автордың кітабын онлайн тегін оқу  Критический порог. Истории с реанимации

Виталий Ковригин

Оглавление

КРИТИЧЕСКИЙ ПОРОГ

История 1

Глава 1. Пост №3

Он стоял на крыльце больницы и курил…

Ночь была сырая, апрельская. Свет от фонаря падал на мокрый асфальт, разбивал лужи на сотни мелких осколков. Где-то за корпусами выла сигнализация — то ли машина, то ли склад. Обычное дело. В больнице всегда кто-то орет, кто-то плачет, кто-то пытается пролезть без маски. Работа у него — смотреть.

Олег Викторович Протопопов затянулся, выпустил густой дым в сырое небо. Ему было пятьдесят три, но выглядел он на все шестьдесят. Грузный, с тяжелыми плечами, с лицом, которое в молодости били так часто, что оно навсегда застыло в выражении спокойной угрозы. Шрам над левой бровью — память о 1994-м, вещевой рынок, в Самаре биты. Пальцы на правой руке сломаны и срослись криво — 1996-й, должник, который решил, что может не платить. Не мог.

Он до сих пор держался прямо. Привычка. В свои годы многие уже согнулись, а он нет. Только дышал тяжело. Последние пару месяцев особенно.

— Олег Викторович, иди в тепло, — сказал из дверного проема молодой охранник Коля. Ему было двадцать пять, он пытался казаться старше, но Протопопов видел насквозь — пацан. Не нюхавший пороха. — Ну чего вы там стоите,?

— Отдыхай, — ответил Протопопов, не оборачиваясь. — Я на посту.

Коля хмыкнул и ушел внутрь, где было светло, пахло хлоркой и лекарством, как это обычно бывает в больнице.

Протопопов докурил, затушил о край бетонной урны. Боль в груди, которая тянула последние дни, сегодня стала другой. Не тянула — давила и жгла. Как будто кто-то положил на грудь кирпич и наступил сверху. Он подумал: «Надо бы провериться в выходной у врача». Тут же одернул себя: какой врач, на выходные у меня другие планы.

Он сделал шаг к двери — и мир качнулся.

Сначала просто потемнело в глазах. Он подумал: «давление». Остановился, оперся о косяк. Потом левая рука онемела. Совсем. Как будто отрезали. В челюсть отдавала импульсивная боль…

— Вот сука, — выдохнул он.

В следующую секунду боль ударила. Не так, как он читал в книжках — не отдала в лопатку, не прострелила. Она просто сжала его целиком. Как кулак. Грудь, горло, челюсть. Он не мог вздохнуть. Попытался — и вместо воздуха из горла вырвался хрип.

Он упал на колени. Сначала на одно, потом на оба. Колени встретили мокрый асфальт, но он уже не чувствовал холода. Только боль. Белую, горячую как уголь в груди, бесконечную.

«Сердце», — успел подумать он. — «Мне конец».

Он упал набок. Левым плечом в лужу. Лицо в воду. Он видел свои пальцы, окурки возле урны и смятую пачку сигарет. Слышал, как где-то далеко открылась дверь, как заорал Коля.

— Олег Викторович! Олег Викторович, твою мать! Сюда! Сюда, скорее! Врача!

Протопопов хотел сказать: «Не ори, пацан». Не смог. Язык не слушался. Он лежал в луже, смотрел на свои пальцы и думал о том, что сейчас выглядит, наверное, жалко. Охранник Протопопов, которого в 90-х боялись полгорода, лежит лицом в грязи, как бездомный пьяница.

Из больницы выбежали. Много ног. Санитары, врач из приемного покоя — молодой, в синей форме. Кто-то перевернул его на спину. Свет фонаря ударил в глаза.

— Подозрение на инфаркт, — сказал врач. — Сердце. Кардиограмма, носилки сюда! Быстро!

— Он наш, он охрана, — сказал кто-то.

Его потащили. Каталка ударилась о косяк, он дернулся, но боли не почувствовал. Только потолок. Серый, с трещинами, с лампой дневного света, которая мигала ровно в такт его сердцу. Он знал этот коридор. Он здесь работал два года. Каждую ночь проходил его туда-обратно. Сейчас его везли по нему, и он смотрел на знакомые стены снизу вверх.

«Ирония, — подумал он. — Я тут сторожем. А теперь сам приехал».

Он попытался усмехнуться, но вместо усмешки изо рта вытекла слюна.

— Держитесь, — сказал врач. Молодой. Лет двадцати восьми. Глаза испуганные. — Держитесь, мужчина.

Двери реанимации открылись с шипением. Его вкатили в свет. Яркий, белый, стерильный. В нос ударил запах, который он знал так же хорошо, как коридоры — хлорка, лекарства, железо. Он думал, что привык к этому запаху. Оказалось — нет. Когда ты лежишь на каталке, он пахнет по-другому. Пациентом. Жертвой.

— Раздевайте! — сказала старшая медсестра, тетя Галя, которую он знал два года. Он приносил ей чай, когда она дежурила ночами. Сейчас она смотрела на него как на кусок мяса.

Его разрезали. Форменную рубашку, тот самый китель охранника с нашивкой «Медицинская охрана», располосовали ножницами от ворота до пояса. Пуговицы разлетелись по полу.

— Делаем тромболизис. Быстро.

Его кололи, втыкали, приклеивали датчики. Он чувствовал это краем сознания. Как сквозь вату. Руки не слушались, ноги не слушались. Только голова. Она была тяжелая, как чугунная болванка, и кружилась, в груди болело.

— Олег Викторович! — тетя Галя наклонилась над ним. — Вы меня слышите?

Он моргнул. Один раз. Значит, слышу.

— Сейчас мы вас, миленький, сейчас. Только не отключайтесь.

Он хотел сказать: «Я никуда не денусь». Но вместо этого закрыл глаза.

В коридоре было темно. Длинный коридор, как в их больнице, но не такой. Старый. Стены выкрашены зеленой краской, которая местами облупилась. Лампы под потолком горят через одну. В конце — дверь. Железная, как в морге.

Он стоял в начале коридора. Босиком. В больничных штанах, которые ему надели, и без рубашки. Холодно. Но он не чувствовал холода. Он чувствовал, что он здесь уже был. Не в этой больнице — в этом месте. Коридор между.

«Сон», — подумал он. — «Спишь ты, Олег. Очнись».

Но он не очнулся. Ноги сами понесли его вперед. Он шел медленно, тяжело, как по воде. Пол был кафельный, белый, с черными трещинами.

Он дошел до двери. Она была не заперта. Он толкнул ее — и она открылась с тоскливым скрипом, от которого заныли зубы.

За дверью была комната. Маленькая. Стол, стул, лампа на столе. И человек. Мужчина. Сидел на стуле, спиной к нему. В кожаном пальто. Старом, потертом, в каких в 90-х ходили все, у кого были деньги.

Человек обернулся.

Протопопов узнал его. Сразу. Хотя не видел двадцать пять лет.

— Здорово, Прот, — сказал человек. Улыбнулся. Зубы белые, но один — передний — был золотой. Коронка. Та самая, которую поставили после того, как выбили в разборке.

— Дуля, — выдохнул Протопопов.

Рот пересох. Сердце — там, в реанимации — дало сбой. Он почувствовал это даже здесь. Дернулось и замерло на секунду.

— Ты же умер, — сказал Протопопов.

Дуля — Куликов Андрей Сергеевич, его бригадир в 1994-м, человек, который учил его работать — кивнул.

— Умер, — сказал он просто. — А ты, смотрю, почти.

Он встал со стула. Такой же, как был. Коротко стриженный, жилистый, с цепким взглядом охотника. Только кожаного пальто раньше не носил. В нем он был в последний раз.

— Ты чего пришел? — спросил Протопопов.

Дуля посмотрел на него. Долго. Потом улыбнулся той самой улыбкой, от которой в 90-х у коммерсантов подкашивались ноги.

— Проведать. Ты же мой был. Самый лучший пацан. — Он помолчал. — Я не один.

Протопопов обернулся. В дверях, в коридоре, стояли еще двое. Он узнал их не сразу. Слишком много времени прошло. Но когда узнал — внутри все оборвалось.