Он крепко обнял ее, у нее перехватило дыхание. Вдруг оба вздрогнули. Мара уловила сигнал своего обруча. Мечислав отпустил ее.

— Твой обруч тоже? — спросила она.

— Да, — кивнул он. — Тоже сигнал тревоги. Телепортируемся в Замок.

У Мары потемнело в глазах, и они оказались в зале. Тот самый бункер ниже уровня океана. Тот самый зал, где их с профессором и другими Непосвященными посвящали. В центре зала пульт управления, у пульта несколько кресел. Засветился огромный стенной экран, выскочила панель управления. Отсюда Мара и бывший звездочет Экхард фон Энс управляли подводным комплексом, защищая планету от агрессоров. Да и бывший звездочет стоял у пульта, весьма перепуганный, как и тогда.

— О, дорогая Катрин! Мастер! — обрадовался он.

— Кризисная ситуация уровня ноль два. Возможна только телепортация внутри Замка. Телепортация извне невозможна, — произнес Мозг своим бесцветным голосом.

— Кроме нас есть еще кто-нибудь из наших в Замке? — поинтересовался Мечислав.

— Только вы трое из Посвященных, мастер — ответил Мозг. — Мара и фон Энс — частично Посвященные.

— Ну а я полностью, — хмыкнул Мечислав. — И никто из наших не сможет телепортироваться пока кризисная ситуация. И что стряслось?

На стенном экране появилось изображение звездолета.

— Опять чужак, — сказал Мечислав. — На этот раз один. Ой, не нравится мне это.

— Мы ведь можем защищаться, — заговорила Мара. — Он всего один, а тогда их было пять. Надо ли связываться с землянами?

— Ты уже своим драгоценным землянам не доверяешь? — криво усмехнулся Мечислав.

— Да прекрати ты! — фыркнула Мара. — Мозг, мы ведь сможем его уничтожить в случае необходимости? Или…

— Что молчишь, болван электронный? — полюбопытствовал Мечислав. — Это ведь собакообразные? Их кораблик.

У бывшего профессора руки тряслись:

— Уважаемый Мозг…

— Да, киноиды. Их еще называют собакообразные, — ответил Мозг. — Они хотят поговорить.

— Так поговорим с «собачками», «потявкаем», — хмыкнул Мечислав.

На другом экране появилось существо. Маре было странно увидеть большого пса с белой шерстью, сидящего как человек в кресле, да еще и одетого в нечто вроде военной формы. «Он ведь разумное существо», — подумала Мара. Как в фантастических романах и фильмах из ее прежнего мира.

— Здравствуйте, адмирал, — приветствовал Мечислав это существо.

— Мастеррр! Гау-гав! Какая встреча! Вы в свое время нам много наврредили, напорртили. Двуногие гуманоиды. Р-рау!

— Тогда мы работали друг против друга…

— Вау! Если б вы тогда попались в лапы моим ребятам. Гав-гав! Я бы с удовольствием пррисутствовал на вашей казни через загррызание. Вы не поверрите, но, сейчас, я ррад вас видеть, мастерр.

— Охотно, верю, адмирал.

— Всё же я ррад, что мои ребята вас, мастерр, не загррызли.

— Благодарю.

Мара тряхнула головой, выслушивая этот обмен любезностями. Ну чего она, дура, удивляется? Пора бы привыкнуть к достижениям инопланетных цивилизаций. Язык собакообразных она сейчас понимает благодаря обручу. А Мечислав ведь бывал в иных мирах, на других планетах работал. Так что он знает этого собакообразного адмирала. Что тут удивительного?

— Однако, зачем вы здесь, адмирал, — полюбопытствовал Мечислав. — Учтите: нам есть чем ответить на агрессию.

— Думаете, я не знаю, мастеррр? Ваши врраги ведь недавно попытались захватить эту планету. И получили. Гау! Вы, гуманоиды, считаете себя слишком р-разумными. А временами ведете себя как последние…

— Простите, адмирал, но зачем вы всё-таки здесь?

— У вас, гуманоидов, нет террпения. Вы же знаете, мастерр, мы — миррные существа. Поверьте, наши цели сейчас миррные.

— Можно узнать: какие?

— Гау! Обычное нетеррпение гуманоидов. Никак прривыкнуть не могу.

Мечислав внешне спокоен, Мара догадывалась, что мысленно он ругал «песика» всякими словами.

— Мы хотим забррать с этой планеты наших агентов. Всего лишь, — соизволил, наконец, ответить собакообразный адмирал. — Надеюсь, вы не станете пррепятствовать?

— Нет, — ответил Мечислав.

— Вот и пррекрасно! Гау-гав! — Мы отзываем агентов влияния и покидаем этот секторр пр-ространства. Пр-риятно общаться с рразумным гуманоидом.

Экран погас.

— Они знают о нападении… на нашу… планету, — выдавил из себя бывший профессор-звездочет.

— Ну, у них разведка, вы ж сами видели и слышали, — насмешливо посмотрел на него Мечислав.

Мара лишних вопросов не задавала. Она поняла, что собакообразные агенты влияния сейчас телепортируются на корабль к своим.

— Хочешь со старым приятелем попрощаться? — спросил ее Мечислав.

— Зачем спрашиваешь? Сам знаешь.

Вспышка света и в зале появился Черныш. В нескольких метрах от Мары. Собакообразный заморгал.

— Гау! Что это значит? — спросил он.

Маре до сих пор странно видеть его на двух конечностях, одетым и обутым. Десять лет он был ее другом в этом мире. А последние несколько месяцев он провел в Замке в качестве пленника. Разоблаченный агент влияния. Впрочем, в Замке с ним цивилизованно обращались.

— Не узнаешь? — Мечислав указал на экран с изображением звездолета. — Ваш кораблик. За вами. На борту сам Ррон Гаууурон.

— Сам адмиррал?! — поразился собакообразный.

— Он самый, — хмыкнул Мечислав. — Тебе, приятель, повезло. Свои забирают. С Марой попрощаешься?

Черныш кинулся к Маре:

— Хозяйка!

— Черныш!

Мара гладила его лобастую голову с черной шерстью, чесала его за ухом, а Черныш лизал ей руки. И этого друга она теряет. Возможно, больше не увидит. Никогда. Конечно, ему лучше к своим, чем здесь пленником оставаться. Черныш попрощался и с бывшим профессором.

— Всё, приятель, — сказал Мечислав. — Проваливай.

Вспышка света, Черныш исчез. Часа через полтора опять появилось изображение собакообразного адмирала Ррона Гаууурона на экране.

— Эвакуация завершена, — произнес он. — Всего доброго, мастерр. Не пррощаюсь с вами. Возможно, мы еще встретимся.

— Всё возможно, — кивнул Мечислав.

Экран погас. Вскоре и на другом экране исчезло изображение космолета собакообразных.

— В гипер шуганули «собачки», — прокомментировал Мечислав.

— Куда-куда? — спросил бывший звездочет.

— Да не кудахтайте, — процедил Мечислав. — В гиперпространство.

— К сожалению, мы не смогли бы им помешать, — сказал Мозг своим безразличным голосом. — Это было разумное решение.

Да уж, отметила про себя Мара. Их цивилизация проиграла войну, вот с ними теперь и не считаются. Своих агентов влияния открыто отзывают «собачки», не прячась. Вслух сказала:

— Они ведь не всех отозвали.

— Естественно, — криво усмехнулся Мечислав. — Оставили на планете некоторых глубоко законспирированных агентов. Пару разведывательных сетей точно оставили.

— Будем искать, — проговорил Мозг.

— Куда денемся? — процедил Мечислав.

— Но почему они забрали с планеты своих агентов? — размышляла вслух Мара. — Что это может означать?

— Мозг, ты слышал вопрос? — хмыкнул Мечислав.

— Два вопроса, — уточнил Мозг. — Я пока не могу дать ответы. Озвучу свои выводы, когда сделаю их.

— А они мирные существа? — поинтересовался бывший профессор-звездочет.

— Ага, — хмыкнул Мечислав. — «Песики» такие мирные: есть у них боевой космофлот, один их собачий космодесант чего стоит. А казнь у них такая — загрызание. Это несколько собакообразных кидаются на приговоренного и…

— Прошу вас, не надо, — отозвался бывший профессор. Он и в прежнем мире не любил слушать про всякие ужасы и жестокости. В прежнем мире он в фашистском концлагере побывал. А в этом мире его едва на костре не сожгли.

— Здесь, в Замке есть материалы про их цивилизацию, — добавил Мечислав. — Если вам, фон Энс, интересно — изучайте.

В Замок один за другим стали телепортироваться Посвященные. Ситуация уже не кризисная.

Толпа на площади в граде стольном Дербянске ожидала зрелища. Пасмурно, паршиво да хоть дождя нету. Близился полдень, а собирались с утра пораньше, многие еще на рассвете притащились. Не только мальчишки и парни, даже иные семейные мужики на деревья залезли.

Ближе к полудню появился княжеский кортеж. Молодой князь Ратибор Ратмирович, матушка его княгиня Мара Твердиславна, боярин Мечислав Иславич — глава тайной стражи княжества, приближенные, дружинники-телохранители. Все верхом на конях.

— Долгие лета князю нашему Ратибору Ратмирычу!

— Долгие лета княгине нашей Маре Твердиславне!

— Смерть колдуну поганому!

— Пособнику демонов! Да защитят нас боги!

Маре сейчас неприятно выслушивать все эти приветствия. Такое бывает с ней редко. Вообще-то, ей нравится быть популярной (здесь такого слова не знают), она рада, что сына любят в народе. Но сейчас… ей жаль приговоренного, но ни она, ни ее сын ничего не могли поделать, пришлось уступить верховной жрице и жрецам.

За княжеским кортежем следовал кортеж верховной жрицы Доброгневы. Верховная передвигалась в носилках, за ее носилками следовали жрицы и жрецы в белых одеждах. Доброгнева стала верховной жрицей почти полтора месяца назад после смерти своей предшественницы Никлы.

— Мать Доброгнева! — орала толпа.

— Смерть колдуну поганому! Да защитят нас боги!

— Долгие лета матери Доброгневе!

На помосте Мара уселась в резное кресло на подушку. По правую руку от нее — ее сын Ратибор, по левую — Мечислав. Верховная жрица поклонилась князю, княгине и главе тайной страже и, после приветствий, уселась рядом с Ратибором. Верховная и княгиня внешне были почтительны одна с другой. Но Доброгнева плохо скрывала свою неприязнь к Маре, Мара лучше скрывала свою неприязнь. Слухи, что княгиня — ведьма, и глава тайной стражи — колдун не сами ж по себе возникали. А Мара терпеть не могла Доброгневу, эту фанатичку (здесь такого слова не знают). Прежняя верховная жрица Никла была куда получше, покладистая. Да уж. Мара теперь весьма сожалела о Никле. За креслом княгини Мары встали две ее ближние боярыни — сестра княгини боярыня Снежена и боярыня Забава, бывшая холопка. А за креслом верховной — ее бородатый и косматый ближний жрец Упырь Лихой. Это имя у него такое.

У позорного столба на возвышении были сложены дрова, суетились младшие жрецы — служки. Они старались получше сделать свою работу. Мать Доброгнева сурова, коли чего не по ней будет — так мало не покажется.

— Слышь, а кого казнят-то? — спрашивали друг у дружки в толпе.

— А ты, дурень, не ведаешь? Да кузнеца-то Братилу, колдуна. Ух, поганый! С демонами якшался!

— Казнь-то такая лютая! Давно уж на костре никого не палили.

— А неча было колдовать!

Дружинники оттеснили толпу тупыми концами копий. И на площадь въехала телега, ее тянули два тощих быка. А на телеге — железная клетка. В ней сидел оборванный, босой, избитый до синевы человек, прикованный ржавыми цепями к прутьям клетки. Его светлые волосы и бородка казались черными из-за грязи. За телегой шли жрицы и жрецы в белых одеждах. Толпа опять стала надрываться. Кузнеца опять проклинали, желали ему смерти, да еще и смерти мучительной. Также славили князя, княгиню и верховную жрицу.

…Кузнец Братило отвел глаза от своих израненных рук, под ногти жрецы-палачи иголки загоняли, но он уж привык к боли. Боли скоро не будет, про костер старался не думать. Он смотрел на людей. Лиц нет, сплошные рожи. Перекошенные, по-звериному оскаленные. В глазах ненависть и злоба. Его клянут, ему желают мучительной смерти. Люди! Боги! За что?! В него швыряют камни и грязь, гнилую редьку и гнилые клубни. Вон соседка бабка Стырячиха грязищей в него запустила, да не попала. А ведь он, Братило, часто подкармливал ее и защищал от сынка. Она ведь вдова убогая. А сын ее пропойца горький, бездельник, колотит мамашу свою. Братило завсегда помогал убогим, сам-то он был не бедный, хороший кузнец.

Братило с юности интересовался всякими диковинками. Покупал у купцов заморских пергаменты. И придумал, не токмо придумал, но и сделал телегу безлошадную. А на его двор ворвались соседи с дрекольем, его б забили до смерти, кабы не жрецы-стражники из святилища. А дальше его пытали в подземельях святилища, требовали, чтоб сознался, что колдовал. Братило пытался пояснить, что то формулы, математика, сила пара. Да какое там! Мать Доброгнева орала благим матом, пугала всякими карами, а Упырь Лихой сам Братилу пытал. Видать, нравиться то ему, злодею. Братило так и не сознался, что он колдун. В подземельях он впервые возрадовался, что жена Любавушка и малец-сын от хвори почти год назад померли. А то б и им досталось. И вот костер. Неужто княгиня Мара Твердиславна да молодой князь Ратибор Ратмирыч не заступятся? Они не дают в обиду люд простой. Да, видать, для ентих сильных мира сего простой человек — букашка. Раздавят, не заметят.

…Жрецы-стражники вытащили кузнеца из клетки, он и не сопротивлялся, сняли цепи, втащили на помост и привязали к столбу. Верховная жрица встала и толкнула краткую речь. Называла кузнеца колдуном, пособником демонов, Темных Сил, призывала на его голову кары богов, проклятия Первозданных Стихий. Маре хотелось удавить эту фанатичку. Но она сидела с постно-благочестивой миной, ничем не выказывала своих чувств.

— Княгиня, желаешь ли речь держать? — спросила верховная.

— Нет, мать Доброгнева, ты ужо всё сказала, — ответила Мара. — Боги открывают тебе боле, чем простым смертным.

Глаза верховной злобно сверкнули, но она ничего не произнесла, поклонилась княгине, спросила то же самое у Ратибора. Он также отказался речь толкать. Наконец, верховная опустила свой большой зад в кресло. Мара едва заметно усмехнулась. Вот так в этом мире воспринимают технический прогресс. Средневековые варвары! Ладно, Мечислав говорил, что кузнеца можно спасти и спасет его. Мечислав сидел рядом с ней. Как обычно невозмутим. А сын Ратибор мрачен. И у Мары сейчас паршиво и муторно на душе. Хотя, она ведь больше двадцати лет в этом мире. Пора бы и привыкнуть.

— Дозволишь ль начать, княже? — спросила верховная.

Ратибор кивнул. Верховная подала знак. Жрец-палач поджег дрова пучком горящей пакли, вскоре кузнеца окутал густой дым. Мара слегка покачала головой. Ничего, несчастного кузнеца спасут, вот только Ратибор об этом не узнает. Маре сейчас жаль сына даже больше, чем приговоренного. Пламя, получив пищу, взмыло вверх, к ногам кузнеца. Толпа взревела. Мара старалась не смотреть ни на кузнеца, ни на сына. «Спокойно, спокойно, — приказывала она себе. — Его спасут, Мечислав говорил…»

— Ужо пособник демонов! — злобно фыркнула верховная. Она и жрец Упырь Лихой вовсю глядели на костер, старались не упустить подробности. «Фанатичка, — подумала Мара. — А этот Упырь просто садист» И вдруг…

— Люди! Будьте вы все прокляты! — вдруг услышала Мара громовой голос. — Да покарают вас боги!

Это кузнец. Несчастный способен так кричать. Толпа замолчала в оцепенении. Верховная нервно сжала свой посох. Пламя заглушило последние крики несчастного, веревки лопнули и он рухнул в бушующий огонь.

— Он нас проклял? — тихонько спрашивали друг у дружки в толпе.

— А может князя?

— А может верховную? А может княгиню?

— Может не нас?

— Проклятие пред смертью! — вполголоса сказала любимица княгини боярыня Забава сестре княгини боярыне Снежене. — О, боги!

— И не говори… — простонала Снежена.

— Ты довольна, мать Доброгнева? — спросила Мара.

— Нет, светлая княгиня, — отозвалась верховная жрица. — Ему надобно было язык вырвать до казни. Сему пособнику демонов. То ты, Упырь, не доделал.

— Прости, мать Доброгнева!

— Я велю тебя, Упырь, выпороть!

— Матушка!

Ну, Маре Упыря совсем не жаль. Поделом садисту. Чужие мучения ему сладостны, а на своей шкуре совсем терпеть не хочет. Внешне Мара осталась невозмутимо спокойной, как и Мечислав.

Вечером того дня верховная жрица Доброгнева ужинала в княжеском тереме. Хоть Упыря не было среди ее свиты. Должно быть, он дней десять не сможет ни сидеть, ни лежать на спине. Приказы Доброгневы быстро выполнялись, жрецы-палачи свое дело знали. Верховная восседала за столом на помосте вместе с князем Ратибором, княгиней Маром Твердиславной и главой тайной стражи боярином Мечиславом Иславичем.

— А почто тихо так? — полюбопытствовала верховная. — Не поминальная ж трапеза по тому кузнецу, пособнику демонов.

Ратибор подал знак слуге и вскоре в княжескую трапезную вбежали скоморохи, принялись прыгать, плясать, играть на дудках.

— Княже, не страшно тебе проклятие того колдуна, — сказала верховная. Она сидела рядом с Ратибором. — Тебя, княже, защитника земли нашей, потомка богов, хранят Светлые Силы и Первозданные Стихии. Боги хранят потомка своего. И я молюсь за тебя денно и нощно.

— Благодарствую, мать Доброгнева, — ответил Ратибор.

— Нипочем не признался тот проклятий колдун, княже, ты ж ведаешь, — вздохнула верховная. — Тако болтал: формулы, кажись так. Паровая махина аль машина? Я запамятовала. В голове не укладывается. Где он таких слов поганых набрался? К запретным знаниям он стремился, пренебрег заветами предков.

«В твоей башке точно такое не укладывается, средневековая дура, — подумала Мара. — В священных велесовых свитках ведь не пишется, какие знания запретны, а какие нет».

— Боги открывают тебе боле, чем простым смертным, мать Доброгнева, — ответил Ратибор. — Боги даруют тебе мудрость.

— И тебе, потомку своему, боги також даруют мудрость, княже.

Мара отметила про себя, что Доброгнева уж слишком ретиво взялась за поиски колдунов, еще и стала определять, какие знания запретны. Она бы, дай ей волю, и типографию, и школы для девочек, и лекарские дома, открытые при участии княгини Мары, разорила бы, закрыла, тоже объявила бы это всё от демонов. Да уж. Прежнюю верховную жрицу Никлу не сравнить с Доброгневой. Надо бы окоротить нынешнюю верховную. Или тихо убрать. Это уж как получится.

— Наша верховная, — Мара глянула на Мечислава, что сидел рядом с ней.

Он с усмешкой кивнул. Музыка заиграла громче, скоморохи вовсю заплясали, загорланили. Хоть скоморохов верховная не причислила к пособникам демонов. Или пока не причислила?

Вскоре верховная жрица с поклонами простилась с князем, княгиней-матерью, главой тайной стражи и удалилась в сопровождении своей свиты из жриц и жрецов. Ее и не удерживали.

И Ратибор недолго оставался в трапезной после ухода Доброгневы. Князь встал и, с поклоном простившись с матерью, направился к двери. Мара подумывала зайти этим вечером к сыну, поговорить надо бы. И тут она заметила, что боярыня Богдана тоже пошла из княжеской трапезной. Понятно, к Ратибору в опочивальню. Вот уж! Мара чуть растерянно оглянулась. И увидела, что ее дочка, княжна Млава слишком оживленно о чем-то болтает с молодым боярином Гораздом, что рядом с ней сидит. Млава и Горазд сидят за дальним столом, не на помосте. «Этот Горазд, байстрюк Лютомира, — поморщилась Мара. — Да уж, дети. Вкусы у вас не очень-то. Надо бы принимать меры».

 

— Ты что всё еще за кузнеца переживаешь? — спросил Мечислав уже в опочивальне княгини.

— С ним теперь всё в порядке, — ответила Мара.

— Ага. Я его в Замок телепортировал. Прямо с костра. Его у нас быстро подлечат. Этот местный гений будет полезен. Станет частично Посвященным. Это всё твои земляне из Терры-2. Прогресс они вздумали в этом мире двигать. Появляются под видом купцов, путешественников, суют местным умельцам свитки с чертежами, формулами и прочим. Идиоты! Не думают, чем это может обернуться для тех местных гениев. Им на местных плевать. Наши осторожно вмешивались в дела отсталых цивилизаций, давали им возможность развиваться самостоятельно. А эти прогрессоры долбаные…

— Ты или наши из Замка не пробовали с ними поговорить?

— С ними бесполезно разговаривать.

— Да что ты всё на землян валишь. А эти из Терры-2 такие же мои, как и твои. Они свой город построили и там теперь живут. Земляне разделились.

— Ага, не ужились вместе в одном городе, — криво усмехнулся Мечислав. — Что ж, это землян только ослабило. Тем лучше.

— Мечислав, эта наша новая верховная…

— И за нее возьмемся, ты права. Ты сына хотела утешить? А у него сейчас в опочивальне другая утешительница. Боярыня Богдана.

— Прекрати! — Мару взяла злость.

И Мечислав, и Стреш подсылали к Ратибору девок. Мара поговорила с обоими. Стреш больше не подсылает девок к ее сыну, Мечислав подсылает. А боярыню Богдану никто не подсылал. Она проявила инициативу. Или ее Мечислав подсунул Ратибору?

— Твой сын уже не ребенок, — заметил Мечислав. — Вырос он. Понимаешь? А ты…

— Уж я о своем сыне позабочусь! — Мара стукнула кулаком правой руки о ладонь левой.

— Что ты бесишься? Ну, хочешь, я эту веселую вдову…

— А не жаль? Твоя бывшая…

— Перестань. Так взяться?

— Не надо. За нее я сама возьмусь…

— Как хочешь.

— Ты видел Млаву и этого байстрюка Горазда?

— Не слепой. Не беспокойся. За ним тайная стража наблюдает.

— Бдишь, значит. Зачем ты советовал моему сыну сделать этого байстрюка начальником дворцовой стражи? Ты долго думал? Да и я хороша…

— Перестань. Всё под контролем. Ты зря так относишься к Горазду. Он относительно безобидный.

— И относительно безобидные бояре устраивали заговоры. Забыл? А Горазд — байстрюк покойного князя Лютомира, а его живой и здравствующий дед — удельный князь.

— Я тебе говорил: заговоры местных феодалов — не самое опасное для нас в этом мире.

Мечислав отвесил поклон и направился к выходу из ее опочивальни.

— Ты уходишь?

— Ты, кажись, опять стала блюсти свою нравственность, княгиня. Если тебя так беспокоят сплетни всяких бездельников…

— Прекрати! — Мара подошла к нему. — Ты никуда не уйдешь.

— Даже так… — он резко притянул ее к себе.

* * *

Князь Ратибор вошел в свою опочивальню, а там его уж поджидала боярыня Богдана. Бесстыжая вдовушка даже одежды до его прихода успела скинуть, осталась в одной рубашке. Да он ж сам дозволил стражникам впускать боярыню в опочивальню.

— Ты… — процедил сквозь зубы.

— А то кто ж. Ты ждал другую, княже? — лукаво улыбнулась Богдана.

— Поди вон…

— Княже, ты станешь позорить бабу? В таком виде меня гонишь…

Дородная красавица подошла к нему, ловко развязала на нем пояс, принялась освобождать Ратибора от княжеских одежд, скинула и свою рубаху. Надобно ее вон выгнать раз и навсегда, велеть не впускать ее боле в опочивальню. Такие мысли бывали у него днем, но стоило боярыне попасть в его руки или ему в ее руки, как все те мысли забывались. Вот и сейчас снова бесстыдные ласки Богданы, ее обнаженное тело. Он повалили боярыню на ложе, точно простую девку. С ней Ратибор пытался забыть тот костер, всё что видел.

* * *

Эхма, здорово спалось. Кузнец Братило открыл глаза и ахнул. Где он? Он лежал в чем-то белом вязком. Он в тесте? Аль в сметане? Да и где ж столько теста аль сметаны? На поварне княжеской аль боярской? Попробовал. Без вкуса, без запаха. Точно не тесто, не сметана. Тут всё вспомнил. Братило забился и закричал. Он ж был на костре! Вспомнил жар, уж в кузни такого не бывало, жуткую боль, он и не знал, что может быть так больно, едкий дым, он задыхался. И, кажись, он проклял. Кого? Неужто всех? Кого — всех?

Перестал кричать. Где ж он теперича? Неужто у демонов? Неужто отвернулись от него пресветлые? А в чем он? Уж точно не в тесте да не в сметане. Братило поднял руку. Под ногти ж жрец-палач иголки загонял в подвале святилища. А проклятый жрец Упырь Лихой смотрел. Ему ж на муки чужие смотреть сладостно. Однако ногти целы. Поднял другую руку и тамо целы. Да не токмо целы. Ожоги пропали. Еще и все мозоли пропали. Будто и не бывало их. У него, Братилы, теперича руки мягкие, будто он боярчонок какой. Что за чудеса? Да что деется? Спасите пресветлые боги! Где ж он? Барахтается невесть где. Посмотрел наверх. И тамо всё бело. Точно не небо. Где ж потолок такой? Неужто он и впрямь у демонов. И тут… белое сверху отъехало в сторону. Он опять забился и закричал.

— Спокойно, — услышал Братило голос сверху. — Самое страшное для вас уже позади.

Кузнец замолк. Он увидел человека, что глядел на него, Братилу, сверху вниз. Видать господин, никак боярин аль купец? Рыжий, на немака похож. В такой странной одежке. Не поймешь, где рубаха, а где портки? Хоть на ногах, видать, сапоги. Заморский боярин аль купец? Аль демон. Спасите, пресветлые!

— Демоны! Демоны! Спасите пресветлые! — закричал Братило.

— Спокойно. Худшее для вас позади. Вам пора выйти из регенерационной капсулы.

Боги! Что за словечки! Он точно демон.

— Колдовство! Ты — демон! — вырвалось у Братилы.

— Спокойно. Вас ведь обвиняли в колдовстве. Вас ведь тоже называли пособником демонов. Потому вы оказались на костре. Но вы ведь не признались в том, чего не было. Вы ж не колдовали.

— Так ты не демон, боярин? Хвала пресветлым!

— Вам пора выйти, — проговорил заморский боярин и протянул руку. Рука мягкая, без мозолей.

Кузнец захлопал глазами, но всё ж таки схватился за протянутую руку и вылез. Оглянулся. Он что ж вылез из белого каменного гроба?! Разве бывают каменные гробы? Они ж деревянные. А внутри того гроба что-то вязкое, белое. Боги! А уж тут… крышка того гроба сама собой закрылась. А гроб… провалился в пол. Братило взвыл.

— Спокойно, — сказал странный боярин. — Вы ведь пытались объяснить вашим жрецам, особенно верховной жрице: формулы, математика, сила пара. Но они такого не смогли понять.

— Да, боярин. Они вопили благим матом: колдовство, демоны! А уж как ярилась мать Доброгнева!

— То же самое и вы здесь кричали. Всё, спокойно. Вам надо вымыться. Слизь на вас высыхает.

Тут Братило заметил, что он голый. Тьфу! Срамота да стыдоба! Прикрылся руками. Однако на себя глянул. Пропали ожоги, следы от кнута, синяки, волдыри. Зато на его теле и впрямь подсыхают шматки того белого, что в гробу было. И шкуре противно. А он и боярин стоят в каких-то… большущих хоромах с серыми стенами. Да токмо в хоромах пусто, ни лавок, ни печки, ни стола. Видать, замок заморский.

— Прошу, — протянул руку заморский боярин.

Они подошли к стенке, стенка отъехала в сторону, Братило вскрикнул.

— Вы скоро ко всему этому привыкнете, — улыбнулся боярин. — Пройдите в душевую кабину.

Братило уж не вопрошал: куды? Вошел в малую горницу, что боярин указал. Без окон, стены белые, видать тож из камня. Стенка опять отъехала и его… замуровали. Братило заорал было благим матом. И тут… на него сверху полилась вода, теплая как летний ливень. Уж и замолчал. Потом его облило пеной, пахнущей лугом, травами. А водичка могла быть и погорячей. И полилась водичка погорячей. Тьфу! Все мысли вон! Помылся. Хоть б холстину какую. Чем ж утираться? Со стен подул горячий ветер. Братило скоро высох. Стена вновь отъехала. Братило выскочил. Тот боярин швырнул ему ихнюю заморскую одежку. А как напяливать? Где ж рубаха? А где ж портки? Тут появился невесть откуда прозрачный человек и напялил на себя светящуюся одежку. И пропал.

— Демон!

— Опять вы произносите это слово. Вы видели трехмерное изображение.

— Оно показывало, как ту одежку напялить?

— Верно. Вы правильно поняли. Изображение показало вам, как надеть комбинезон.

Оделся наконец-то.

— Спокойно. Мы сейчас телепортируемся.

Братило с боярином очутились невесть как на каменной площадке. Кузнец уж не мог ничему дивиться. А внизу шумело…

— Море… — пробормотал он.

— Верно вы догадались. Вообще-то океан. Но не суть важно.

Братило моря прежде никогда не видел, слышал да читал про море в пергаментах, что у купцов заморских покупал.

— Океян. Прости, боярин, м-мы… в замке заморском?

— Вы правильно поняли. Здесь действительно Замок. Хотите поесть?

— Благодарствую, боярин.

Тут прямо из площадки вырос стол, а невесть откуда взялись всякие яства на том столе. Как в сказках. Хотя нету скатерти-самобранки. А посуда невесть из чего. Не из глины, да и не золотая, не серебряная. А Братило думал, что ничему ужо не станет дивиться.

— Прошу…

— А… пивка нету, боярин? П-прости…

— О! Я-я-я! Пиво есть. Тут оно доброе. Нархальское. Попробуйте сосисок.

Сосиски кузнецу не понравились. Зато пиво и впрямь доброе. Доводилось ему прежде пробовать нархальское. Тут было кое-чего и из привычной еды: каша, пироги. И еще какие-то диковинные блюда. Внизу океян шумел.

— Ваш подопечный осваивается, фон Энс, — услышал Братило странный голос.

— Как видите, уважаемый Мозг.

Кузнеца передернуло:

— Демон!

— Вы опять это слово произносите. Это Мозг Замка.

Братило вспомнил сказку про Косту, который искал То Чего на Свете Нет. Колдовством попал на остров среди океяна. И тамо вырос стол из-под земли, и угощала Косту скатерть-самобранка. И голос был невесть откуда.

— Боярин, у голоса нету тела?

— Можно сказать и так.

— Я-я… знаю, кто он. То Чего на Свете Нет!

— Почему меня нет? — послышался безразличный голос. — Я есть.

— Мой подопечный пережил и переживает много потрясений, уважаемый Мозг. Вы же понимаете.

— Понимаю.

— Он… разозлился, б-боярин, — шепотом проговорил Братило. — Меня теперича…

— Мозг лишен обычных человеческих чувств. Он не злится и не обижается. Вам не надо бояться. И вам не стоит так тихо говорить. Мозг всё равно слышит.

— Боярин…

— Не стоит называть меня боярином, г-н Братило. Хоть я и был в этом мире сыном барона. В этом мире меня зовут Экхард фон Энс.

Братило лишь головой мотнул. Господином его прежде не звали. А ентот боярчонок чего-то не хочет, чтоб его боярином звали. Пора привыкать к чудесам.

— Господин, почему ты мне «вы» говоришь? Будто меня несколько.

— Это такая форма вежливого обращения. Ах, да. В вашем языке же такой формы нет. А Мозг неживой, — усмехнулся фон Энс.

— Не живой?! Боги!

— Вспомните, г-н Братило, что вы такое придумали? За что вас отправили на костер?

— М-машина… Мозг — машина…

— Вы правильно поняли. Сейчас вам невозможно всё объяснить. Вы всё поймете, когда пройдете Посвящение.

— П-посвящение?

— Да. А сейчас ничего не спрашивайте. Ешьте. Вы многое пережили. Но я тоже многое пережил и в прежнем и в этом мире. Меня, как и вас, спасли от костра. Как-нибудь поговорим об этом.

— В прежнем мире?! Мир ведь един. Жрецы учат…

— Вы всё еще верите жрецам? После того, что они с вами сделали? Впрочем, сейчас не стоит говорить об этом. Нет демонов и нет чудес. Ешьте.

— Ты також был на костре?

— Об этом мы еще поговорим.

* * *

Князь Ратибор после утренних молитв с верховной и утренней трапезы явился в светлицу княгини Мары Твердиславны. Мара выставила из светлицы боярынь, даже сестрицу Снежену, любимицу Забаву, племянницу матушки Мамелфы боярышню Олену, что такие истории сочиняла. Три последние подчинились, недовольно поглядывая на княгиню и вздыхая.

— Сядь, сын мой, — она указала ему на резной «табурет» около своего кресла.

Ратибор сел. Он был бледен. На Мару глянули синие глаза, у ее покойного мужа князя Ратмира такие же были. Она понимала: сын страдает, что ему пришлось осудить на казнь невинного человека. Да еще и на такую мучительную казнь. Ратибор ведь слишком совестливый, как и его отец.

— Матушка, кузнец…

— Уж не испужался ль ты его проклятия, сын мой? Ты — князь, потомок богов, тебе не страшно то проклятие. Верховная верно сказывала.

— Матушка, кузнец ведь был не повинен…

— Ты ведь знаешь, сын мой: власть — не одна токмо сласть. Может среди бояр да в народе и по-иному мыслят. Но ты знаешь. А с верховной да с жрецами тебе неча покамест свариться. Главное — спокойствие в державе. Сам знаешь.

— Покамест… — князь быстро глянул на матушку.

— Покамест, — улыбнулась Мара.

Кузнец сейчас в Замке. Медпомощь ему уже оказали, всё с ним будет в порядке. Но Ратибор ведь этого не знает. Мара налила сыну кваску в серебряную чашу, тот отпил, поставил чашу на столик.

— Ты ж хотел, сын мой, в дальнюю вотчину свою съездить. Поохотиться.

— Да, пожалуй, — он встал и поцеловал руку Маре. — Благодарю, матушка.

— Не за что, сын мой, — Мара погладила сына по светлым, как у покойного Ратмира волосам.

Когда сын удалился, Мара встала и прошлась по своей светлице. Ратибору надо развеяться, отвлечься от мрачных мыслей. Пусть съездит, поохотится. Про боярыню Богдану она не стала с ним говорить. Зачем всякие попреки, ссоры? Они только порождают взаимные обиды. А бойкую вдовушку следует убрать от сына подальше. Она этим займется. Тут в светлицу княгини с шумом заявилась ее мать боярыня Мамелфа Путятишна, старшая боярыня княжеского двора.

— Марушка! И куды ты токмо глядишь?! Долго ль будет сие непотребство деется?! Срамота да стыдоба!

— Ты про что, матушка?

— Сама знаешь. Та бесстыжая боярыня Богдана. Ух, вдовица! Бить ее некому. Она и енту ночь у Ратибора ночевала. У него ж невеста есть! Прынцесса заморская. Марушка, ну куды ты глядишь?!

Да уж, Богдана. Эта бойкая вдовушка прославилась на весь град стольный своими похождениями. Ей годились для утех всякие: и бояре, и дружинники и даже холопы. А с недавних пор вдовица и к Ратибору в опочивальню стала захаживать. Такие блюстительницы нравственности как верховная жрица Никла (тогда еще живая) и нынешняя Доброгнева, а также матушка Мамелфа Путятишна убеждали княгиню взяться покруче за «енту распутницу». А Маре долгое время было плевать на развлечения веселой вдовушки. И вот однажды она (Мара) застала Богдану с Мечиславом. В добросной избе тайной стражи. Допрашивал он ее. Сказать, что Мара разозлилась, значит, ничего не сказать. Они с Мечиславом тогда так переругались! Хорошо, что Мечислав быстро потерял интерес к этой шлюхе. А теперь эта потаскушка и за сына взялась. Мара мотнула головой: решила же убрать бойкую вдовушку подальше от сына, так уберет.

— Угомонись, матушка.

— Марушка, да как ты…

— Угомонись, матушка. Боярыню Богдану мы со двора прогоним. Она и впрямь токмо двор княжеский позорит.

— Я ж тебе давно сказывала, Марушка, гони сию шалаву в шею да поганой метлой. Она ж тебе почти ровесница. Она ж Ратибору в матери годится. Гнать таких надобно!

— Завтра ж ее и выгоним.

— Так скоро… — даже не поверила Мамелфа Путятишна.

— А чего ждать?

— Ты права, Марушка, нечего.

 

На другой день, после отъезда сына, княгиня Мара Твердиславна велела позвать в свою светлицу боярыню Богдану. На этот раз Мара не выставляла вон ни Снежену, ни Забаву, ни Олену, ни других боярынь и боярышень. Да и матушка Мамелфа Путятишна присутствовала. Вдова боярыня Богдана Кривославна вошла, поклонилась княгине.

— Ты хорошо, иной раз даже слишком хорошо служила при дворе княжеском, Богдана Кривославна, — заговорила Мара.

— Ужо вовсю стараюсь, матушка княгиня, — улыбнулась Богдана и снова поклонилась княгине.

— Ужо ты так старалась, боярыня, — продолжала Мара, что свое хозяйство вдовье запустила. Ай-ай! Негоже то.

— Княгиня… — улыбка сползла с губ Богданы.

— Не перебивай. Так вот. За службу при дворе княжеском тебя наградят. И ты вернешься в вотчину свекра своего. Станешь помогать свекрухе да невестке своим. Ибо негоже знатной жене аль вдове запускать хозяйство.

— Княгиня! Не прогоняй! — кинулась вдова в ноги Маре. — Чем не угодила?! Да за что ж?!

— Ты знаешь, за что, — тихо ответила Мара. — Ступай.

Вдова Богдана голосила, умоляла не прогонять ее со двора. Мара позвала стражников, боярыню выставили вон.

— В вотчине у свекра ейного и без распутницы ентой хозяйство справно, — усмехнулась Мамелфа Путятишна. — Тамо свекруха на хозяйстве. Вот свекруха со свекром ей тамо спуску не дадут. Не дадут ей распутничать да безобразничать.

— Забудем про нее, матушка — отозвалась Мара.

— Я ж тебе, Марушка, дщерь моя, сколько разов говорила гнать шалаву енту со двора княжеского в три шеи да поганой метлой, — не унималась Мамелфа Путятишна.

— Забудем про нее, — повторила Мара. — Будто ее и не было.

Боярыня Мамелфа Путятишна замолчала от взгляда дочки-княгини.

А боярыню Богдану в тот же день отправили в вотчину свекра. Она сопротивлялась дворцовым стражникам, брыкалась, кусалась, грозила боярину Мечиславу пожаловаться да князю, как он вернется. Да всё без толку. Ей совсем не хотелось на хозяйство, в деревню, где сварливые свекор со свекрухой, да еще брат мужа покойного с женкой и целым выводком противных мужниных племянников и племянниц. Совсем не то, что при дворе княжеском. Своих детей у нее не было. Богини Лада и Макошь смиловались, не послали.

Треск в кустах, две вороны взлетели, возмущенно каркая, с синей ветки большой висты. Из зарослей выскочила девушка и со всех ног помчалась через поляну, задрав подол, только босые грязные пятки сверкали. Билась о спину растрепанная коса из русых волос. В голубых глазах беглянки застыл ужас, по щекам пробежали слезы. На поляну выехали пять всадников, один из них богато одет, с ними большущий пес. Девушка вскрикнула и кинулась еще быстрей. Мужчины загоготали.

…Она погнала, не разбирая дороги. Кабы не ихний пес проклятущий, скрылась б в лесу. Она ж ентот лес с малолетства знает. А пес вынюхает. Спаси, пресветлая Лада! Надо же, она, Мирка напоролась на боярского сынка Ждана с его холопами. Что ж теперича будет? Неужто сволочной сынок боярский на кол посадит? Как обещал. Он выполняет такие обещания. Вон подружку Квитку ж посадили по его приказу. Как несчастная кричала! Еще и всю деревню согнали, глядеть на то заставили. Девушка утерла рукавом рубахи слезы и побежала дальше. Силы покидали ее, но надо. Может, тварюки енти отстанут! Она пыталась молиться богине.

Мирка продиралась сквозь заросли, весь ее сарафан и рубаха стали в колючках, но она не замечала того. Вроде, неслышно погони. Девушка зашагала, тяжело дыша. Мысленно поблагодарила пресветлую Ладу.

…Покойный батя Мирки сказывал, жили у них, в Валуево не так уж плохо. Старый боярин Любомысл семь шкур с народу не драл. И управители не лютовали. Пока проклятый боярский сынок Ждан на головы ихние селянские не свалился. Видать, за что-то их покарали боги. Сынок боярский. Его батя с матушкой уж давно померли. Старому боярину Любомыслу Ждан внуком приходится. Тот Ждан еще отроком служил при дворе княжеском. Да юный князь Ратибор за что-то прогнал его со службы годков десять назад. Уж в Валуево не знали за что. Вернулся юный боярин Ждан в вотчину к деду. И житья не стало от того Ждана в Валуево да в других деревнях боярской вотчины.

Поначалу было не так страшно. Ну, девок дворовых внучек боярский с холопами перепортили. Так они на то и девки дворовые. Ну, боярчонок зверюшек всяких, щенков да котят мучил да убивал. Да вот боярчонок стал девок не просто насильничать, еще и всячески над ними измываться. А дальше — еще похлеще. Ждан со своими холопами и мальчишек стали хватать. Не было такого сраму прежде! И старики в Валуево не припоминали. Слухи прокатились по всей вотчине и до вотчин других бояр дошли. Со Жданом и его дедом иные знатные люди перестали водиться. Да селянам от того легче не стало. А уж бедным девкам и парням. Вон Светку соседскую недавно сволочной Ждан с холопами в бане снасильничали. Так она опосля того повесилась. Опозоренные боярчонком девки и парни вешались, топились, в пропасть кидались.

Ежели кто из родичей опозоренных ходил жаловаться старому боярину, так того жалобщика в поруб сажали, пороли до смерти, а то и боярчонок над жалобщиками измывался, казни им придумывал. Уж давным-давно никто на боярский двор жаловаться не ходит. Старый боярин во внуке души не чает, всё ему позволяет, зовет его сиротинушкой. Парни из Валуева когда-то хотели поймать сиротинушку Ждана, от души проучить. Да старики им сказывали, что может со всей деревней статься.

А сиротинушка совсем обнаглел от безнаказанности, стал ездить по деревням со своими холопами-охранниками, высматривать и увозить девок и парней. Возвращались не все. Иных на боярском дворе замучивали. А тем, которые вернулись опозоренными, житья не было. Девок в жены никто не брал. И за тех парней замуж никто не шел, пальцами в них тыкали, насмехались над ними. Многие из них с собой потом кончали.

А сиротинушка новые забавы выдумывал. Обмазывали его холопы девкам и парням зады медом или патокой и заставляли бегать между ульями, пчелы несчастных кусали, а он с холопами веселился, глядя на их мучения. Приказывал ловить жрецов из святилища да заставлять их с девками и парнями безобразничать. А сам смотрел, пил и хохотал. Да холопы-охранники хохотали и пили. Жрецы грозили ему карами богов да Первозданных Стихий. А поганый Ждан токмо плевался да хохотал. И богов пресветлых не боится, видать, сволочь проклятая!

Кажись, те жрецы кому-то жаловались, приезжал какой-то жрец со свитой из града стольного. Да так и уехал. А боярчонок по-прежнему безобразничает. А жрецов по его приказу еще и выпороли. В деревне сплетничали, что старый боярин большущие взятки надавал тому жрецу и свиту его не позабыл.

…Ужо и так у Мирки жизнь была не мед. Матушка давно померла, батя мачеху-поганку привел, вдовицу с детишками. Правда, пока жив был, защищал Мирку от мачехи. Вожжами мачеху учил, ежели она Мирку била. Да вот и батя помер запрошлым летом. Мачеха стала совсем заедать, бить, работы по хозяйству хватало, братцы да сестрицы от мачехи противные.

Сегодня паскудная мачеха орала с утра пораньше. Мирка взяла лукошко да пошла за малиною. Парни на нее, Мирку заглядываются, вот зашлют сватов, пойдет замуж, избавится от мачехи. Да свекруха может оказаться не лучше мачехи. Так себе мыслила, наполняла лукошко ягодами, по сторонам не глядела. И напоролась на боярчонка проклятого.

— Господин, вон кака девка, — Мирка оглянулась на чей-то голос.

— Девка? Где?

— Да вон же, вон…

И увидела пятерых всадников, одного богато одетого. Она со страхом узнала боярского сынка-охальника, видела его не раз, и из окошка чердака, когда он со своими холопами по деревни проезжал, а она, сестрицы и братцы от него на чердаке прятались, как велела им мачеха. И на площади, куды всю деревню сгоняли на казни глядеть, что молодой боярин придумывал. И чего ему, сволочи здесь, в лесу занадобилось?!

— Поди сюды, девка, — велел Ждан.

Лукошко выскользнуло у Мирки из рук. Она подошла и поклонилась, руки у нее тряслись.

— Кака красотка, — ухмыльнулся один из холопов.

— Слышь, девка, — приказал Ждан. — Скидай одежку да становись на четвереньки. А то на кол посадим!

Мирку передернуло, как драпанула от них, как помчалась. Она услышала злобную брань боярского сынка. Они, тварюки, и гоняли ее по лесу. И вот она забрела сюды. Змиев Зев. Скала над глубокой пропастью. В енту пропасть кидались опозоренные Жданом девки и парни. Пресветлая Лада! Спаси от такой судьбы.

Затрещали кусты, выскочил лохматый пес, вовсю загавкал. За ним холопы, следом встрепанный боярский внучек. Все пятеро спешились, сволочи. Ждан споткнулся об корягу, грохнулся, один из холопов помог ему встать.

— У, шалава! На кол посадим! Еще бегать за тобой! — заорал боярский внучек.

Мирка отступила. Лучше в пропасть, чем позор. Пропасть сзади, она не оборачивалась, лучше не глядеть. Еще духу не хватит. Пресветлая Лада! И тут…

Тут невесть откуда взялись еще всадники, загавкали еще собаки. Сволочной Ждан обернулся, его аж передернуло. Подошел ближе к одному из всадников и поклонился. А его холопы в ноги бухнулись. И Мирка приблизилась к всадникам и рухнула в ноги. Ее всю трясло.

— Что сталось? — спросил тот всадник, кому Ждан поклонился.

Мирка подняла на него глаза. Синеглазый, светловолосый, богато одетый красавец.

* * *

В дальней вотчине княжеской стался переполох. Как же, сам князь Ратибор Ратмирыч пожаловал. В последний раз он был в ихнем захолустье девять годков назад, еще мальцом с матушкой княгиней Марой Твердиславной. Вестимо, князя мальцом вслух не называли.

Ратибор скакал на вороном коне, с ним его дядька Стреш, небольшая свита и телохранители. Пред воротами усадьбы Ратибор спешился, спешились сопровождающие. На дворе собрались все, работой не занятые. Занятые работали. И со двора княжеского иных слуг на поле послали. Первыми приветствовали князя управитель и ключник, за ними и остальные, в ноги князю кланялись.

— Здрав будь, княже! — снова склонился управитель. — Долгие тебе лета!

— И ты здрав будь, — ответил Ратибор. — Как вы тут поживаете?

— Всё добро, хвала богам.

Для Ратибора началась привольная жизнь с охотами, скачками, пирами, на которые были званы знатные люди. Местные знатные, правда еще и жаловались князю друг на дружку. Он разбирал их споры да раздоры, как делал то в стольном граде. Князь верховный судия. Так шли дни, Ратибору и возвращаться в град стольный не хотелось, хоть жалобщики и портили ему отдых. Но придется. Матушка уж гонца с грамотой прислала.

Сегодня охота не задалась, но это не огорчило Ратибора, Стреша и сыновей боярских из свиты князя. Ведь не за добычей ж ехали, так позабавиться. Скакали по лесу.

— Куда нас занесло? — спросил Ратибор.

— Здесь, кажись, начинаются угодья боярина Любомысла, княже, — ответил дядька Стреш. — Помнишь его внука Ждана?

— Да ну того внука, — поморщился Ратибор. Ему неприятно было вспоминать того Ждана, которого он давным-давно прогнал со службы при дворе княжеском.

— А тут, княже, недалече скала Змиев Зев да пропасть, — сказал боярский сын Зимобор. — Красотище.

— Ну, поглядим, — отозвался Ратибор.

Поскакали. Вскоре Ратибор увидел у пропасти дрожащую девушку, всклокоченного молодого боярина аль сынка боярского, еще четверых, видать его холопов. Пес еще неподалеку бегал да гавкал. Собаки князя стали зло гавкать на чужака.

Боярский сынок оглянулся на шум, вздрогнул, подошел к князю и поклонился. Его холопы в ноги кинулись. И девушка подошла ближе, в ноги кинулась. Ратибор не сразу узнал Ждана. Десять с лишним лет назад его со службы выгнал. Потолстел он, рожа желтая, мешки под глазами, выпивоха, сразу видать.

— Что сталось? — спросил князь.

— Княже, не гневайся, — проблеял Ждан. — Всё хвала богам…

— Что сталось? — повторил князь.

— Да я с девкой забавлялся…

— Князь, от него в деревне нашей житья нету! — заговорила девушка, не вставая с колен.

— Паскудная девка! — вызверился Ждан.

— Замолчь! Пусть она скажет, — велел Ратибор.

— Он стольких девок и даже… парней опозорил, — зарыдала девушка. — Многие опозоренные… в енту пропасть кидались. А ежели… кто из родичей жаловался, до смерти пороли… даже жрецов он… позорил…

— Да не верь, княже! — зашипел Ждан. — Чокнутая девка…

— Замолчь! Пускай она скажет.

— Да он… не токмо насильничает, еще мучает… всякими муками, — не унималась девушка. — Он… всякие казни придумывает, всю деревню сгоняют… смотреть…

— Тварюка! Шалава! — взвизгнул Ждан.

— Замолчь! — выразительно глянул на него Ратибор.

— Княже, спаси нас!

Ратибор поверил селянке. Он помнил, как Ждан мучил зверюшек: щенят, котят. Юный князь несколько раз заставал боярского сынка за такими занятиями. Выговаривал ему, один раз велел его выпороть, другой раз собственноручно отколошматил Ждана деревянным мечом, что под рукой оказался. Да всё без толку. Вот и прогнал Ждана со службы. Ратибор в малолетстве жалел даже птенцов, из гнезда выпавших. Был у него песик Черныш, еще матушкин, да пропал, так и не нашли. А ентот Ждан паскудный такое вытворял. Ратибор еще припомнил, что не так давно жрецы из ентого захолустья в стольный град приезжали, жаловались на боярского сынка. Верховная посылала разобраться своего приближенного жреца Упыря Лихого. Упырь потом сказывал, что не было никаких непотребств, те жрецы приврали. Видать, старый боярин дал тому Упырю взятку. Пускай мать Доброгнева карает своего ближнего жреца. Ни Ратибор, ни княгиня-матушка вмешиваться не станут. Матушка мудра. Понятно: в вотчине дедовой скотина Ждан совсем обнаглел от безделья и безнаказанности. Перешел со зверюшек на людей. Пусть ответит по закону да по Правде.

— Ждан, ты едешь со мной, — приказал князь. — С тобой разберутся по закону да по Правде.

— Княже, я ни в чем не повинен… а-а-а…

— Ежели ты ни в чем не повинен, тебе бояться неча. Возьмите его! — велел он свитским.

Ждана подвели к его коню, велели сесть, он не сопротивлялся, крикнул своим холопам, чтоб домой возвращались да деду всё сказали.

— Княже, а я?! — вскрикнула селянка. — Мне теперича домой возвращаться — смерть. Ежели узнает старый боярин, чего я тебе сказывала…

— Заберем ее с собой, — распорядился молодой князь.

Возвращались в усадьбу. Ждан ехал на своем коне. Селянку один из телохранителей посадил позади себя на круп своей лошади. До усадьбы не доехали, на дороге показалась какая-то толпа.

— Сам князь! — крикнул кто-то из той толпы.

Толпа повалилась на колени. Князь со свитой остановились. Ратибор велел Зимобору узнать, что там еще сталось. Вернувшись, Зимобор доложил, что селяне пришли жаловаться на боярского сына Ждана.

— Вот на ентого, — хмыкнул Ратибор. — Ждан, следуй за мной.

— По-о-ощади, князь!

— Следуй за мной.

Ратибор подъехал ближе к стоящим на коленях. За ним Ждан, Стреш и несколько телохранителей.

— Встаньте, — велел Ратибор толпе.

Люди встали с колен и увидели Ждана. И что тут началось!

— Вот он проклятый! — послышались крики.

— Охальник! Убивец!

— Чтоб тебе на костре сгореть! Да чтоб тебя на кол посадили!

Ждану еще много чего желали. В том числе таких мучительных казней, какие он своим жертвам придумывал. Если б не князь со свитой и охраной, Ждана бы наверняка разорвали на части. Ратибор поднял руку, требуя тишины. Толпа смолкла.

— Люди добрые, боярский сын Ждан пред вами, — сказал Ратибор.

— Дай его нам, княже! — послышались крики.

— А вы, люди, самосуд над ним учините? — спросил Ратибор. — Нет. Он получит по закону да по Правде.

— Князь! Защитник наш! — приветствовала Ратибора толпа.

— Верховный судия наш!

— А теперича дайте нам проехать, люди добрые, — сказал князь. — С боярским сыном Жданом разберемся. Ежели он виновен, его накажут по закону да по Правде.

Им дали дорогу, вслед князю долго раздавались приветственные клики.

* * *

Ратибор уж собирался спать. Завтра он возвращается в град стольный Дербянск. Вдруг послышался какой-то шум. Молодой князь схватил свой кинжал. Навряд здесь окажутся какие-нибудь злодеи-заговорщики. Но всяко бывает, как говорит боярин Мечислав. Ратибор вышел в сени. Увидел двух своих стражников и ту селянку, что он спас от паскудного Ждана. Один стражник ее за косу схватил.

— И что сталось?

— Прости, княже, — стражник отпустил девку.

— Ты чего девку хватал?

— Не пущали мы ее. Она хотела к тебе, княже, вломиться. Наглая девка! Да где то видано, где то слыхано, чтоб простая девка…

— Замолчь! — махнул рукой Ратибор.

— Княже… — девушка рухнула на колени.

— Встань, — Ратибор подал ей знак следовать за ним.

Они прошли в опочивальню. Девушка попыталась опять на колени кинуться.

— Не надо, — остановил жестом ее Ратибор. — Чего тебе?

— Ой!

— Ты чего? — он глянул на свой кинжал, что в руке.

— Пустое, не бойся, — швырнул кинжал подальше. — Так чего тебе?

— Я… я поблагодарить тебя пришла, княже. Кабы не ты…

— Пустое, — махнул рукой Ратибор. — Тебя мои стражники не обижали?

— Неет…

— Тебя здесь устроили?

— Да, княже. Я тута, в усадьбе твоей уж два денечка на поварне горшки мыла да чистила.

— И что, та работа тебе не по нраву?

— Что ты, княже…

— На поварне и останешься.

— Как прикажешь, княже… — тяжко вздохнула селянка.

Ратибор смотрел на нее. А ведь красивая, русоволосая, глаза голубые. В баньке, видать, отмылась да приодели ее. В его усадьбах оборванцев да оборванок нету.

— Тебя как звать?

— Мирка…

— А еще?

— А еще Мирославой кличут, князь… — она подошла к нему совсем близко, опустила голову.

Он поднял ей голову, взяв двумя пальцами за подбородок, и посмотрел в глаза. Его губы впились в ее губы. Его руки сами обняли ее, а она, оторвавшись от его губ, тут же спрятала лицо на его груди, подавила вздох аль всхлип. Прижалась сильней.

Утром Стреш вошел к Ратибору в опочивальню с докладом. Мирослава при появлении княжеского дядьки испуганно отвернулась к стене, закрылась по самые глаза покрывалом. Стреш быстро глянул в ее сторону, ничего не сказав своему воспитаннику.

— Чего тебе? — спросил Ратибор.

— Уж сборы закончены, княже, — ответил Стреш. — Мы сегодня ж едем.

— Ага. Что-то еще?

— К тебе опять боярин Любомысл. Примешь его?

— А он опять будет просить за Ждана? — Ратибор потянулся и зевнул. — Не приму. Наслушался я его воплей.

— Верно. Он бы опять за внука своего паскудного просил. Ты прав. Неча его принимать.

— У тебя всё?

— Всё. Пойду, княже.

— Стреш, что заладил «княже», да «княже»?

— Да ладно, Ратибор. Пойду. Ты уж собирайся, — Стреш хитро покосился на своего воспитанника. — Скажу, чтоб тебе сюды завтрак подали. Ты ж не выйдешь в трапезную?

— Нет, не выйду, дядька.

Когда Стреш вышел, Мирослава повернулась к Ратибору, придвинулась к нему.

— Княже, а… я?

— Ты со мной поедешь.

— Княже… — обняла его за шею.

— Нам надобно собираться. Перекусим…

Уехали в тот день. Ждана взяли с собой. Его будут судить в стольном граде. И Мирославу Ратибор прихватил. Она не осталась в усадьбе мыть горшки на поварне.

Княгиня Мара Твердиславна в сопровождении двух ближних боярынь: сестры Снежены, любимицы Забавы и стражников поднялась по деревянным скрипучим ступенькам на стену.

— Госпожа, — начала было Забава.

— Замолчь! — отозвалась Мара.

Маре сейчас не хотелось болтать. Почему-то нахлынули воспоминания. В последнее время она редко вспоминала свой прежний мир.

Прежний мир… Она жила на Земле в конце двадцатого — начале двадцать первого века. В прежнем мире ее звали Катей Полежаевой, она работала в архиве. Однажды поднялась этажом выше в квартиру дяди Саши, своего соседа-пьяницы, бывшего археолога, чтоб занести ему пачку сигарет по старой дружбе. Когда-то, в молодости этот сосед, еще не пьяница и не бывший археолог участвовал в качестве младшего научного сотрудника в советской археологической экспедиции в Ираке. Экспедиция прервалась из-за Ирано-Иракской войны. А много лет спустя пьяный дядя Саша рассказал Кате, как встретил там инопланетных пришельцев и получил от них некий обруч. Пришельцы считали земную цивилизацию отсталой и примитивной, потому не шли на контакт, только наблюдали. Катя, естественно, такому не поверила, посчитала, что у соседа крыша поехала от пьянок.

А когда она зашла в квартиру соседа, он был мертв (скорей всего). Был ли он убит? А если его убили, так кто? Почему? Этого она и теперь не знает. А тогда вдруг непонятно отчего возникло сияние, и на старом поломанном кресле появился обруч. Она не знала и сейчас время от времени спрашивает себя, зачем взяла этот обруч и надела на свою голову?

Потом была темнота, она очнулась в чужом мире, да еще и в чужом теле. В теле юной боярышни Мары, дочки воеводы маленького городка Тишвина в Славинском княжестве, на материке Алдан. И ничего, приспособилась к жизни в этом странном, чужом для нее мире. Кроме своей памяти была и память той боярышни. Здесь было похоже на древнюю Русь, язык напоминал русский, религия — языческая, боги уж слишком похожи на пантеон древних славянских богов.

С самого начала ее ненавязчиво «опекали» два агента влияния одной высокоразвитой цивилизации на этой планете, где люди на средневековом и на первобытном уровне развития. Агенты здесь звались Мечислав и Сыч. К делу ее пристроили. Мара (Катя) до сих пор не знает их настоящих имен. Она уж больше двадцати лет в этом мире. И за это время с ней столько всего произошло. Она участвовала (пусть на второстепенных ролях) в перевороте, в результате которого свергли правителя-тирана Славинского княжества князя Лютомира, а на престол возвели его благородного брата князя Ратмира. Мечислав и Сыч устроили Ратмиру побег из узилища, куда его братец посадил. Ну, и Мара (Катя) в этом участвовала. Потом она и Ратмир прятались в лесной хижине у Сыча, который лечил князя после заточения. Подземелья, цепи и плетка, как известно, здоровья не прибавляют. Наоборот. Дальше Ратмира возвели на престол, а Лютомира без лишнего шума убрали те же Мечислав с Сычом. Ну, и Мара им помогла. Она стала женой Ратмира. Мечислав и Сыч часто использовали ее как марионетку, ее это очень злило. Но что она могла поделать? В своем прежнем мире она была бедна и незначительна, а в этом мире стала княгиней Славинского княжества. Ее это не слишком обрадовало. И в прежнем мире не была карьеристкой. А Ратмир любил ее. Мара так и не смогла сказать мужу правду о себе: кто она и откуда. Древний, средневековый человек бы не понял такого. Как бы он вообще такое воспринял? Мара не могла и не хотела так рисковать.

Маре еще пришлось поучаствовать в двух войнах с кочевниками сатраками и с рыцарями-огненосцами. Под их ударами с востока и с запада княжество едва не погибло. Сатраки уж осаждали столицу княжества Дербянск, на крепостные стены карабкались. Мара была среди защитников города, вот с этой стены лила на головы кочевников горячую смолу и кипяток. Билась мечом (Мечислав научил), орудовала кинжалом (муж научил). Мара с Мечиславом и Сычом еще один переворот устроили. Уж тут Мара была совсем не на второстепенных ролях. Убрали главаря кочевников (великого кагана) и его сыну помогли стать великим каганом. Кочевники убрались из княжества.

И нападение рыцарей отразили. И тут не обошлось без агентов влияния. Благодаря дипломатической миссии Мечислава рыцари остались без союзников. А Сыч во время решающей битвы устроил иллюзию: с неба говорил то огненный бог рыцарей, то Перун, громовержец и бог войны славинов. Даже Мару зрелище впечатлило. Ну, а как могли воспринять эту иллюзию (или чудо небесное) суеверные древние люди? Понятно, рыцари в панике бежали с поля боя. Проиграли, в конце концов, не только ту битву, но и целую войну.

А потом… Маре тяжело вспоминать. Погиб ее муж князь Ратмир, несчастный случай на охоте, Мара тяжело пережила его смерть. А Сыч погиб еще раньше из-за неудачного эксперимента. Может, еще какую-то иллюзию хотел устроить? Мечислав говорил, что Сыч был целителем высокого уровня даже по меркам их цивилизации, также и телепатом. То, что Сыч был телепатом, Мара и сама чувствовала, хоть у нее и нет ментальных способностей. Только он и смог бы спасти Ратмира после того случая на охоте. Но Сыч погиб раньше Ратмира. Ратмир любил ее, но и Мечислав тоже…

Ратибор, сын Мары и Ратмира, стал князем, когда ему было меньше семи лет. А она — княгиня Мара Твердиславна — регентом (здесь такого слова не знают). А боярин-воевода Мечислав Иславич — глава тайной стражи княжества. Сын уж в возраст вошел, но Мара и Мечислав и сейчас больше Ратибора правят княжеством.

Но это далеко не всё. Когда Мара в первый раз побывала с Мечиславом в космосе, она увидела на экранах… картины самой настоящей звездной войны. Покруче, чем фильмы о звездных войнах в ее прежнем мире. Мечислав ее восторгов не разделял. Его родина проиграла войну с какой-то более хищной цивилизацией. И вот агенты влияния уже не получают указаний «сверху». Фактически они правят этой планетой. Их на планете осталось несколько сот человек. И Мара теперь в их числе. Агенты называют себя Посвященными.

Кого среди них только нет! Одни в ближайшем окружении великого кагана кочевников, другие работают в графствах, маркграфствах, бургграфствах и западных королевствах Алдана, третьи среди первобытных людей материка Лоран, четвертые — на материке Эйлан. Мара и Мечислав фактически правят Славинским княжеством.

В систему их звезды двенадцать лет назад еще и звездолет землян занесло. Их экспедиция стартовала в двадцать втором веке. На Земле прошло больше полутора столетия с тех пор, как Катя (Мара) ее весьма нестандартно покинула. Посвященные договорились с землянами. И Мара была на тех переговорах. Землянам выделили безлюдный и безымянный остров с хорошим климатом в Великом океане. Там они и поселились, построили свой город Терра. Остров тоже назвали Терра. Местные жители не могут до него добраться. Мореплавание в этом мире еще плохо развито. А через пару лет после высадки землян, планету попытались захватить. Нападение отбили совместными с землянами усилиями. Мечислав и Мозг Замка потом объяснили Маре, что напали те самые враги их родины, которым их цивилизация войну проиграла. В Замке (он фактически штаб-квартира Посвященных) есть материалы и о негуманоидных цивилизациях, Мара их изучала. Вскоре после того, как всыпали агрессорам, на орбите планеты появился кораблик одной такой цивилизации разумных собакообразных (киноидов). Они в наглую, не скрываясь, отозвали своих агентов влияния с планеты. Мечислав и Мозг даже не смогли им помешать, как поняла Мара. Что ж, с проигравшими во всех мирах не церемонятся. С тех пор десять лет прошло. Планету не пытались больше захватить.

Вот только вместе в одном городе представители разных стран и народов Земли не ужились. Почти половина переселенцев во главе с Мари Кристин Кимарра и Билли Джонсоном пять лет назад отделились, построили новый город на соседнем острове. Назвали его Остров Надежды, а город Терра-2. Хорошо, хоть земляне не стали друг с дружкой воевать. На это даже у мадам Кимарра с приспешниками хватило здравого смысла.

Мара, Мечислав и другие Посвященные бывали по делам в городе землян Терра. А Мечислав и в Терре-2. Мара вспомнила Макса из Терры, как однажды их застал Мечислав. Лучше не надо вспоминать. Хорошо, что Макс и сейчас жив-здоров, сидит себе в своей обсерватории. Могло быть и хуже. Мара и Мечислав прощали друг другу измены.

…Мара тряхнула головой. Ну, хватит. Слишком много воспоминаний. Забава и Снежена молча стояли за спиной Мары. Между собой не болтали, не смели мешать размышлениям своей княгини. Сзади послышался шум, Мара обернулась. Это на каменной площадке появилась ее дочка княжна Млава с подружками — боярышней Дарёнкой, дочкой сестрицы Снежены, Светкой и Вестой — дочками Дежки. Дежка была холопкой Мары, она давным-давно освободила Дежку и выдала замуж за дворцового ключника, который сейчас главный ключник. Княжну с подружками также сопровождали стражники. Девушки поклонились княгине и боярыням.

— Ну и чего вам здесь надобно? — спросила Мара.

— Матушка, — сверкнули зеленые глаза Млавы.

— Тетушка-княгиня, — опустила глазки Дарёнка.

— Так что вы тут позабыли, девы? — улыбнулась Мара.

— Да мы, ничего, матушка, — заговорила Млава. — В тереме скучно сидеть за вышиваньями. Мы тута прогулялись по граду стольному, да на башню влезли, на град, да на Белую поглядеть, да на лес.

— Ладно, коли влезли, так не гнать же мне вас, — отозвалась Мара.

Млава встала рядом с Марой, Дарёнка — рядом с Снеженой, Светка и Веста — у них за спинами, рядом с Забавой. От торопливых движений зеленый шелковый плат Млавы упал на плечи, за спиной висела толстая коса из золотистых волос. Мара с дочкой глядели на городской вал, на дорогу к Главным воротам, что выходила из лесу. День удивительно теплый, погожий, началась осень. Ветерок слегка трепал шелковые одежды женщин и девушек, позвякивали их золотые украшенья.

— Матушка, — заговорила Млава. — Вот братец Ратибор обещал взять меня с собой на охоту. Так в тереме скучно сидеть. Хорошо, что он из той вотчины уж вернулся.

— Ты из-за охоты обрадовалась его возвращению? — усмехнулась Мара.

— Ну, не токмо из-за охоты, матушка. А меня простые люди на улицах града нашего приветствовали, самые смелые со мной заговаривали, я им отвечала.

— Люди чтят семью княжескую, дщерь моя. И ты будь приветлива с ними.

— Да я ж приветлива…

Постояли некоторое время молча. А куда это теперь так мечтательно смотрит Млава? Мара проследила за ее взглядом. У въезда в воротную башню сидел на рыжем жеребце молодой боярин Горазд. Покрикивал на стражников. То ли распекал их, то ли чего-то им приказывал. Не слышно отсюда. Ну, да. Он ведь начальник дворцовой стражи. Этот байстрюк! Вот на кого дочка уставилась. Мара осталась внешне невозмутима.

— Млава, возвращайся с подружками в терем, — велела княгиня.

— Ты чего, матушка? — удивилась Млава. — Чего серчаешь?

— Я не серчаю. Делай, что тебе велено. Снежена, ступай с девами в терем.

— Да, сестрица, — поклонилась Снежена.

Млава неохотно подчинилась, бросала на мать недовольные взгляды. Млава с подружками и Снежена удалились в сопровождении стражников. На площадке рядом с княгиней осталась одна Забава. На почтительном расстоянии стражники. Мара заметила, что и Забава на того Горазда поглядывает. Забавушка вздохнула. Мара и раньше замечала ее вздохи по Горазду. Вот уж! Ну да, Забава же в юности была фавориткой князя Лютомира, настоящего папаши Горазда.

— Он ведь похож на отца своего, — усмехнулась Мара.

— То ты про что, госпожа? — изумилась Забава.

— Не про что, а про кого. Про боярина Горазда. В тереме сплетничают, кто его истинный отец.

— А то правда, госпожа?

— А я почем знаю? Похож, однако.

— Похож.

— Он тебе в сыновья годится. Да то не суть важно. Коль хочешь — займись им.

— Ахти, госпожа…

— Да ладно тебе.

Забавушка удивленно глянула на свою княгиню. Краснеть она отучилась еще в юности. А Мара подумала, пускай в тереме сплетничают про того Горазда и Забаву. Может, это отворотит от него дочку.

* * *

Мирослава отбросила свое вышивание, работа не ладилась. Она теперича живет в стольном граде, в тереме княжеском у нее свой покой. Прежде и мечтать о таком не смела. Она ж простая селянка. Как в сказке. Ратибор, ее князь спас ее от внучка боярского, паскудного Ждана. Ждан сейчас сидит в узилище. Так ему и надо, змию подколодному! А она с Ратибором.

Мирослава была как в тумане, когда пыталась пробраться к князю, тамо в его усадьбе. Стражники ее ругали и гнали, ее могли за такое выпороть и выгнать обратно в деревню к злой мачехе. А старый боярин люто бы отмстил за внука своего Ждана. Но в сени вышел сам Ратибор и велел ей за ним следовать. Ей стало так страшно! Но токмо до тех пор, пока князь не взял ее за подбородок и не поднял голову, чтоб глянуть в глаза. А потом… она со стыдом и сладостным восторгом вспоминала их первую ночь. Князь еще и с собой ее взял в град стольный. Она и просить его о таком не смела.

Не всё, правда, как в сказке. Они обнимаются по ночам, просыпаются в объятьях друг друга, но почти не видятся днем, ее князь словно избегает ее. На рассвете она тихонько проскальзывает в свой покой из опочивальни князя, замечает насмешливые и злые взгляды стражников и слуг. Поначалу над ней насмехались и издевались все енти боярыни да боярышни. И княжна Млава, сестра ее Ратибора так поглядывала да губы кривила. И старая боярыня, бабушка Ратибора так на нее, Мирку, орала. Однако травить быстро прекратили, теперича лишь сторонятся. А ей плевать. Ничего уж не страшится и не думает, что будет дальше. Она каждый день благодарит пресветлую Ладу за то, что богиня ей такую любовь послала. То чудо. Всё, что она выстрадала да вытерпела, всё, что еще выстрадает да вытерпит — слишком малая цена за то чудо.

Отворилась дверь и вошла… сама княгиня. Мирослава вскочила, бросила на лавку свое вышивание, хотела в ноги кинуться.

— Не надо, — жестом остановила ее княгиня. — Сядь.

— Г-госпожа… при тебе… сидеть?

— Да сядь же!

…Мара не любила это ползанье на коленях. Хотя тут же средневековье. Вроде, привыкла уже за столько лет. Она сама не знала, зачем зашла к новой возлюбленной сына. Села на резной «табурет». Мирослава опустилась на лавку. Тут вошла прислужница, подала морс, пряники и напиток из трав.

— Пей, — велела княгиня.

Мирослава отпила несколько глотков травяного настоя, он ведь такой горький, запила морсом, руки у нее тряслись, ну хоть не пролила. Мара посмотрела на нее: и впрямь красива, и приодели ее, в шелках да в золоте. Ее сын влюбился. Впервые. Она это поняла. Мара, конечно, уважала это светлое чувство. Вот только, чем это может закончиться? А ничем хорошим, как подсказывало ей чутье. Мара хоть и не телепат, но ее предчувствия частенько сбывались. И всё же… Она рада за сына. А эта девушка ей даже симпатична. Как ни странно.

— Дай-ка свое вышивание.

Мирослава протянула дрожащей рукой.

— Неплохо, — сказала княгиня про вышивку. — Может, еще кое-чему поучишься?

— Ч-чему, госпожа?

— Грамоте. Ты ж безграмотная.

— Как п-прикажет госпожа.

— Чего ты трясешься? Я что такая страшная?

— Г-госпожа…

— Ты ведаешь, что у сына моего невеста есть?

— Да-а, прынцесса заморская…

— Ладно, Мирослава. Будешь приходить в мою светлицу. Уж боярыни и боярышни тебе слова худого сказать не посмеют.

— Благодарю, госпожа…

— Допей напиток.

Мирослава взяла чашу и допила. Не посмела скривиться.

 

Мара вернулась в свою светлицу, выставила из нее всех бывших там боярынь и прислужниц. Прохаживалась взад-вперед, то ускоряя, то замедляя шаги. Сын влюбился. Ладно, она пока не будет вмешиваться, а там видно будет. Мара, разумеется, не стала ссориться с сыном из-за Мирославы. Еще и утихомирила свою матушку Мамелфу Путятишну, когда та не в меру разошлась и Ратибора поучала. Когда девушку стали травить в тереме, Мара быстро уняла всех этих знатных боярынь и боярышень. Что ж, она проявляет тактичность (здесь такого слова не знают). Сын ей за всё это благодарен.

Покойный Сыч в свое время научил Мару разбираться в местных травах. Она иногда лечит травами. И Мирославе заваривают и подают травки, от которых она не забеременеет. Она и не знает, что пьет. Вот и сегодня при Маре пила. Впрочем, эти травки безвредны. Маре ни к чему внучата-байстрята. У них в этом мире бывают весьма горькие судьбы.

А про ту дуру, боярыню Богдану Ратибор и не вспомнил, как вернулся в столицу с Мирославой. А про Забаву и Горазда уж вовсю сплетничают в тереме. Млава на него зла, уж Мара знает. Еще ни один мужчина не отказывался от Забавушки. И Горазд не отказался. Мара опустилась в резное кресло, на подушку, шитую золотом. Пока что всё неплохо.

 

Мирослава вошла в опочивальню князя, поклонившись. Ратибор кинулся к ней, подхватил на руки, покрывал ее лицо поцелуями. Глаза обоих сияли.

— Давай сядем, полакомишься… — опустил ее на пол Ратибор.

Он знал, что Мирослава — лакомка. И не слишком она лакомилась в деревне своей, у злой мачехи. Они подсели за маленький столик. На столике серебряные блюда с грушами, яблоками, варенными в меду орехами, с финиками заморскими. В кувшинах квас и вино. Ратибор налил вино в чаши. Не хотел звать слугу.

— Пей, — протянул ей чашу с заморским вином.

— От него в голове шумит, — вздохнула Мирослава. — Не привычно мне…

— Привыкнешь…

Они выпили вина, заедали сладостями и фруктами, впереди ночь. Людям, даже князьям иногда кажется, что для счастья нужно так мало.

Княжна Млава сидела вечерком в своей девичьей светелке с подружками — сестрицей Дарёнкой, Светкой и Вестой. Веста подошла к княжне, что на лавке сидела и протянула ей маленькую берестяную грамотку.

— Угадай от кого.

А тут и гадать неча. От того поганца Горазда, что спутался с Забавой, матушкиной любимицей. Не зря бабушка Мамелфа Путятишна терпеть не может енту бывшую холопку. Млава схватила грамотку, встала. Подошла к резному столику, там стоял позолоченный подсвечник, в нем горели свечи. От грамотки скоро осталась горстка пепла.

— Веста, боле так не делай, — сказала Млава.

— Зря, княжна. Он каялся. Он по тебе страдает, — тихо проговорила Веста.

— Слышать про него не хочу, — процедила княжна.

— Вам надобно встретиться, — не унималась Веста.

— Ты чего рехнулась? — ахнула княжна. — Аль он тебе заплатил?

— Ну, ты и скажешь! — обиделась Веста. — То так красиво: влюбленные встречаются тайно. Я читала один рыцарский роман в переводе. И тетка твоя боярышня Олена сочиняет…

— Да замолчь, бесстыдница! — подскочила к Весте ее старшая сестра Светка, отбросив свою прялку.

— Да вы уж совсем ополоумели! — подошла к ним Дарёнка, отложив свое вышивание. — Княгиня узнает, так мало не покажется!

— Ага, — кивнула Млава. — Матушка вас в деревню отошлет.

— А наш батя еще и выпорет меня и тебя, — добавила Светка, зло глянув на сестру. — Чего мне-то из-за тебя, Веста, безвинно страдать?

— Страдалица безвинная выискалась! — фыркнула Веста.

— Да замолчьте вы! — разозлилась княжна. — Сядьте!

Дарёнка и Светка вернулись к вышиванию и прялке. Млава уселась на лавку, Веста — рядом с ней.

— Он по тебе страдает… — тихо проговорила Веста.

— Веста, еще одно слово…

— Да уж молчу.

* * *

Устроили охоту на кабанов. Стояли ж погожие деньки, начало осени. Брат Ратибор взял Млаву на охоту, как обещал. Млава обрадовалась, хоть вставать пришлось задолго до рассвета. Горазд среди охотников. Млава делала вид, что не замечает его. Млава была в мужской одежде, в ней удобно ездить верхом. Матушка и брат позволяют ее надевать. А мать Доброгнева и бабушка Мамелфа Путятишна бают, что грех то, не подобает княжне. Ух уж верховная! Всё карами грозит. Да и бабушка бывает не лучше. Свою селянку Ратибор не взял, она ж ездить верхом не умеет. Простолюдинка.

Охотники скакали по лесу. Псы весело бежали впереди, принюхиваясь к крепким осенним запахам. Над туманной Белой-рекой забрезжил рассвет, охотники стали трубить в рога, псы с лаем кинулись выгонять кабанов из чащи. Звери дикие напрасно искали спасения в зарослях густых. Млава скакала со всеми на гнедой быстрой кобылице. Княжна вдыхала осенний воздух и запах лесной свежести. Ветер шумел в ушах, не беда, что порой к лицу прилипала паутина. Рядом мчалась раскрасневшаяся сестрица Дарёнка, тоже в мужской одежде. Она радостно улыбалась Млаве. Как хорошо! И почему матушка не любит охоту? И боярин Мечислав жаль с ними не поехал. Вечно он занят!

Псы загнали трех кабанов в глубокий овраг. Млава очутилась на краю оврага, едва сдерживая свою кобылицу. Она видела, как Ратибор и Горазд соскочили с коней, схватив копья. Копья лучше всего для кабаньей охоты. Псы в остервенении и с хриплым лаем кидались на добычу. Кабаны выставляли страшные клыки. Вот уж двум псам брюха вспороли, они выли, обливаясь кровью на траве. Ратибор убил одного кабана, другого пронзил копьем Горазд. Уж запахло кровью. Третьего, самого большущего, черного упустил Стреш. Лишь ранил его копьем, видать, не слишком. Постарел дядька брата. И Зимобор, боярский сын из свиты брата, даже не задел копьем того кабана. Оставленные без присмотра кони умчались, закусив удила. За тех коней, как потом узнала Млава, досталось от братца Горазду и Зимобору.

Тому раненому кабану удалось расшвырять собак и выскочить из оврага. А, выскочив, зверь кинулся удирать. Млава погналась за ним, позабыв, что у нее нет ни оружия, ни псов. Заряница, гнедая кобылица княжны легко мчалась за ним к дубовой роще. Кабан то скрывался в кустах, то появлялся. Однако Млава вскоре отстала от кабана, ее Заряница подустала да замедлила бег, а зверь спасал свою жизнь. Млава подгоняла кобылицу, разозлилась и не сразу услышала, что кто-то скачет за ней. А, услышав, обернулась. То был Горазд. Во время скачки Млава потеряла свою шапку, косу она сегодня не заплела и ее золотистые волосы вздымались на ветру. Она заметила взгляд всадника, полный восхищения. Зверь исчез, но Млаве уж не до него. Горазд догнал ее. Лошади их очутились рядом. Рыжий жеребец Горазда заржал и полез было к кобылице Млавы, но всадник быстро укротил его.

— Княжна, как же ты без оружия, без охраны, да без псов поскакала за зверем? Негоже то. А кабы чего с тобой сталось?

— Ты еще будешь мне указывать чего мне гоже, а чего негоже! — разозлилась Млава.

— Прости, княжна.

Млава тихо поехала по лесной тропинке среди величественных дубов, не замечая их красы. Горазд — за ней, тропинка слишком узка, рядом не поедешь. Млава не оглядывалась на него. Ей стало вдруг тоскливо. Почему-то вспомнила, что батюшка князь Ратмир погиб из-за несчастья на такой вот кабаньей охоте. Вспомнила, как отец умирал в своей опочивальне. Она была тогда так мала, но кое-что запомнила. Млава тряхнула головой, точно отгоняя те мысли.

После погони ей захотелось пить. Вскоре она с радостью заметила ручей, бежавший по белым камушкам. Среди пока зеленой травы выделялись цветы, их белые и синие головки. Млаве захотелось их нарвать. Ну, вот еще! И дубы пока зеленые, а вот на кустах листья уж пожелтели. Оба спешились. Девушка черпала воду рукой. Напилась наконец-то. А парень улегся на землю и стал пить как зверь — прямо из ручья. Встал.

— Княжна…

— Почто на меня так уставился! Милуйся со своей Забавой-шалавой!

— И такие слова княжна знает…

— Да ты…

— А Забаву я прогнал ентой ночью.

— Я не слушаю сплетни дворцовые. Почто любовное послание через подружку мою передавал? Ты долго думал?! Подружки и сестрица моя Дарёнка пострадать могут.

— Ты читала то послание?

— Неет, я его спалила, — усмехнулась Млава.

Но злость княжны быстро прошла. Вокруг умиротворяющая тишина, не слышались звуки рогов. Млава и Горазд стояли под дубом, он виновато смотрел на нее. И она на него глянула. Горазд смуглый, темноглазый, с черными вьющимися волосами, в тереме болтают, что он сын дяди, князя Лютомира, злодея-лиходея, которого покарали боги. Болтают, что Горазд похож на того злодея. Княжна мотнула головой. Что ей до сплетен дворцовых. Уловив легкий шум, она вздрогнула.

— То белка… — улыбнулся Горазд.

Млава подняла голову. И впрямь на ветке белка грызла орех. Совсем не боялась людей.

— Ты, правда, прогнал Забаву?

— А то ж…

— А ты убил того кабана?

— А то ж…

— А ежели братец заметил, что нас нету? Нам надобно вернуться, Горазд…

Они влезли на коней, Горазд попытался было подсадить княжну, но она не позволила. Выбрались из дубравы, но за дубравой оказалась другая роща. Млава забеспокоилась, тишина уж показалась ей зловещей.

— И куда нас занесло?

— Заблудились, — усмехнулся Горазд.

Тут еще и дождь пошел! А было такое утро погожее. Загремел гром, сверкнула молния.

— Гнев Перуна, — проговорила Млава.

— Не бойся…

— А я не боюсь!

И где от дождя укрыться? Кони прибавили ходу. А там что? Чья-то убогая хатка. Горазд первый подъехал к хижине. Из хатки вышел старичок-простолюдин, босоногий, с всклокоченной седой бородой, в холщевых рубашке и штанах с заплатками. В грязной руке он держал топорик, со страхом глянул на невесть откуда взявшихся господ.

— Ты кто? Чего здесь делаешь? — повелительно спросил Горазд.

— Живу я здеся, господин. Добываю себе пропитание рубкой древ.

— «Здеся» княжеский лес. Как ты смеешь дерева рубить?!

— Я рублю лишь сухие ветки, господин. Аль древа, бурей поваленные.

— Да не обижай ты бедного человека! — вмешалась Млава. — Матушка говорит: неча бедный народ обижать.

— Твоя матушка, кто б она ни была, так же добра, как и ты, госпожа, — поклонился ей старичок.

— Нам надобно от дождя укрыться, — тряхнула головой княжна.

— Господам навряд понравится в моей хате убогой.

— Не суть важно, — отозвалась Млава.

Она слезла с коня, на сей раз позволила Горазду ей помочь. Все трое вошли в дверь. В хижине было черно от копоти. В углу очаг из грубых камней, в котле что-то варилось. Млава принюхалась: что-то грибное. В другом углу подобие ложа из веток. Еще какой-то ларь у стенки.

— У тебя тут тепло и уютно, — проговорила Млава.

— Госпожа прекрасна, — отозвался дровосек. — И в мужской одежде красива.

Млава улыбнулась старику, а Горазд на него злобно глянул.

— Ты рубишь деревья на дрова.

— Да, госпожа, ношу их в град стольный, там продаю, с того и живу. Ежели господа пожелают, я коней привяжу к дубку, да посижу с конями.

Слышался шум дождя. За окошком, затянутым бычьим пузырем, сверкнула молния.

— Перун гневается, — покачал головой старичок. — Молния — семя его.

— Дай нам поесть, — приказал Горазд.

— Ежели господа пожелают…

Старик отложил топорик, засуетился, у него нашлись деревянные миска и ложки. Млаве пришлось есть из одной миски с Гораздом грибную похлебку с клубнями и с травами. Оба проголодались. Горазд оторвался от еды, чтоб достать из-за пояса и швырнуть дровосеку золотую монету. Старик не смог ее поймать, нагнулся, кряхтя, и подобрал. Млава не знала, что бедный простолюдин столько и за год не заработал бы.

— Всё. Проваливай, старый, — процедил Горазд. — Займись нашими конями. Тебе за всё уплачено.

— Ежели господа пожелают…

— Ты еще здесь?! Проваливай!

Старик вышел под дождь, прихватив свой топорик.

— Горазд, зачем ты так с ним?

— Да ну его к лешему…

Они доели похлебку, дождь не прекращался. Млаве не хотелось думать, как разгневаются матушка и брат. А уж что придется выслушать от бабушки! И от верховной, ежели узнает. Горазд снял свой плащ, расстелил его на ложе из веток и уселся на то ложе. Млава села на ларь, подальше от него. Он на нее так смотрел. Девушка поежилась. Оба взволновано дышали. Они наедине, так быть не должно, мелькнуло в мыслях у Млавы. Она напряглась. Млаву давно уж влекло к Горазду, может, то и любовь. Так ведь она княжеская дочка и сестра князя. Ей не пристало быть чьей-нибудь наложницей. Стыд то и срам! Она ж не какая-то там Мирослава. Млава уставилась на руки Горазда. У него длинные сильные пальцы в перстнях с драгоценными камнями.

— Помнишь, на пиру давным-давно, — заговорил Горазд. — Ты подбежала ко мне, вопрошала, не стану ль я твоим женихом?

— Помню, — улыбнулась княжна. — Мне было пять лет.

— А мне девять. Я был не прочь. Но ты тогда сказала, что я мал еще.

Он резко встал, подошел к ней, Млава вскочила.

— Ты что? — ей стало страшно и сладко.

— Я уж не мал…

Он притянул ее к себе и впился в ее губы поцелуем. Она стала отвечать на его поцелуи.

— Нет, так не подобает… — попыталась отстранить его.

— Пресветлая Лада не прогневается…

Она уж не сопротивлялась, когда он подхватил ее на руки, позволила отнести себя на ложе. Богиня любви Лада точно не гневалась. Уж она воцарилась тут, в хижине. Млава вскоре позабыла про стыд. Не беда, что было малость больно. Она не вскрикнула, потому что он зажал ей рот поцелуем. У него восхитительное, сильное, смуглое тело. Руки властные и ласковые, губы такие же. Он овладел и подчинил. Он не отпустил ее и потом, держал в объятиях, словно боялся, что она исчезнет. Млава приходила в себя, ее голова покоилась на плече Горазда, волосы густой волной рассыпались по его груди, он перебирал золотистые пряди. Вдруг…

Вдруг Млава услышала, как заржал конь Горазда, потом звук рога и топот. Горазд вскочил и быстро оделся. И княжна встала, к ней вернулся стыд. Она кое-как напяливала свои одежки, не позволила Горазду ей помочь. Он стащил с того жалкого ложа свой плащ и набросил на себя.

— Я первым пойду…

И выскочил из хижины. Потом и Млава вышла, немного приведя себя в порядок. Дождь прекратился. Увидела брата Ратибора. Он скакал в сопровождении своего верного Стреша. Остановили коней около хатки. Горазд поклонился Ратибору.

— Сестра, боярин Горазд, как вы здесь оказались? — спросил князь, не слезая с коня.

— Мы заблудились, брат…

— Что ты такая простоволосая?

— Я потеряла шапку, брат…

— Одну лишь шапку аль еще что потеряла?

— Брат, я не помышляла ни о чем недобром… — проговорила Млава, покраснев.

Ратибор выразительно глянул на Горазда:

— А ты о чем помышлял?!

— Княжна погналась за кабаном, я последовал за ней. Чтоб с княжной не сталось ничего лихого. А в хижине мы укрылись от дождя, княже.

— Ты так беспокоился о сестре моей. Ладно. Поехали. Давно пора возвращаться в град стольный.

Ратибор многообещающе посмотрел на Горазда:

— С тобой еще разберемся.

Млаве стало не по себе. Когда скакали по лесу, Млава почему-то подумала, что не спросила у дровосека, как его звать. А он человек добрый.

Мара расхаживала по своей светлице. И дочка преподнесла сюрприз. Мара почему-то не ожидала от нее такого. С боярином Гораздом поговорили в ее, Мары, присутствии Ратибор и Мечислав. Последний озлобился даже больше Ратибора. Собственноручно тому Горазду морду набил, еще повалил и побил лежачего. Мог бы убить на месте, если б Мара не остановила. Конечно, этот байстрюк виноват, но всё же. А Горазд так и не сказал им, что у них с Млавой произошло в той хижине. Надо же. Берег честь ее дочери. А Мечислава она, Мара редко видела в таком состоянии. Да уж. Бывало, он пугал ее. Горазд уже не начальник дворцовой стражи, сейчас он в узилище составляет компанию тому негодяю Ждану.

Была еще отвратительная семейная разборка в покое у сына. Мечислава хоть там не было. Официально он ведь к княжеской семье не имеет отношения. Мара утихомирила матушку Мамелфу Путятишну, которая разошлась не в меру. А дальше — хуже.

— Шалава! Моя сестра, княжна — шалава! — процедил сквозь зубы Ратибор.

— А ты… у тебя ж невеста есть, а ты привез из захолустья девку… — Млава не осталась в долгу.

Ратибор закатил ей пару оплеух. Мара встала между ними. Да что вспоминать? Картинка была отвратительная. Теперь ее дети друг с дружкой не разговаривают, видеть друг дружку не хотят.

Матушка Мамелфа Путятишна хоть помалкивает, да утихомиривает всяких там слишком любопытных. Тоже о чести внучки беспокоится. А бояре шипят по углам, по граду стольному слухи ползут, что князь учинил самоуправство. Мало того, что с позором прогнал со службы боярина Горазда, так еще и непонятно за что посадил его в узилище. И за что? Неужто из-за коней, оставленных без присмотра на княжеской охоте? Так нашли ж потом тех коней, не пропали ж они. Да и Горазд не конюх. Да что там Горазд! Бояре осуждают ее сына не только из-за Горазда, но и даже из-за того подонка Ждана.

Они совещались втроем в этой ее светлице. Мара, Ратибор и Мечислав. А Мечислав предложил сделать из Ждана и Горазда заговорщиков, добавить к ним еще нескольких бояр-болтунов да и казнить. Да уж. Что-то Мечислав стал грубо работать. Топорно.

…Мара вышла из своей светлицы и направилась в покои сына. По дороге стражники вытягивались перед ней по струнке, а слуги и всякие там сенные боярыни кланялись, старались на глаза ей не попадаться. Все знали, что княгиня в гневе. Она вошла в покой сына. Ратибор сидел и смотрел на огонь.

— Матушка! — вскочил при ее появлении.

— Присядем, сын мой.

Они уселись рядом на лавку.

— Сын мой, тебе не по душе совет боярина Мечислава?

— Да, матушка.

— И ты прав.

— Горазд ведь сын князя Лютомира, родич мне.

— Сам знаешь.

— А боярин Мечислав говорил, что Горазд мне опасен. Он сам может захотеть стать князем. Попытаться согнать меня с престола.

— Так может быть, — кивнула Мара. — Но он ведь того не делал. Может и вовсе он того не сделает. Так что ты казнишь невинного за то, что он не делал?

— Нет. Я уж послал одного невинного на лютую казнь, — его передернуло. Должно быть, вспомнил тот костер. — Кузнеца…

— Нет, Ратибор, не ты его на ту казнь послал. Ты просто не смог тому помешать. Не вини себя.

— А тот кузнец нас всех проклял…

— Тебе не страшно его проклятие. Жрецы, сама верховная ж говорили…

Да жив-здоров сейчас тот кузнец! В Замке. А она не может это сказать сыну.

— Так как быть с Гораздом, сын мой? Ты покараешь его за то, что он сделал? Замараешь честь сестры своей?

— Нет. Не хочу. И что делать, матушка?

— Я — слабая женщина, вдовица. Не мне давать советы князю Славинскому.

— Матушка…

— Но коли ты, сын мой, спрашиваешь совета моего. Отошли Горазда в его вотчину.

— Но он…

— Он не станет марать честь Млавы. Или ты сомневаешься?

— Ну, быть по сему. Пусть убирается в вотчину свою.

— Прощенья у сестры не попросишь?

— Еще чего?! — вскочил с лавки Ратибор. — Да она…

— Она страдает… А любовь, каково то, ты сам знаешь ведь…

Ратибор ничего не ответил, прошелся взад-вперед.

— Ладно, потом… — тихо проговорила Мара.

Она вернулась в свою светлицу. А там уж Забава поджидала. В ноги княгине кинулась.

— Встань, — поморщилась Мара. — Энто ползанье на коленях.

— Госпожа…

— Пришла за Горазда просить? Ты ж недавно ругала да кляла его последними словами.

— Госпожа, но теперича он…

Забавушка была зла на Горазда. Несколько ночей провел с ней, а потом ее выгнал, и знать больше не хотел. Но когда его в узилище посадили, стала просить Мару за него. Ну да, Горазд ведь похож на своего истинного папашу, слишком уж он напоминал Забавушке ее бурную юность.

— Госпожа, его ведь не казнят? — допытывалась Забавушка.

— Энтого поганца Горазда? Нет. Ничего страшного с ним не станется.

— Ой, госпожа, а что ж с ним станется?

— Увидишь. Я и так тебе сказала слишком много. Гляди: не болтай лишнего. А не то…

— Да ты ж меня знаешь, госпожа. Уж я буду нема как рыба.

И впрямь будет помалкивать. Мара давно уж знает Забаву. Почти с самого своего появления в этом мире.

— Ладно, ступай.

— Госпожа желает быть одна?

— Ага. Ступай.

Забавушка вышла, поклонившись. А Мара достала из шкатулки с драгоценностями кристалл — достижение инопланетной цивилизации. Активировала его мысленной командой, возникло трехмерное изображение. Увидела светелку дочки. Млава лежала на лавке. Тут вошел Ратибор. Млава сделала вид, что заснула.

— Ты ж не спишь, сестра…

Млава встала с лавки, не поднимала на него глаз.

— Прости меня, брат. Я… не помышляла ни о чем недобром… И впрямь ж в лесу был дождь. Помнишь? Я и Горазд укрылись от дождя в той хатке…

Ратибор обнял сестру:

— Сделанного не воротишь… Эх ты, дуреха…

Она разревелась, а брат стал ее успокаивать, гладить по волосам. Мара вздохнула с облегчением. Помирились. Вот и хорошо. Вот и славно. Она подала мысленную команду, изображение исчезло. Мара убрала в шкатулку кристалл.

Позже Мара зашла в светелку дочки. Млава была одна. Вслед за княгиней прислужница несла поднос.

— Матушка! — вскочила княжна. Глаза у нее заплаканные.

— Поешь, ты почти ничего не ела сегодня.

— Не хотелось, матушка…

— Ну, а теперича хочется? Ты ж блины любишь, морсом запей.

Прислужница поставила поднос на столик и удалилась по знаку княгини. Млава ела с аппетитом к радости Мары.

— Матушка, я у братца прощенья просила. Мы помирились…

— Вот и хорошо.

— А Горазд…

— Не говори про него! Ты ж разумеешь: стыд и срам то.

— Но Горазда точно не казнят? И в узилище он надолго не останется? Братец сказывал, что отошлет Горазда в его вотчину.

— Ты что ж не веришь брату своему?

— Матушка…

— Раз сказывал, так отошлет. Того Горазда следовало б и не так покарать. Мало ему досталось!

— Матушка!

— Но твой брат добр. Цени то.

— Я-я… ценю. Матушка, а того дровосека не покарают? Братец поначалу на него злился, да остыл потом.

— А дровосека-то за что? Я завсегда говорила: неча народ бедный обижать. И твой брат добр.

Млава вдруг вскинула головку:

— А я люблю Горазда! Вота…

Мара покачала головой. Еще этого не хватало.

— Ты не уразумела? Его могут и как следует покарать…

* * *

Горазда отослали в вотчину, что он унаследовал от своего официального отца, боярина Велимира, покойного мужа его матери. В столице опять стали сплетничать о самоуправстве князя, поминали к слову и не к слову княгиню и боярина Мечислава. Горазду перед отъездом бояре всячески выказывали сочувствие. Всё выспрашивали: за что его так? Уж точно не за коней, которые к тому ж нашлись. Но Горазд им ничего толком не сказал. Помнил о чести княжны. Мара вздохнула с облегчением: убрался наконец-то! И имя ее дочки не трепали. И у дочки эта дурь пройдет. Должна пройти. Сплетники, в конце концов, пришли к выводу, что князь и матушка княгиня невзлюбили Горазда из-за его истинного папаши. На кого похож боярин Горазд? Вот то-то и оно. Эти сплетни ребята из тайной стражи Мечислава распускали.

Сослали Горазда и стали судить Ждана. Поскольку он весьма знатного рода, потомок удельных князьков, судила его боярская Дума. Дед Ждана боярин Любомысл в ногах валялся у Мары, у Ратибора, у Мечислава и у верховной жрицы Доброгневы. Всё просил за своего внука. Всучил взятки кое-кому из жрецов и кое-кому из тайной стражи. И главе тайной пытался взятку всучить. Мечислав давно так не смеялся. Даже не стал в подвал сажать старого боярина. Оставил гулять на свободе. Маре старого боярина ничуть не жаль. Это он виноват, что его внук таким стал. Нечего было во всем потакать своему сиротинушке.

На заседаниях Думы бояре не скрывали своего недовольства. Судить сына боярского, потомка князей из-за каких-то девок, из-за каких селян, из-за каких-то холопов. Мара уже не княгиня-регент, сын ведь в возраст вошел, так что она не могла открыто присутствовать на тех заседаниях боярской Думы. Средневековье! На двух заседаниях она «присутствовала», находясь за покрытой занавеской дверцей позади престола. Ей там было хорошо слышно. Еще просматривала с помощью кристалла, что происходило на заседаниях. Свидетельствовали в основном жрецы, которых Ждан заставлял заниматься всякими непотребствами и безобразиями. И еще несколько селян свидетельствовали. Родственники девок и парней, опозоренных и замученных Жданом. Бояре злились: смерды енти смердящие еще смеют чего-то вякать! Хоть те селяне и были свободными, не холопами и имели право свидетельствовать. Бояре шумели, всё не довольствовали. Впрочем, когда Мечислав присутствовал, не шумели. Боялись главу тайной стражи.

В конце концов, боярского сына Ждана князь Ратибор как верховный судья приговорил к смерти. И боярской Думе пришлось этот приговор утвердить. Ждан напрасно ползал на коленях, умолял пощадить его. Попробовали бы не утвердить. На том заседании глава тайной стражи Мечислав Иславич присутствовал. И верховная жрица мать Доброгнева. Уж мать Доброгнева ярилась, стучала своим посохом, грозила боярам карами богов, Первозданных Стихий и Темных Сил, если пощадят паскудного боярского сынка. Для матери Доброгневы прежде всего авторитет жречества. А паскудный боярчонок жрецов, служителей пресветлых богов позорил и срамил. Заставлял непотребствами всякими заниматься. Пособник демонов! Да на костер его! Чтоб другим неповадно было такое учинять. «И от Доброгневы польза бывает», — думала Мара, слушая речь верховной за дверцей, покрытой занавеской.

Ждана всё же приговорили к виселице, а не к костру. Ратибор никого не хотел посылать на костер. Да и бояре уперлись против такой мучительной казни для знатного боярского сына, потомка удельных князьков. Верховная была не слишком довольна.

Исполнение приговора не откладывали. Ждана вскоре повесили дождливым осенним днем. Народу собралось видимо-невидимо, несмотря на дождь. В толпе были и жертвы Ждана, и их родичи. Народные мстители отвели душу: кидали грязь, камни, гнилую редьку и гнилые клубни в нестрашного теперь боярчонка, проклинали его. А у Ждана был весьма жалкий вид, он ползал по помосту, умолял пощадить его. Вот уж трус! Его жертвам ведь тоже было страшно и больно. Они тоже умоляли его их пощадить. А он, негодяй, не щадил, хохотал и пил, глядя на их мучения.

Маре было неприятно это зрелище. Она на казни присутствовала. И Ратибор, и Мечислав, и верховная. Ратибор краткую речь толкнул. Конечно, он не страдал, как на казни кузнеца. Ждан заслужил свою участь. Мать Доброгнева толкнула длинную речь, упоминала и богов, и Светлые и Темные Силы, и Первозданные Стихии. Ждана повесили.

Простой народ был доволен. Славили княгиню, молодого князя, верховную жрицу, что не дают в обиду бедный народ. Простому люду вообще-то нравится, когда казнят знатных и богатых.

А бояре, как знала Мара, шипят по углам. Сочувствуют Ждану и Горазду. Матушка княгиня и глава тайной стражи князем помыкают, князь молод еще. Теперича что ж будут бояр и сынов боярских вешать за то, что холопок своих портят? Ужо и с девками нельзя будет позабавиться? Что ж на свете такое деется?! С каких-таких пор? А боярина Горазда невесть за что сослали. Неужто из-за его истинного отца? Самоуправство и произвол чинят княгиня-мать и глава тайной стражи. Еще и верховная стала им поддакивать. Об отношениях Мары и Мечислава тоже шипели и язвили. Живут в грехе и блуде, ужо не им других в распутстве винить.

 

Забава помогла Маре раздеться. Набросила пуховый плат на плечи своей княгини. Мара уселась перед зеркалом, Забава расплела ей косы, стала расчесывать волосы позолоченным гребнем.

— Госпожа, а боярин Горазд нескоро вернется…

— Забава!

— Госпожа, за что ж его так? Ну, тот паскудный Ждан заслужил, но Горазд…

Мара резко встала, развернулась:

— Забава! Ежели еще хоть раз помянешь того Горазда, я тебя сошлю в деревню! В вотчину мужа твоего покойного! К свекрухе!

— Прости, госпожа!

Уж Забава хорошо знала: княгиня добра, но лучше ее не злить. И уж совсем Забавушке не хотелось к свекрухе. Она занялась волосами своей госпожи, которая опустилась в креслице. Тут вошел боярин Мечислав Иславич, глава тайной стражи. Он один входит в опочивальню княгини без докладу, уж в тереме то давным-давно знают. Забава поклонилась и быстренько выскочила вон из опочивальни. Мало кто выдерживал тяжелый взгляд боярина Мечислава Иславича. И Забава не выдерживала.

— Ты ведь знаешь, что там бояре шипят по углам…

— Я тоже рад тебя видеть, дорогая. По-твоему надо было пощадить Ждана?

— Нет, конечно.

— А чего ты ждала? Что они тебя станут восхвалять за казнь знатного боярчонка, потомка удельных князьков?

— Ну да. Средневековье. Жертвы боярского сынка для здешней элиты — не люди. Простые крестьяне для них не люди.

— В твоем прежнем мире было не так?

— Там тоже всякие мажоры частенько оставались безнаказанными. А если хоть один из них получал по заслугам, такое начиналось. Журналюги, адвокаты… А я всё меньше и меньше вспоминаю прежний мир. И меньше сравниваю…

В прежнем мире она была весьма далека от элиты. Мечислав освобождался от своих средневековых одежд.

— Некоторых болтунов мои ребята посадили. Пускай посидят и подумают.

— Ну, да. Твоя тайная стража бдит, — Мара швырнула гребень на столик.

— Я предлагал: сделать из Ждана и Горазда заговорщиков, добавить к ним еще нескольких болтунов и…

— И всех на казнь? Просто и мило.

— Горазд опасен для твоего сына. Сама знаешь. Он посмел нашу дочь…

Мара вскочила при его последних словах. Он стоял голый по пояс. А глазища… Мара опустила взгляд.

— Я всего лишь советовала сыну не перегибать палку, — постаралась сказать спокойно.

— Заговоры местных феодалов — не самое опасное в этом мире. Я ж тебе говорил, — он тоже голоса не повысил.

— А что самое опасное? Откуда ждать беды?

Мара прошлась по опочивальне. Что-то не так. Ее пуховый плат упал с плеч на заморский ковер.

— Ты хандришь? Не в настроении?

— Мечислав, у меня плохие предчувствия. Я хоть и не телепат, но мои предчувствия нередко сбываются. Так откуда нам ждать беды? От землян? От ваших врагов из космоса? Или всё же от местных феодалов?

Он подошел к ней и обнял:

— Успокойся. Мы здесь столько лет. В разные передряги попадали. И ничего. Живы, здоровы и правим.

Подхватил на руки и отнес на постель. Сам сел рядом на ложе и снял сапоги.

— А ведь по здешнему обычаю тебе б меня разуть.

— Это здесь делают жены по обычаю. А я ведь тебе не жена по здешним обычаям, да мне и не нравится такой обычай.

Он скинул с себя оставшиеся одежки и влез к ней под роскошное покрывало. Его тело было твердым и холодным, Мара вскрикнула, но не противилась, когда он прижал ее к себе. Долго не мог от нее оторваться. Наконец, оба лежали рядом утомленные и обнаженные.

— Я не надоела тебе за столько лет?

— А, может, я тебе надоел?!

Он схватил ее за волосы и глянул в глаза.

— Пусти, мне больно…

— Ты ведь раз предала меня. Если это повториться…

Ну да. Тот случай. Макс. Там, в городе землян. А у Мечислава были такие как сейчас глазища, когда он бил ногами лежачего Горазда.

— Ты ведь тоже мне изменял. И не один раз. Пусти, мне больно, — спокойно произнесла она.

Он отпустил ее волосы. Мечислав временами пугал ее. Эти его приступы ярости.

— Ты самый близкий мне человек в этом мире. Я не раз тебе это повторяла.

Он обнял ее за плечи.

— Прости, Мара. Ты ведь знаешь, кто ты для меня.

Она поцеловала его. Немного позже сказал другим тоном:

— К нам скоро притащится еще один принц-изгнанник.

— Помню, не склерозная, — отозвалась Мара.

Они скользнули под покрывало, лежали, обнявшись, слушая шум дождя. Когда это дождь пошел? Мара и в прежнем мире терпеть не могла дожди.

* * *

На площади в стольном граде Дербянске толпа собралась с утра пораньше. Волновалась в ожидании зрелища. На сей раз не казни. Ингвар, наследный принц Ингории сбежал в княжество Славинское из-за междоусобиц в своем королевстве. Вот на него и собрался народ поглазеть. Денек с утра выдался солнечный, хоть и холодный. Скоро уж зима, хоть снегу пока нету.

— Прынц тот малец, ему годов десять, — болтали в толпе.

— А может и боле.

— Всё одно малец.

— А княгиня наша Мара Твердиславна будет того прынца-малолетка встречать.

— А князь будет? А княжна будет?

— А я почем знаю? Мне князья не докладывают.

— Храни боги нашу княгиню!

— Кабы не она, того паскудного боярчонка Ждана не повесили б.

— Его князь, наш верховный судия приговорил…

— Кабы не княгиня…

— Да замолчьте, дурни! В тайную стражу захотели…

— Да за что ж?

Мара с сыном, в сопровождении небольшой свиты и охраны появились ближе к полудню. Мечислава с ними не было, не до того ему, занят. И верховной жрицы не было. Матери Доброгневе не слишком хотелось встречать и приветствовать того принца-иноверца. Она сослалась на свои дела, на молитвы. Молодой князь, и его матушка и не настаивали, чтоб их сопровождала верховная. Маре без нее и лучше. А дочка Млава не захотела с ними поехать. Она всё злится, всё страдает по Горазду. Эта дурь у нее должна пройти.

Мара ехала на белом коне, жаль, не на Облаке, Облака давно уж нет. Народ приветствовал княгиню и молодого князя радостными воплями.

— Храни боги нашу княгиню! Долгие лета князю!

Самые смелые из толпы пытались заговорить с князем и с его матушкой. Мара и Ратибор отвечали, улыбались, кивали. Маре всегда нравилось быть популярной. Но ее сына так не приветствовали, как ее. Нехорошо. А в толпе обсуждали.

— Вишь, княжны нету.

— И князь не прихватил свою девку-простолюдинку.

— Замолчь, дурень!

— Вишь, боярина Мечислава Иславича нету. Видать, занят.

— А чем?

— Вота, тебя, дурня, посадят в подвалы тайной стражи, узнаешь чем.

— Замолчьте, дурни!

— И матери Доброгневы нету.

— Всё в трудах да в молитвах.

— Да где ж тот прынц?

— А мне прынцы не докладывают.

На площади появилось несколько всадников, среди них мальчишка, лет десяти. Понятно, тот прынц.

Мара с сыном, принц и сопровождающие спешились. Принц раскланялся, Мара и Ратибор слегка наклонили головы. К ним подошел рыцарь-переводчик. Уж Мара его узнала. Рейнгольд фон Брук, бывший переводчик и не только переводчик ее драгоценной подруги королевы Элизы. Элиза пару месяцев назад умерла. Принц на того переводчика похож. Эх, Элиза, дура ж ты была, твой сын не на того смахивает. Хоть и не стоит плохо думать о покойнице, еще и подруге. А фон Брук обрюзг и постарел. А был красавец, хотя и сейчас не такой уж урод. Всё это промелькнуло в мыслях Мары.

— Добро пожаловать, мой царственный брат! — произнес Ратибор по-славински.

— Мой царственный брат, я прибыл просить у вас помощь и защиту, — ответил принц Ингвар по-ингорски.

А фон Брук переводил. Мара благодаря своему обручу могла бы заговорить по-ингорски и по-нархальски, но, разумеется, помалкивала. Принц ей руку поцеловал.

— Госпожа, — сказал ей принц через переводчика. — Позвольте передать вашему величеству письмо от приемной матери моей королевы Элизы. Матушка всегда восхищалась вами, госпожа. Увы, матушку призвал к себе единый огненный.

— Будь у нас как дома, принц, — отозвалась Мара. — Матушка твоя приемная была подругой моей. Я восхищалась ею не менее.

Уж Мара дурой Элизой не восхищалась. И Элиза этому мальчику-принцу приходилась родной матерью. Никакой не приемной. А уж его истинный папаша… Но мальчик ведь не знает всего этого. И уж Мара не собирается его просвещать. Ратибор обещал принцу, родичу своей невесты помощь, защиту и убежище в своем княжестве. Они опять обнялись. Маре принц опять руку поцеловал. Наконец, все влезли на коней и двинулись к княжескому терему.

А в толпе нашли, что прынц ничего себе, хотя и малец пока мест.

Принца Ингвара поселили в малом тереме. Двенадцать лет назад там жила его матушка Элиза с дочерью, невестой Ратибора, они тоже спасались в Славинском княжестве от смут и междоусобиц в Ингории. А еще раньше там жил другой принц-изгнанник Кираз, нынешний великий каган кочевников сатраков. У княжества благодаря этому давно уж сносный восточный сосед. И дружественная Ингория на западе не помешает, если удастся посадить этого принца Ингвара на трон Ингории. Как сказал Мечислав, поиграем. Что ж, поиграем. И с Германом, отцом Элизы, графом Нархальским, ставшим королем недавно возникшего королевства Карломания. И с ингорскими принцами, дядьями мальчика Ингвара, которые ему, вообще-то, не дядья.

Элиза в своем последнем письме просила Мару позаботиться о ее сыне. Она ведь всегда так доверяла дорогой подруге. Элиза и впрямь испытывала к Маре весьма дружеские чувства. Что правда, то правда.

Рядом с принцем постоянно находились его опекун граф Роальд и переводчик фон Брук. Последний, почтительно кланяясь, выполнял приказы принца, который был его сыном и который, возможно, взойдет на престол Ингории. Внешнее сходство принца и рыцаря-переводчика было заметно. Эх, Элиза.

А принц как дома себя чувствовал. Целовал руки Маре и Млаве. Ездил на охоту с Ратибором и Твердиславом, сыном сестрицы Снежены. Мечислав разок составил им компанию. А с Твердиславом принц на деревянных мечах бился. Сынок Снежены и город ему показывал. Они ведь почти ровесники. Ингвар не робел и не смущался. И не забывал о хороших манерах. Ему было даже интересно в столице славинов, которых матушка королева Адель и приемная матушка королева Элиза называли варварами. Ингвар явно не считал их такими уж варварами.

Они с Твердиславом разок даже из терема улизнули, без стражников по граду стольному побегали, с кем-то там подрались, залезли на стену градскую, на торгу побывали. А стражники мальчишек по всей столице искали. Нашли. Ратибор отругал братца Твердислава. И принцу выговорил. И Мара слегка попеняла Ингвару через переводчика фон Брука. Мальчик ей симпатичен.

 

Впрочем, скоро стало не до проказ Ингвара. Герман, король Карломании, недавно всего лишь граф Нархальский, повоевав в Ингории, отобрал у Ингории графство Тар, затем пошел на княжество Славинское, осадил Избранск. Король лично руководил этим походом. Всё не уймется старикан, ему уж за шестьдесят, в этом мире возраст весьма почтенный, мог бы и поутихнуть, злилась Мара. А ведь Избранск в земле Ижецкой. Четверть века назад там была республика, пока князь Ратибор Первый, отец Мариного супруга не присоединил эту землю к княжеству. И в земле Ижецкой еще не забыли старинные вольности. Мечислава, однако, эта попытка вторжения не слишком тревожила.

— Эта кампания быстро закончится, — сказал он Маре в ее светлице.

— Но они там еще помнят свои вольности… — отозвалась она.

— Они также не забыли, как их город захватили рыцари-огненосцы, — хмыкнул он. — И что те рыцари творили. Твой муж в свое время спас их от огненосцев. Так что если избранчанам доведется выбирать: князь или рыцари…

Карломаны осадили Избранск, горожане отказались сдаться. Похоже, и впрямь не забыли, как один раз уже сдались на милость победителей-огненосцев. И чем это для них обернулось. А ведь горожане тогда надеялись, что рыцари-огненосцы вернут им старинные вольности.

Ратибор спешно собрал полки и двинулся на помощь осажденным. А Герман узнал о бунте. И не в бывшем ингорском графстве Тар, а в самом Нархале. Так что карломаны сняли осаду и убрались раньше, чем прибыл Ратибор с войском. Верховная уверяла, что это благодаря ее молитвам. Кампания недолго продлилась, прав был Мечислав. Мара благодаря кристаллу видела, как радостно встречали ее сына с войском в Избранске. Ратибор по совету Мечислава задержался в Ижецкой земле. Ведь возможны новые осложнения на западных рубежах княжества. Вряд ли король Герман успокоился после одной попытки вторжения.

Мирославу Ратибор с собой не взял, она осталась в столице, ее учили грамоте, танцам, ездить верхом. Мара была к ней добра, да и Млава стала лучше относиться к возлюбленной брата. И боярыни с боярышнями давно уж не травили Мирославу. На нее по-прежнему орала только матушка Мамелфа Путятишна.

Мара официально правила, пока сына не было в столице. Князь передал матушке бразды правления. Кому ж еще? Мара вскоре после отъезда сына открывала очередное заседание боярской Думы, как в те времена, когда была регентом. А недавно она даже не могла открыто присутствовать на тех заседаниях. Находилась за покрытой занавеской дверцей позади престола. Мара бросала на бояр насмешливые взгляды. «Куда вы от меня денетесь?» — мелькнуло у нее в мыслях. И Мечислав на том заседании присутствовал.

* * *

В стольном граде скончался удельный князь Стоян Светланыч, дед Горазда по матери. Горазд был в ссылке в своей вотчине, но ему разрешили приехать в столицу к деду. Он застал деда еще живым. Мара видела и слышала их благодаря кристаллу.

…Горазд вошел в опочивальню деда, старик лежал на своем ложе под покрывалом подбитым мехом. Вокруг его мать вдова-боярыня Милонега, сестры, холопы. Мара отметила про себя, что Милонега всё еще красива, не слишком постарела.

— Падите все вон, — махнул Стоян Светланыч ослабевшей рукой. — Пошли все…

Голос звучал достаточно громко и внятно. Все присутствующие, поклонившись, сразу же вышли вон. Старого князя по-прежнему слушались. Боярыня Милонега вышла последней, вначале обняла сына.

— Поди сюды, внук мой.

— Князь, — Горазд склонился над дедом, поцеловал руку, сел на край ложа.

— Видишь, ухожу, внук мой. Хвала богам, на тебя гляну в последний раз.

— Боги вернут тебе здравие, княже…

— Чую, скоро конец мне, — Стоян Светланыч понизил голос. — А ты из-за сестры князя пострадал. Держись от нее подальше. И в заговоры, во всякие смуты не лезь. Вот тебе мой завет.

— Князь…

— Чего заладил: князь да князь! Я ж дед твой…

— Как я без тебя, деда? Не помирай…

— Привыкнешь…

Горазд опять склонился к руке деда, старик гладил его по голове другой рукой…

Трехмерное изображение исчезло. Мара убрала в шкатулку с драгоценностями кристалл. Прошлась по своей светлице. Этот паскудный Горазд рассказал своему деду про Млаву! Ладно, дед помалкивал, имя ее дочки не треплют языками. Спокойно. А ведь Горазд скоро унаследует от деда его земли. От своего официального отца уже унаследовал. И станет самым богатым боярином в княжестве. Князем-боярином. Богаче ее сына, князя Ратибора. А дед Горазда — удельный князь, а кто настоящий папаша Горазда знают князьки и бояре. Если б он на Млаве женился, мог бы на престол претендовать. Он и впрямь может стать опасным для ее сына. Дед ему хороший совет дал на прощанье: не лезть в заговоры и отцепиться от Млавы. Только вряд ли Горазд последует этому совету. Если б глупый мальчишка последовал…

 

Веста заскочила в светелку Млавы, когда та была одна. Княжна сидела на лавке, смотрела в угол.

— Грамотка у меня, — прошептала Веста, сев рядом с княжной. — Угадай от кого.

— Ты опять… — вздрогнула Млава.

— Он страдает, — не унималась Веста. — У него ж дед помер, вчерась схоронили. А он завтра в вотчину отбывает. В ссылку…

— Веста! — прошипела Млава.

— Энто так прекрасно: влюбленные встречаются, — тихонько заговорила Веста. — В рыцарских романах поют серенады. Прекрасная дама выходит на балкон… А в сочинениях тетки твоей Олены…

— Замолчь! — Млава встала и прошлась взад-вперед. Подошла к подсвечнику со свечами и спалила любовное послание. Как и тогда не читая. — Балкона нету.

Веста подошла к княжне и шепотом проговорила:

— Зато под окном твоим растет дерево…

Млава не отправила послание Горазду, грамотка не в те руки может попасть. Веста ему на словах передала. Горазд не зря был начальником дворцовой стражи, знал, где стражники стоят. И про висту, что растет под окном княжны знал. Влез по тому дереву в окно к ней, несмотря на мороз и иней. Млава потянула его за собой в светелку. Она снова позабыла про стыд. Они сбросили одежды и накинулись друг на дружку на льняных простынях ее ложа. Потом согревались под шелковым покрывалом, подбитым мехом.

— Кабы матушка и братец выдали меня за тебя…

— Вряд ли, — отозвался Горазд. — Однако чего-нибудь придумаем…

Млава не представляла себе, чего тут можно придумать. Но ей так хотелось верить Горазду. Он вскочил с ложа, стал кое-как напяливать свои одежды. В темноте не разглядеть его тело, свечку давно погасили. Млава мысленно отругала себя. Совсем уж без стыда! О чем она помышляет! Они поклялись друг другу в любви.

Горазд на рассвете возвращался тем же путем, из окна на дерево, спустился по дереву. Было темно и холодно, ледяной ветер в лицо. И лазить нелегко в зимних одеждах. Далеко от висты он не отбежал, был пойман молодцами из тайной стражи.

 

Мара резко открыла дверь и вошла в горницу допросной избы. И увидела картинку маслом, как в ее прежнем мире говорят. Мечислав обхаживал Горазда плетью. В глазища главы тайной стражи сейчас лучше не глядеть. Эти его приступы ярости. Горазд ни стона, ни крика не издал, только прикрывал лицо руками. Один удар ему всё же по лицу пришелся. Брызнула кровь.

— Хватит! — прикрикнула Мара.

Мечислав пришел в себя, отшвырнул окровавленную плеть, а Горазд повалился на пол.

— Боярин Горазд, — сказала княгиня. — Тебя прощаем в последний раз. В последний. Уразумел? Ежели еще чего сотворишь… Не испытывай нашего терпения. И помалкивай о том, что ты сотворил. Уразумел?

— Госпожа… — Горазд с трудом встал. — Люблю я княжну. То сама пресветлая Лада…

— Да ты! — Мечислав приблизился к нему, сжав кулак.

— Довольно! — княгиня жестом остановила главу тайной стражи. — Дщерь моя не для тебя, боярин Горазд. Уразумей то.

Мечислав позвал своих молодцов, они вывели Горазда. А Мара подошла к столику в дальнем углу, налила Мечиславу воды.

— Выпей!

— Ты его, значит, прощаешь… — прошипел Мечислав.

— А что ты предлагаешь? Сделать из него заговорщика и на плаху? — спокойно заговорила Мара. — Грубо, знаешь ли. Топорно. Недавно одного знатного боярского сынка Ждана казнили. Теперь еще одного? Не стоит слишком настраивать всех этих феодалов против моего сына. Или ты хочешь, чтоб мою дочку позорили?

— Нашу дочку… — криво усмехнулся Мечислав.

Мара ничего на это не ответила. Прошлась взад-вперед.

— Почему он вообще к ней залез в окно?! Как такое допустили?! Куда ты смотришь со своей тайной стражей?

— Ну, хватит!

Мечислав отшвырнул чашу, из которой пил, подошел близко к Маре. Она выдержала его взгляд. Дальше говорили спокойно.

— Опять отошлем его в вотчины?

— Куда ж еще? А уж дальше твое дело. Ты ж говорил: за ним наблюдают, всё под контролем. От моего сына этот инцидент лучше скрыть. А то еще разозлится, как ты, чего-нибудь наворотит.

Мечислав с этим согласился. Следует скрыть.

— Всё, Мечислав. Не буду тебе мешать. Ты, наверняка, занят. Бди дальше.

Она удалилась. Во дворе Мару ждали Забава и телохранители. Забавушке было страшно входить вовнутрь. Тайная стража. Хотя то не подвал, а допросная изба. Хорошо, что госпожа во дворе ее оставила.

А Маре пришлось вечерком выдержать неприятный разговор с Млавой. Дочка ревела, кричала о своей любви к Горазду.

— Отдайте меня за него замуж!

— Не будет того, — спокойно ответила Мара. — Ты княжна. Может, за принца заморского замуж пойдешь. Аль…

— Я его люблю! Вота…

— Не кричи. Ты ж не хочешь, чтоб слышал весь терем.

Млава притихла.

— Тебе в сем паскудном деле помогала подружка твоя Веста?

Млава не ответила.

— Мне ведомо, что она. Знаешь, как ее могут покарать?

— Матушка, не надо ее карать. Не повинна она…

— Повинна лишь в том, что вместо головы у ней репа аль тыква. Ладно, не скажу родителям ее.

— Ой, матушка, ее б так выпорол ее батя.

— Может и поделом… Ежели еще такое будет, так ее покарают. Передай подружке.

— Матушка…

— Брат твой покамест не должен узнать о том, что сталось…

— Да, матушка. Братец разгневается. Еще Горазду чего сделает, — шепотом проговорила Млава.

— Может и поделом.

— Матушка…

— Ты честь свою блюди. Смотри, чтоб скандалов не вышло. А боярчонка твоего отошлют в вотчины.

— Благодарю, матушка.

— Учти: в последний раз его милую. Ежели в другой…

Млава тяжко вздохнула. Она свою матушку знала.

— Побудь одна, Млава, да подумай, — Мара обняла дочку.

Мара вышла. Оставшись одна в своей светелке, Млава повалилась на лавку и разрыдалась.

Горазда отослали в вотчины, что он от деда унаследовал. Бояре опять болтали про самоуправство княгини и главы тайной стражи. Чем ж им молодой боярин Горазд так не угодил? За что его опять в узилище? Ладно, хоть про дочку не болтали. А вообще-то у Мары было противно и муторно на душе. Предчувствовала, что дочкина любовь плохо кончится. Да и любовь сына тоже. Мара велела срубить висту, что росла под окном дочкиной светелки.