, — она тебя отшила, приходи завтра, — я смотрел на его толстое, красное зубастое лицо, и едва сдержался, чтобы не ударить. Но сумел взять себя в руки, вспомнил о своем статусе в городе и друзьях, — объяснил он, — я просто посмотрел на них и ушел, разумеется, окружающие все видели и слышали, официант остановил меня у выхода и сказал: «Не повезло, приятель, ну, да не бери в голову».

Мистер Талиаферро снова погрузился в раздумья, исполненные вежливого непонимания, он чувствовал скорее недоумение нежели гнев или даже уныние. Он снова вздохнул.

— В довершении ко всему, таксист уехал, прихватив с собой мои 10 долларов.

Его собеседник взирал на мистера Талиаферро с неподдельным восхищением.

— О, Господь всемогущий, владыка всех святых, только полюбуйся на свой шедевр, в топку Бальзака, на что я трачу свою жизнь? На создание людей с помощью печатного слова! Его лицо озарилось румянцем.

— Проваливай отсюда ко всем чертям, — заорал он, — меня от тебя тошнит!

Мистер Талиаферро послушно встал, его снова охватила безнадежная апатия.

— Что же мне теперь делать?

— Делать? Делать? Идите в бордель, если желаете интрижки. А если опасаетесь, что кто-то ее у вас отберет, идите на улицу и возьмите другую, приведите ее сюда, если хотите, но ради Христа, не заговаривайте со мной больше, вы и так уже повредили мой рассудок совершенно необратимым образом. Хотите еще выпить?

Мистер Талиаферро покачал головой.

— Мне достаточно, — ответил он — виски мне уже не поможет. — Здоровяк взял его за руку, и, отодвинув занавеску, аккуратно, но настойчиво вывел мистера Талиаферро в переулок. Занавеска вернулась в исходное положение, мистер Талиаферро стоял какое-то время прислушиваясь к безумству печатной машинки, наблюдая за проекциями теней, позволив темноте заглушить свою страсть. Крадущаяся в тени кошка посмотрела на него, затем ускользнула, оставив грязный след в переулке. Он последовал за ней, ощутив подступившее уныние и зависть. Кошачья любовь проста — много шума и быстрый успех, так небрежно и неразборчиво. Он вздохнул и медленно побрел дальше, удаляясь от шума печатной машинки. Наконец он свернул за угол и вовсе перестал ее слышать. Из-под карниза показался холодный отпечаток умирающей луны.

Его аккуратный шаг спешно преодолевал широкие улицы, загадочно прикрытые темнотой, и пока он шел в голову лезли обескураживающие мысли; несмотря на необъятную душевную скорбь, внешне он такой же, как прежде. «Интересно, почему это происходит именно со мной?» — Думал он, — может оттого, что я старею и становлюсь не привлекательным для женщин? Но я знаю массу мужчин своего возраста, которые без труда находят себе женщин, или они так говорят… У них есть то, чего нет у меня, никогда не было».

Скоро он снова женится. Мистер Талиаферро явственно ощущал, как молодость и свобода снова ускользают от него, и на мгновение его охватила острая волна сожаления, почти отчаяния, что этот брак станет переломным в его жизни, надев на себя кольцо, он навсегда попрощается с молодостью. Последняя вспышка молодости и свободы трепетала в его сердце, как угасающее пламя. И вот он идет по темным улицам, под горячими тяжелыми небесами, усеянными звездами этими безумными увядшими бутонами гардений, чувствуя себя опустошенным и немного уставшим, прислушиваясь к стариковскому ворчанию этого скелета, своего самодовольного, упрямого и безжалостного товарища, который постоянно говорит: «Я тебя предупреждал!». Теперь он с нетерпением ждал брака, с тонким, но совершенно определенным облегчением, как решение своей проблемы. «Да, — сказал он себе, снова вздохнув. — Брак обязывает мужчину быть целомудренным, или, по меньшей мере, укрепляет его статус в обществе».

Но мысль, о том, что он так и не смог возбудить женщину казалось ему невыносимой, его пороховницам не хватает пороха, а он об этом даже не догадывался. «Нет, я должен что-то с этим сделать или сказать, но что?». Приближаясь к дому, он свернул на тихую улицу и увидел обнимающуюся парочку. Он прибавил шаг.

Наконец войдя в комнату, он не спеша снял пальто, аккуратно повесил его в шкаф, неосознанно совершая свой привычный обряд. Взял из ванной комнаты металлическую машинку с ручным насосом и методично опрыскал комнату едкой жидкостью с запахом болотной мяты. При каждом нажатии он ощущал легкое сопротивление, хотя поршень без труда возвращался обратно. Как дыхание — вперед — назад, вперед-назад — ритм.

«Я могу что-то сделать, могу что-то сказать, — повторял он, в такт собственной руки. Жидкость едко шипела, распыляясь в воздухе, смешиваясь с его потоками. — Я могу что-то сделать, могу что-то сказать, должно быть что-то, должно быть. Конечно, не может же человек быть наделен должным импульсом и не иметь возможности его удовлетворить. Я могу что-то сказать».

Его рука двигалась все стремительнее, распыляя в воздух потоки жидкости, выпуская короткие шипящие струи. Он закончил, и какое-то время ощупывал себя в поисках платка, пока не вспомнил, что оставил его в пальто, и все же его пальцам удалось что-то нащупать. Он выключил свою вонючую машинку и вытащил нечто из заднего кармана — небольшую круглую металлическую коробочку. Он повертел ее в руках, разглядывая надпись — «Агнес Мэйбл Бекки», он издал короткий, нерадостный смешок. Не спеша подошел к комоду, аккуратно положил коробочку на место, затем вернулся к шкафу, где висело его пальто, вытащил платок и вытер лоб: «Неужели придется стать стариком, прежде чем я узнаю? Старый, старый, старый старик, а я еще и пожить-то не успел».

Он медленно проковылял в ванную, заменил насос и вернулся с тазом теплой воды. Поставил таз на пол, вернулся к зеркалу и начал изучать свое отражение. Волосы поредели, в чем не было никаких сомнений: «Даже собственные волосы удержать не могу» — уныло сказал он. Его тридцать восемь лет без труда читались на лице. Он не был полным, однако кожа под нижней челюстью уже становилась рыхлой и дряблой. Он вздохнул и снял оставшуюся одежду, аккуратными заученными движениями. На столе возле стула стояла коробка с ароматизированными таблетками, улучшающими пищеварение. Он жевал одну из них, сидя на стуле, и, опустив ноги в теплую воду.

Вода обдавала теплотой его тонкое тело, успокаивая. Между медленно двигающимися челюстями растворялся насыщенный аромат таблетки, ненадолго отвлекая от тяжелых мыслей. «Давайте посмотрим, — размышлял он, увлеченный ритмичным жеванием. — Где я допустил ошибку сегодня? Ведь план был хорош: сам Фэйрчайльд это подтвердил. Дайте подумать… — Челюсти перестали жевать, а взгляд устремился к фотографии его покойной жены, что висела на противоположной стене. — Почему они всегда ведут себя вразрез с моими предположениями? Кажется, что учел все, все возможные варианты, а они как нарочно выдают свой, причем такой нелогичный, что невозможно придумать заранее».

«…Я был слишком мягок с ними, я предоставил слишком много свободы для их природной извращенности и банальной случайности. Я сам допустил ошибку, все это время, угощал обедами, развлекал их, позволив им считать меня своим безотказным ухажером, готовым на все, только чтобы доставить им удовольствие. А нужна лишь одна уловка, единственная уловка — запугать их, доминировать с самого начала — никогда не хитрить с ними и не позволять обхитрить себя. Кнут — старейший, действенный прием. Господи, вот оно!»

Он поспешно вытер ноги, погрузил их в домашние тапочки и метнулся к телефону. «Вот оно, без сомнений», — шептал он ликующе, набирая номер. Наконец, в трубке раздался сонный мужской голос.

— Фэйрчайльд? Прости, не хотел прерывать, но я наконец-то понял, — из трубки послышалось что-то глухое и нечленораздельное, но он продолжал, не обращая внимания. — Я понял свою сегодняшнюю ошибку: мне не хватило смелости, я так боялся спугнуть их. Слушай, я приведу ее сюда, я не приму никаких «нет», я буду настойчив и жесток, безжалостен, если потребуется, пока она не начнет умолять меня о любви. Что скажешь, а? Фэйрчайльд?

Наконец из трубки послышалось отдаленное потрескивание. Затем женский голос произнес:

«Так их, покажи им крепыш, отделай их как следует!»

 Кокни — один из самых известных типов лондонского просторечия.

 Отсылка к поэме Томаса Элиота «Бесплодная земля».

 Стих из Библии (Псалом 94:6 -7).

 Изречение: «Отправляйся на Запад, молодой человек». — призыв Горация Грили в его знаменитой статье 1850 года.

 Отсылка к «Израфели» — поэма Эдгара Алана По.

 Литературный прием, с помощью которого в конечном итоге добродетель вознаграждается, а проступки наказываются. В современной литературе это часто сопровождается ироничным поворотом судьбы, связанным с собственными действиями персонажа. (Томас Раймер).

 Крик Сквайера Уэстерна упоминается в «Истории Тома Джонса- подкидыша», автор Генри Филдинг.

 Согласно традиционному распорядку королевского парусного флота на кораблях существовал жесткий распорядок — собачья вахта длилась с 16 до 20 часов.

 Младшие карты (игра «бридж»).

 Великая иллюзия — отсылка к одноименной книге общественного деятеля Норманна Энджела.

 Игра в бубни — вариант игры для 3 партнеров (бридж).

 Сведенборг Эммануил — Шведский мистик, изобретатель.

 Ловить леща — слишком глубоко погружать весло.

 Caste (англ.) — каста, chaste (англ.) — целомудрие.

 Cast (англ.) — бросать, отвергать.

 Голконда — город в Индии.

 Анна Хельд — французская театральная исполнительница, модель конца 19 века, Ева Тангуэ — канадская певица и конферансье начала 20 века.

 Отсылка к картине Француза Буше «Леда и лебедь», 1740 год.

 Пурпурное сердце — награда бронзовая звезда США «героизм на поле боя».

 Лонхивар — герой поэмы Вальтера Скотта «Баллада о Лонхиваре».

 Чароит — минерал, одноименная горная порода, поделочный, ювелирный камень.

 Уильям Демпси — знаменитый боксер начала 20 века, штат Колорадо, США.