автордың кітабын онлайн тегін оқу  ОНИКС — Синтез. Полный проект

Сергей Шкребка

Оглавление

Часть первая. Синтез. Начало

Всякая достаточно новая технология неотличима от магии.

Но всякая магия имеет свою цену и свои правила,

которые незнание не отменяет.

— Артур К. Кларк

Пролог

За МКАДом, в пяти километрах от раскалённого, дымящегося асфальта Москвы, обрывалась одна реальность и начиналась другая. Тихая, серая, смертельно опасная. Три ряда колючки, опутанные датчиками, под током. Камеры с тепловизорами, следящие за каждым шевельнувшимся листком. Поле, плотно утыканное сейсмическими датчиками, по которому даже мышь не проскочит, её тут же выжгут лазером с вышки. А в центре этого безумия, серый, непрезентабельный бункер, похожий на гигантскую бетонную гробницу. Ничем не примечательный, кроме одной детали — высоченной антенны на крыше, торчащей в небо как палец гения, тыкающий в небеса с немым вызовом. Вывески не было. Просто она была опасна для ведения бизнеса, ведь внутри был как-никак бизнес-проект одного очень авантюрного в прошлом инженера, а в данный момент бизнесмена из списка «Форбс». Для своих, это место звалось просто — «Синтез». Для всех остальных — ОНИКС «Особый Научно-Исследовательский Комплекс „Синтез“». Для местных жителей близлежащего коттеджного посёлка — «консервная банка для умников». А вот уже для горстки избранных, которым довелось попасть внутрь, это был эпицентр тихой бури, готовой перевернуть мир с ног на голову.

Воздух внутри помещения был густым, тягучим, пропитанным тишиной, которую лишь изредка рвали радиопомехи и неумолкающий стрекот всевозможных схем и датчиков, будто предупреждавших об опасности. За метровыми стенами из армированного бетона, царило напряжение, которое можно было резать ножом и от которого получала вся команда «умников» разработчиков получала драйв и кайф.

Образовался ОНИКС по воле одного человека — Александра Сергеевича Егорова. Бывший физик-ядерщик, гений реакторов, в лихие девяностые сменивший лабораторную куртку на итальянский пиджак от Brioni. Он сколотил состояние на технологиях, которые другие считали научной фантастикой. Но бабло-баблом, а душа, изголодавшаяся по настоящему делу, требовала смысла поважнее офшорных счетов и яхт. И он вложился в самую безумную, самую бредовую идею, какую смог откопать на задворках отечественной науки. Нашёл он её у Дмитрия Александровича Берзарина, профессора-изгоя, который двадцать лет, как голый пророк в пустыне, доказывал, что все эти 3D-принтеры — детские куличики в песочнице по сравнению с тем, что может настоящий квантовый синтез.

«Зачем печатать слой за слоем, если можно собрать всё и сразу? Из чего? Да из всего, что под рукой! Из грязи без проблем изготовить панели для звездолётов! Из воздуха сверхпрочный металл! Даже из хаоса можно сделать идеальный порядок и слиток золота!» — вещал Берзарин на своих полупустых семинарах, и его суховатое, вечно устремлённое вдаль лицо озарялось внутренним светом, почти фанатичным блеском.

«Руками» и мозгами проекта стала четвёрка недавних выпускников Бауманки, которых Берзарин отловил по самым свежим, пахнущим типографской краской дипломам. Вовчик, Андрюха, Кирилл и Ксюха. Именно они, под его чутким руководством и при виртуальных пинках гениального программиста Петрухи, из груды компонентов, проводов, охлаждающих трубок и метафорических вёдер прокладок собрали этого самого монстра. В сухих казённых документах он значился как «Устройство квантового синтеза прототип 0.1», а в обиходе раз и навсегда был окрещён «Хаврошкой», за ненасытный аппетит в потреблении электричества и способность «съесть» что угодно, от куска ржавого бетона до старого смартфона, и выдать на-гора нечто новое, сверкающее, невозможное.

И вот, настал тот день первых испытаний. Главный зал ОНИКСа, больше похожий на ангар для сборки бомбардировщиков, залитый холодным, безжалостным светом дуговых прожекторов. В центре, на мощном фундаменте, уходящем на двадцать метров вглубь, возвышалась «Хаврошка» — здоровенный, агрегат, опутанный жгутами проводов и стальными шлангами, напоминающий гибрид промышленного холодильника, адронного коллайдера и чрева древнего мифического существа.

Воздух был до предела наэлектризован предвкушением. Берзарин, нервно потирая руки, заикаясь от волнения, пулемётной очередью выкладывал Егорову теорию, словно пытаясь в последний раз убедить и себя, и того, кто платит:

— Принцип, Александр Сергеевич, кардинально отличается от всего, что было! Мы не печатаем, не лепим, не вытачиваем. Мы… пересобираем материю! Входное сырьё любой природы, органическое, неорганическое, металл, пластик, всё это в нашем квантовом котле расщепляется на фундаментальные частицы, на чистые потенциалы, бозоны, мезоны, глюоны! А потом система, используя энергию квантовых флуктуаций, вакуумную энергию, чёрт возьми, собирает из них заданный объект! Атом за атомом! Как будто перекладывает карточный домик одним движением мысли!

— То есть, если я засуну туда пару тонн старого асфальта, а на выходе запрограммирую… ну, я не знаю, новый спутник связи с позолоченными контактами? — уточнил Егоров, его цепкий, коммерческий взгляд уже подсчитывал потенциальную выгоду, вычитая из неё риски.

— В теории да, — кивнул Берзарин, поёжившись. — Но мы… ввели ограничители. Жёсткие. Мало ли что… Сингулярность, неконтролируемая цепная реакция, горизонт событий в масштабах лаборатории…

— Чёрную дыру в Подмосковье получать значится не планируем, ясно, — резюмировал Егоров, его голос был спокоен. — Ладно, Дмитрий Александрович, хватит лирики. Давайте уже включите вашу шайтан-машину. Я за неё заплатил наличными.

У пульта управления, напоминающего кабину звездолёта из низкобюджетного фантастического фильма, царило своё, камерное напряжение. Вовчик, кряжистый и широкоплечий, с руками настоящего монтажника-тяжеловеса, сжимал аварийный рычаг, готовый в случае малейшего сбоя врезать по нему кулаком, весом в добрых двадцать килограмм. Он был человеком-стеной, молчаливым и невероятно надёжным. Андрюха, его полная противоположность — жилистый, вертлявый, с быстрыми, точными движениями хищной птицы и таким же острым, пронзительным умом, лихорадочно щёлкал переключателями, разбрасываясь шутками и едкими замечаниями, его нервная энергия била ключом. Спокойный и вдумчивый Кирилл за своим монитором, заваленным графиками, следил за показаниями датчиков, его лицо за толстыми стёклами очков было маской учёной невозмутимости, но под ней клокотал вулкан сомнений и расчётов. Он был мозгом, обрабатывающим хаос.

В центре этого мужского треугольника была Ксюха — блестящий инженер-механик, чьи тонкие, почти ювелирные руки могли и микроскопический винтик закрутить с филигранной точностью, и гаечным ключом на «тридцать два» поддать, когда «Хаврошка» капризничала и требовала «убедительного аргумента». Она была тем стабилизатором, что гасил буйную энергию Андрюхи, направлял грубую силу Вовчика и переводил молчаливые гудения Кирилла на человеческий язык. И да, все трое парней души в ней не чаяли, что выливалось в негласное, острое соперничество: кто сегодня хладнокровнее и точнее выполнит свою часть работы, тот заслужит её короткий, одобряющий взгляд — высшую награду в этой дамы трёх сердец.

У стены, в тени, скрестив на могучей груди руки, стоял начальник службы безопасности Павел Олегович Буров, коренастый и стриженный под ноль «афганец». Его каменный, сканирующий взгляд, казалось, мог проверить на прочность не только бетонную стену, но и души каждого присутствующего. Все знали, что он стучит наверх, но делал он это так чисто, так профессионально, что даже Егоров предпочитал закрывать глаза. Буров был скалой, молчаливым стражем, и его присутствие охлаждало пыл лучше любой системы охлаждения.

Из приоткрытой двери серверной, не отрываясь от монитора, заваленного банками из-под энергетиков, иногда появлялся на свет божий Петруха, гениальный программист и законченный раздолбай в растянутом свитере с пиксельным принтом, его Егоров случайно вычислил и вытянул из криминальной среды, когда тот взломал со своего мобильного телефона его офшорный счёт на Кипре:

— Щас, босс, последние тесты гоняю. «Хаврошка» чудит немного, квантовый КПД прыгает, но в целом готова к завтраку. Просит на закуску чего-нибудь металлического, с душком.

Катенька Мирская, младший научный сотрудник и безнадёжная романтичная особа, поправляя провода с грацией балерины, вздыхала, глядя на монстра с почти материнской нежностью и тревогой:

— Представляете, а вдруг мы нечаянно откроем портал в другое измерение? Где-то там сейчас, наверное, тоже стоит такой же учёный, такой же взволнованный, и жмёт на свою кнопку, и смотрит на нас…

— Катя, давайте без фантастики, — сухо, как щелчок, парировал Берзарин, не отрывая глаз от основного экрана. — Мы занимаемся наукой. Трезвой, строгой, основанной на законах физики.

— Три… два… один… Погнали! — Петруха с размаху щёлкнул тумблером. — «Хаврошка», ням-ням, кушай, детка!

Раздался низкий, утробный гул, от которого задрожал пол и зазвенели стёкла в кожухах приборов. Замигали, взвыли аварийные лампочки, хотя аварии не было, была лишь колоссальная, неукротимая мощь. Исполинский агрегат начал свою работу, с жадностью втягивая через массивный шлюз заранее загруженную кучу металлолома — старые шестерёнки, куски арматуры, медные провода. Всё это исчезало в его нутро с глухим, обещающим скрежетом. Все замерли, уставившись на графики и диаграммы, пляшущие на экранах, превратившись в группу статуй, застывших в молитве или ужасе.

Секунды растянулись в вечность, в липкую, резиновую паутину времени. Вовчик сжал рычаг, его руки, покрытые мелкими царапинами, вздулись жилами от напряжения, костяшки пальцев побелели. Андрюха закусил губу до крови, перестав шутить. Кирилл не моргал, его глаза бешено бегали от одного показания к другому. Ксюха, не дыша, смотрела на бешеный поток данных, её тонкие пальцы сжались в кулаки.

На внутреннем экране, в центре камеры наблюдения, появилось изображение, не 3д модель прототипа, а реальное, физическое изделие. Высокоточный прибор для измерения потока квантовых частиц, «Хавроша» изготавливал дополнительный узел для улучшения своей же конструкции, блестящая, сделанная из сложнейшего сплава, с паутиной микросхем и контактов. Та, которую они закладывали в программу. Та, которой не было в помойке с сырьём. Та которую никаким другим способом изготовить было невозможно физически, технологии этого не позволяли.

— Ура! — крикнула Ксюха, её голос, чистый и звонкий, прорезал гул, и зал взорвался.

Инженеры принялись хлопать друг друга по спинам, смеяться, выкрикивать что-то бессвязное. Егоров довольно улыбнулся, он уже чувствовал как оседают на счета сотни триллионов. Берзарин вытер со лба пот и облегчённо вздохнул, его плечи распрямились. Даже Буров позволил себе едва заметный, почти ритуальный кивок, его каменное лицо тронула тень чего-то, похожего на уважение.

Катенька мечтательно прошептала, глядя на сияющее изделие: «А я же говорила… что получится, исходя из теории которую выдвинул Стивен Хокинг в 1972 году…»

Но ей не дали договорить, весь ангар просто светился радостью.

А вот Петруха, откинувшись на спинку кресла и глядя на зелёные строки лога, бегущие по его монитору, хмыкнул и пробормотал себе под нос так, чтобы никто не услышал, кроме, может быть, призраков в проводах:

— Любопытно… очень любопытно… А у этого сигналушки откуда ноги, спрашивается, растут?

Он увидел в данных крошечный, ничем не объяснимый всплеск энергии в самый момент завершения синтеза. Кратковременный, мощный, словно эхо из другого места. Он не был заложен в модели, не предсказан теориями. Случайный глюк? Помеха от сети? Или первая, невидимая трещина в самой ткани реальности, тонкий намёк на то, что, создавая что-то из ничего, они не столько строили, сколько вскрывали? Он не знал. Но червячок сомнения был запущен, глубоко и надолго. В их жизни, только начиналась самая опасная игра — игра с реальностью. И ставка в ней была неимоверна высока, и никто из присутствующих об это даже не догадывался..

ГЛАВА 1. Каникулы не по плану.

Успешный запуск «Хаврошки» оставил после себя приятную суету и ощущение разорвавшейся бомбы, радиоактивная пыль от которой медленно оседала, ослепляя и оглушая. Воздух в главном зале ОНИКСа изменился, теперь он был пропитан адреналином, озоном от искрящейся аппаратуры и сладковатым запахом триумфа. Все хлопали друг друга по спинам, обнимались и радостно кричали поздравления друг другу так что, звенело в ушах. Катенька с сияющими от восторга глазами разливала заранее припасённый кофе из термоса, её руки мелко дрожали от эйфории, расплёскивая ароматную жидкость. Берзарин, этот суховатый пророк квантового синтеза, впервые за полгода позволил себе широкую, почти мальчишескую ухмылку, разглаживающую морщины на его измождённом лице. Даже вечно всем недовольный и считающий что здесь просто тратят деньги на ветер Буров, без эмоциональный страж комплекса, буркнул что-то вроде «Поздравляю» и удалился в свой кабинет. В пылу восторга никто и не заметил как он пошёл составлять подробный рапорт для своих «друзей» из органов. Первый звонок. Первая ласточка грядущей бури.

Александр Сергеевич Егоров стоял в стороне, прислонившись к холодной бетонной стене, и наблюдал за всеобщим ликованием сквозь призму своего вечного, циничного расчёта. На его лице играла довольная, почти отеческая улыбка, а глаза, острые и проницательные, как у хищной птицы, уже горели от предвкушения прибыли. Его мозг, идеальный процессор, привыкший оценивать всё в категориях прибыли и рисков, уже вовсю гонял баснословные цифры, подсчитывая дивиденды. Он видел, как любая свалка мира превращается в Эльдорадо редкоземельных металлов, любая пустыня — в фабрику по производству чистейшей воды и сложнейших деталей для звездолётов, которые ещё даже не придумали. Это была не просто революция в науке. Это был тотальный передел всего мироустройства. Их мир теперь точно не будет как раньше. Это будет его мир.

Но тут же, словно лезвие гильотины, накатывала суровая реальность. Шило в мешке не утаишь. Особенно такое, мал золотник да дорог, небольшое устройство с потенциалом большим, чем от адронного коллайдера. Буров уже, конечно, отправил шифровку. Скоро, очень скоро, на пороге ОНИКСа появятся не простые проверяющие, а важные чины из министерств, возможно, даже из самой администрации. С лоснящимися от самодовольства лицами, в дорогих костюмах, сшитых на заказ, и с непроницаемыми, пустыми взглядами людей-функций. Они будут улыбаться, жать руку, говорить о «стратегическом партнёрстве», «государственных интересах» и «безопасности родины». А по сути, просто заберут всё. И «Хаврошку», и все наработки, и сам этот бункер, в который он вложил душу и состояние. И о каких-то барышах для него, Егорова, можно будет забыть. Назначат, в лучшем случае, генеральным директором подведомственного НИИ с окладом как у начальника цеха и с вечным, тошным чувством украденного гения.

Этого допустить было нельзя. Он проходил этот путь в лихие девяностые, поднимаясь из грязи на самый верх пищевой цепи. Он знал цену всему — и деньгам, и предательству, и настоящей дружбе. И сейчас он чувствовал себя как тогда — загнанным в угол, но готовым к прыжку.

Пока идут первые, тактические испытания под присмотром Берзарина и его команды, пока высокие гости только знакомятся с отчётами, нужно успеть сделать ход конём. Саботировать проект не выйдет, всё равно что самоубийство. Учёных, готовых подтвердить работоспособность аппарата, найдут мгновенно. Нужно просто… иметь запасной вариант. Свой, тихий, никому не ведомый. Свой козырь в рукаве.

План созрел у него мгновенно, ещё когда он смотрел на ликующих инженеров. Это был не просто план. Это была авантюра, сравнимая по масштабам с созданием самого «Синтеза».

Через неделю после исторического запуска, когда первые восторги поутихли и в ОНИКСе воцарилось предгрозовое затишье, Егоров собрал у себя в кабинете всю команду — ядро проекта.

Кабинет Егорова был его крепостью. Минимализм, дорогая техника, панорамное окно с видом на колючую проволоку и вышки. Ничего лишнего.

— Ну что, герои, — начал он, обводя всех взглядом, в котором смешались гордость и нечто более тёмное, предостерегающее. — Вы свершили, без преувеличения, научный подвиг. То, над чем десятилетиями смеялись академики в засаленных халатах, вы превратили в работающий аппарат. Берзарин, ваша теория блестяще подтверждена. Команда, — он перевёл взгляд на четверых инженеров, — вы не просто волшебники. Вы боги, которые слепили нового человека из глины и подключили его к вечной жизни. Все молодцы.

В воздухе повисло сладкое ожидание получения пряников. Все заулыбались, предвкушая традиционный финансовый стимул — толстые конверты, премии, может, даже ключи от новых машин или квартир.

— И я, как человек слова, обязан вас отблагодарить, — Егоров сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Объявляю вам всем оплачиваемый отпуск. На четыре месяца.

В кабинете повисло гробовое, изумлённое молчание. Казалось, даже кондиционер замер. Отпуск? Сейчас? Когда всё только начинается? Когда «Хаврошка» требует сотен тестов, тончайшей настройки, когда каждый день на вес золота?

— Александр Сергеевич, — осторожно начал Берзарин. — Я понимаю вашу заботу, но как же дальнейшие испытания? Нужно провести сотни тестов, проверить стабильность на разных материалах, отработать протоколы безопасности… Отпуск сейчас — это… это нож в спину проекту!

— Дмитрий Александрович, я всё понимаю, — Егоров мягко, но неумолимо прервал его. — Но ваша основная задача на данном этапе — теоретическое осмысление процесса и написание исчерпывающих отчётов для наших… дорогих партнёров. С этим прекрасно справятся вы, Катенька и наши практикантки. Пусть девушки помогут с документацией, это бесценный опыт. А этих молодцов, — он кивнул на квартет инженеров, и в его глазах мелькнула стальная искра, — я просто обязан отпустить. Они выложились на все двести процентов, пахали без выходных, сутками не видя солнечного света. Они заслужили отдых. Они заслужили настоящую передышку. Пусть отдохнут, мир посмотрят. Или на диване отлежатся, кому что ближе.

Вовчик, Андрюха, Кирилл и Ксюха переглянулись. Четыре месяца свободы звучали заманчиво, сюрреалистично и подозрительно одновременно. Их руки, привыкшие к точным движениям, так и чесались снова поковыряться в «Хаврошке», довести её до ума, ведь они-то знали — их детище было ещё далеко от идеала.

Вовчик, кряжистый и широкоплечий, с руками, способными гнуть арматуру, сжал свои мощные кулаки. Отдых? Он и так мог просидеть сутки на берегу с удочкой, но это был другой покой. Покой пустоты.

Андрюха, его полная противоположность — жилистый, вертлявый, с вечно бегающими глазами, уже мысленно прикидывал, куда бы махнуть. Но даже в его голове, всегда полной авантюрных планов, щёлкнул тревожный тумблер. «Не сходится, — просигналил ему внутренний голос. — Шеф что-то замышляет».

Кирилл, спокойный и вдумчивый, за толстыми стёклами очков уже анализировал ситуацию как сложное уравнение. «Четыре месяца. Оптимальный срок для… чего? Для чего нас отстраняют?»

Ксюха молчала. Её тонкие, почти ювелирные пальцы нервно переплелись. Она смотрела на Егорова, пытаясь прочитать между строк. Её, сердцу и стабилизатору этой безумной команды, было тревожнее всех. Она чувствовала подвох.

— Ну, если так… то конечно, мы не против, — растерянно, выдавливая из себя слова, сказал Кирилл, говоря за всех.

— Вот и отлично! — Егоров хлопнул в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел. — Билеты куда угодно, путёвки — за мой счёт. От пятизвёздочных отелей на Бали до глухой сибирской тайги. Отдыхайте с чувством выполненного долга. Вы его более чем заслужили.

На этом совещание закончилось. Все вышли в полном замешательстве. Берзарин что-то бормотал себе под нос про «нарушение методики» и «кощунство», Катя вздыхала, что остаётся без своей «мышечной силы» и интуиции команды, а Зоя и Ника, не обременённые глубокими размышлениями, уже листали на телефонах картинки с курортами Мальдив.

Ровно неделю четверо инженеров наслаждались внезапной, оглушительной свободой. Андрюха отправился на курорт в Египет, где на пляже, загорая под палящим солнцем, он с тоской смотрел на схемы систем охлаждения, которые рисовал на песке. Вовчик отправился к родителям в деревню — рыбу половить, в баньке попариться. Он сложил с отцом новую баню, вбивая топором массивные брёвна с яростью, будто это был не лес, а стены ОНИКСа, отгораживающие его от главного дела жизни. Кирилл засел дома в своей московской квартире, разбирая завалы книг и научных журналов, и через три дня его стол был завален исправленными чертежами и новыми расчётами — энергии было некуда девать. А Ксюха просто высыпалась, но и во сне её преследовали образы пульсирующих проводов и мерцающих экранов.

Но к восьмому дню всем им стало смертельно, до тошноты скучно. Их мозги, настроенные на один, самый грандиозный проект в их жизни, отказывались переключаться. Телефонные звонки участились, превратившись в подобие сеансов групповой терапии.

— Мужики, я с ума схожу, — жаловался Андрюха, лёжа на шезлонге и глядя на упругие тела девушек, которые казались ему теперь лишь биологическими интерфейсами. — Тут море, девки, шашлык, а я думаю, как бы нам тот чёртов контроллер в «Хаврошке» перепрошить… У меня тут идея родилась, как на треть увеличить КПД!

— А я тут баню новую с отцом сложил, — хрипел в трубку Вовчик, вытирая пот со лба. — Крепкая получилась, на века. Но без нашего коллектива, без этого грохота, запаха пайки и вечных криков Ксюхи… как-то… не то. Пустота.

— У меня дома уже три стопки исправленных чертежей, — делился Кирилл, его голос звучал ровно, но в нём слышалась стальная напряжённость. — Я оптимизировал систему энергопотребления. Теоретически, мы можем снизить нагрузку на сеть на сорок процентов. Но некому это показать. Некуда девать энергию.

Ксюха молчала, но в тишине её квартиры было слышно, как скрипят её мозги. Она понимала их всех. Ей тоже не сиделось на месте. Её руки скучали без дела.

На утро девятого дня отпуска, когда скука достигла своего апогея, у каждого из них поочерёдно зазвонил телефон. Никаких сообщений. Просто звонок. И номер… Зашифрованный. Сердце ёкнуло у каждого, предвкушая нечто большее, чем обычное возвращение к работе.

Уже в восемь вечера все они, как по мановению волшебной палочки, обнимались в шумном, пропитанном запахом кофе и тревожной спешкой зале отправления аэропорта Домодедово. Никаких вопросов. Только азарт в глазах и короткие, ёмкие фразы.

— Полетели?

— Погнали.

— Погнали.

— Вперёд и с песней, покой нам только снится.

Их самолёт взял курс на север.

Заброшенный элеватор на окраине затерянного в снегах городка за Полярным кругом был настоящим монстром, призраком ушедшей эпохи. Гигантское, ржавое сооружение, упирающееся в блёклое небо, словно кричащее о своём былом величии и нынешнем забвении. К шести вечера, когда полярное сияние, окрашивало снег в кровавые тона, у его ржавых, намертво заклинивших ворот остановился чёрный, тонированный до состояния слепоты внедорожник. Из него вышли четверо — их фигуры казались игрушечными на фоне металлического исполина.

— Интригует, — потирая озябшие руки, сказал Андрюха, его быстрые глаза с любопытством сканировали гигантское сооружение. — Место для съёмок пост апокалиптического блокбастера. Идеально.

— Наверное, Егоров решил диверсифицировать бизнес и заняться сельским хозяйством, — предположил Вовчик, с силой потянув на себя одну из огромных створок ворот. Она не поддалась. — И нам поручил восстановить этого мастодонта. Ну что ж, работа для рук.

— Сомневаюсь, — покачал головой Кирилл, снимая очки и протирая их от налетевшего снежка. — Для агрохолдинга не нужен такой антураж и такая… конспирация. — Он ткнул пальцем в следы от свежих шин на снегу. — Здесь кто-то был недавно. И не раз.

В этот момент из тени, отвалившейся от огромной, ржавой стены, вышел Александр Сергеевич Егоров. Он был одет в простую, потрёпанную ветровку и кепку, и выглядел как обычный дачник или охотник. Но его осанка, его взгляд, пронзающий мглу, выдавали в нём хозяина этой территории.

— Здорово, орлы. Отдохнули? — спросил он, без лишних предисловий, пожимая каждому руку. Его рукопожатие было твёрдым, холодным.

— Так-то да, но уже и за делом соскучились, — честно, по-рабочему, ответил Вовчик, и в его голосе прозвучало облегчение.

— Это я в вас не сомневался. Поэтому и вызвал. Причём срочно. Есть одно… деликатное предложение. Очень деликатное. — Егоров помолчал, давая словам впитаться, как спирту в рану. — Настолько, что если о нём прознает Буров или кто свыше, то всем нам, и мне в первую очередь, несдобровать. Вам светит пожизненная «шарашка» где-нибудь за Уралом, с пайкой хлеба и пожизненным доступом к секретным чертежам. Мне, скорее конфискация всего и вся, вплоть до зубных коронок. И тихая, незаметная смерть в камере-одиночке. Вас не пугают такие перспективы?

Он смотрел на них, оценивая и проверяя на прочность. Страх в их глазах отсутствовал как класс зато он видел огонь, тот самый огонь, который заставлял их сутками не спать у пульта «Хаврошки». Азарт первооткрывателей. Жажду риска.

— Вся наша жизнь — сплошной риск, Александр Сергеевич, — бодро, с вызовом ответил Андрюха. — А без этого — скучно. Как пресная вода.

— Вот и хорошо, — тень улыбки тронула губы Егорова. Он достал из кармана массивный, старомодный ключ и с лёгким скрежетом отпёр небольшой, почти невидимый запасной люк в бетонной стене элеватора. — Прошу в мою скромную, северную резиденцию. Уж не обессудьте.

Он провёл их по тёмным, пыльным, пропитанным запахом затхлости и ржавого металла коридорам. Потом спустился по узкой, витой лестнице в самое чрево здания, в подвал. И там, в огромном подземном зале, залитом ослепительным светом мощных прожекторов, их ждало… ничто. Почти пустое пространство, гулкое, как собор. И гигантский, тщательно выверенный фундамент, на котором явно должно было стоять нечто очень большое, сложное и мощное.

— Знакомьтесь, ребята, — Егоров обвёл рукой это пустое пространство, и его голос прозвучал торжественно и зловеще. — Это «Хаврошка-2». Вернее, место для неё. Колыбель.

У инженеров отвисли челюсти. Они смотрели на этот пустой котлован, на эту бетонную люльку для их нового ребёнка, и не могли вымолвить ни слова.

— Вы хотите, чтобы мы… собрали вторую? — прошептала Ксюха, первая поняв суть. В её голосе не было страха. Было потрясение, граничащее с благоговением.

— Именно, — Егоров стал серьёзен, его лицо превратилось в маску решимости. — Тот образец, что в ОНИКСе, скоро станет собственностью государства. Это неизбежно, как смена времён года. И хорошо, если с нами будут хоть как-то считаться, оставят нас в проекте на побегушках. А так… нас просто отодвинут. Вытеснят. Забудут. А у меня свои планы. И я хочу иметь свой, независимый инструмент. Тот же самый, только наш. Тайный. Настоящий. Без комиссий, без Бурова, без указующего перста из-за стены.

— А компоненты? Схемы? — тут же оживился Кирилл, его мозг уже анализировал логистику, риски, возможности. — Петруха в курсе? Он нам нужен для софта.

— Петруха не в курсе. И Берзарин тоже. Только мы пятеро. Пятеро против всего мира, если понадобится. Схемы и чертежи… — Егоров достал из внутреннего кармана маленькую, но ёмкую флешку и протянул её Кириллу, как священную реликвию. — Всё тут. Кстати ПО тоже. До последнего винтика. Всё, что вы сами и разрабатывали. Кстати ПО тоже. Компоненты я буду поставлять сам, мелкими, не отслеживаемыми партиями, через подставные фирмы-призраки. Всё уже продумано. Остался единственный вопрос, самый главный: вы со мной?

Он посмотрел на каждого. На Вовчика, который уже мысленно прикидывал, как будет монтировать массивную раму, и в его глазах читалась непоколебимая уверенность силача, знающего свою мощь. На Андрюху, чей мозг уже с бешеной скоростью прокручивал списки необходимой электроники, паяльного оборудования и исправление возможных косяков, а на лице играла авантюрная ухмылка. На Кирилла, который сжимал в руке флешку с чертежами словно величайшую ценность, его взгляд из-под толстых стёкол очков был острым и ясным — он уже видел готовый аппарат. И на Ксюху, в глазах которой горел огонь азарта, и предвкушения новой, грандиозной работы, вызова, который брошен всем.

— Конечно, с вами! — хором, без тени сомнения, выдохнули они. Это был не ответ. Это была клятва.

— Тогда вот вам первый транш, — Егоров вручил Андрюхе толстый, увесистый конверт. — На первые расходы и на жизнь. Официально вы все ещё в отпуске. Разъезжаете, отдыхаете, лечите нервы. А неофициально… — он распахнул руки, словно обнимая это гигантское, пустое подземелье, — добро пожаловать в подполье. В самое сердце бури, которая пока бушует только здесь в наших сердцах.

С этого момента у весёлого, гениального квартета началась двойная жизнь. Днём они изображали беззаботных отпускников, рассылая друг другу фальшивые фото с пляжей и из ресторанов. А вечерами и ночами, под прикрытием полярной ночи, они пропадали в подвале элеватора, который постепенно оживал.

Работа закипела с бешеной энергией. Вовчик с оглушительным грохотом монтировал несущие конструкции, его богатырская сила была как нельзя кстати. Андрюха, окружённый снующей паутиной проводов, с паяльником в одной руке и мультиметром в другой, творил свою магию, оживляя платы. Кирилл, с лупой в руках и дотошностью маньяка сверял каждый миллиметр, каждый контакт с чертежами, его тихий голос периодически нарушал тишину уточняющими вопросами. А Ксюха, как всегда, была тем самым цементом, мозгом и нервом всей операции, которая связывала их воедино.

— Андрюх, ты куда этот конденсатор воткнул? Смотри по схеме! У тебя там номинал не тот! — её голос, звонкий и властный, резал гул генераторов.

— Вовчик, не крутись, как слон в посудной лавке! Это же точная механика, а не твоя баня! Тут усилие на ключ — полтора ньютон-метра, не больше!

— Кирилл, посмотри сюда, тут вроде люфт намечается в креплении теплообменника. Надо перепроверить твои расчёты на вибрацию.

Их негласное соперничество за её внимание теперь вышло на новый, невероятный уровень. Теперь это была не просто ухажёрство, а настоящее соревнование, кто сделает свою часть работы лучше, быстрее, качественнее, кто найдёт самое элегантное инженерное решение, чтобы заслужить её короткий, одобряющий кивок или ободряющую улыбку — высшую награду в этой войне за будущее.

— Вовчик, спасибо, здорово держит, — говорила она, когда он намертво, с ювелирной точностью фиксировал очередной узел, и его лицо озарялось счастливой, детской улыбкой.

— Андрюха, схема просто красавица, — хвалила она, глядя на его аккуратную, выверенную пайку, и он начинал сиять как новогодняя ёлка.

— Кирилл, твои расчёты — просто песня, всё садится как влитое, — и спокойный, обычно невозмутимый Кирилл прятал смущённую улыбку.

И каждый такой комплимент заставлял парней работать с утроенной, яростной энергией. Они были командой. Они были единым организмом, сросшимся в этом подполье.

Шли недели. Каркас будущей «Хаврошки-2» постепенно обрастал начинкой, превращаясь из голого скелета в сложного, пугающего своим видом кибернетического зверя. Егоров появлялся регулярно, привозил то редкий, добытый с боем чип, то катушку специального провода, то партию титановых болтов. Он был мрачнее обычного, тени под его глазами говорили о бессонных ночах и постоянном напряжении.

— Новости с фронта нерадостные, — как-то вечером сообщил он, наблюдая, как они устанавливают основной энергоконденсатор — сердце будущей машины. — В ОНИКС уже наведалась комиссия. Очень серьёзные люди. С портфелями и охранниками. Берзарин и Петруха у них фактически на крючке. Буров для них свой и так, он лишь делает вид, что служит мне. Нашу «Хаврошку» теперь охраняет вдвое больше людей, а доступ к ней только по спецпропускам, которые выдают под расписку. Кстати вас в этих списках нет. Так что торопитесь, ребята. Наша копия скоро может стать не запасной, а единственной. Единственным ключом от двери, за которой будущее.

Эта новость придала их работе ещё более сумасшедший, почти самоубийственный темп. Они работали почти без сна, питаясь пиццей и энергетиками, которые им исправно, как снаряды на передовую, носил Андрюха. Подвал постепенно превращался в точную, хоть и кустарную копию ОНИКСа — те же стойки с оборудованием, те же жгуты проводов, свисающие с потолка словно лианы, та же знакомая, родная масляно-металлическая гарь в воздухе, запах труда и гениальности.

И вот, спустя два с половиной месяца каторжного, но вдохновенного труда, они стояли перед почти готовым аппаратом. Он был точной, пусть и слегка кустарной копией оригинала. Не хватало лишь последних штрихов, финального программирования. Но он уже был жив. Они чувствовали его дыхание.

— Ну что, красавица, — обходя её кругом, с восхищением сказал Андрюха. — Почти как родная. Та же стать, тот же норов. Только имя у неё будет попроще, не такое прожорливое. Как назовём?

— Если «Хаврошка» была прожорливой коровой, то эта… тихая, секретная, трудолюбивая, — задумчиво сказала Ксюха, поглаживая ладонью холодный корпус. — Она работает в тени, без благодарности. Пусть будет «Золушка».

— «Золушка» так «Золушка», — хрипло рассмеялся Вовчик. — Только карету ей из тыквы делать не будем, сами справимся. Наша «Золушка» сама себе и карета, и кучер, и фея-крёстная.

Все засмеялись. Усталые, измождённые, но до головокружения довольные. Они почти сделали это. Почти совершили невозможное — в одиночку, втайне ото всех, в ледяном подвале за полярным кругом, они собрали машину, способную перевернуть мир. Машину, которая сейчас была только их.

В этот самый момент, когда эйфория достигла пика, смартфон Егорова, лежавший на ящике с инструментами, издал тихий, но настойчивый, тревожный сигнал. Не обычный звонок. Сигнал тревоги. Егоров посмотрел на экран, и его лицо, секунду назад светившееся гордостью, помрачнело, стало каменным. Он прочёл сообщение, и пальцы его сжали телефон.

— Ребята, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала сталь и лёд. — У нас проблемы. Большие. В ОНИКСе что-то случилось. Что-то непоправимое.

И в наступившей тишине подвала, нарушаемой лишь ровным гудением «Золушки», эти слова прозвучали как приговор их старой жизни и начало чего-то совершенно нового, страшного и невероятного. И никто из них ещё не знал, что первый же запуск ночь «Золушки» станет для них началом путешествия в иные миры, где законы физики — лишь рекомендация, а реальность — хрупкая плёнка, которую можно разорвать одним неверным движением.

Глава 2. Параллельный запуск

Егоров отправился к «Синтезу» один. Если действительно случилось что-то серьёзное, то ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы пострадали ребята. Уезжая, он их предупредил, чтобы они заканчивали работу тихо и по возможности не высовывались. Не дёргайтесь, не спешите в Москву, у вас ещё более месяца официального отдыха. И ни в коем случае не летите все сразу, прилетайте по очереди и с разницей 1—2 дня.

— А с чего вы, Александр Сергеевич, взяли, что что-то случилось, вы ведь даже не ответили? — не унимался Андрюха, провожая шефа к такси.

— Мне и не нужно отвечать, — отрезал Егоров, на ходу закидывая в багажник скромный рюкзак. — С этого номера может звонить только один человек, и только в случае экстренной ситуации. И да, пока я не объявлюсь и не дам отмашку, ни в коем случае не запускайте «Золушку», мне сначала необходимо узнать, что произошло.

Такси тронулось, оставив четверых инженеров на пыльной обочине под тусклым светом уличного фонаря. Егоров улетел, ребята остались одни. Они стояли, словно артисты, забытые на сцене после того, как главный режиссёр внезапно покинул зал.

— Ну что, пацаны, расходимся по углам, — первым нарушил тишину Андрюха, сжимая в кармане ключи от ангара так, что костяшки побелели. — Шеф сказал — не дёргаемся. Значит, не дёргаемся.

Три дня. Именно столько понадобилось им, чтобы довести «Золушку» до состояния идеальной готовности. Работа кипела в напряжённом, почти зловещем молчании, прерываемом лишь монотонным гудением тестового оборудования и сдержанными репликами. Каждый винтик, каждый фитинг был подтянут с дотошностью ювелиров. Процесс был отлажен до автоматизма, до мышечной памяти: проверили герметичность корпуса, продули магистрали охлаждения, подключили блок управления. Софт, оставленный Егоровым на старой, исцарапанной флешке, встал как влитой. Система завелась с пол-оборота, и на главном экране замигал зелёный, дразнящий индикатор — «Система готова».

«Золушка» стояла в центре подземного зала, молчаливая и загадочная, как артефакт забытой цивилизации. По своей сути она была точной копией «Хаврошки», хоть и с незначительными внешними доработками. Прибор напоминал здоровенный, в три человеческих роста, системный блок компьютера со снятыми стенками корпуса. Его начинка, сложная паутина печатных плат, шишек датчиков и трубок теплообменников, была открыта взгляду, словно анатомический атлас. Она дышала холодом металла и терпким дразнящим запахом новизны, обещая чудеса, которые лежат за гранью привычной физики.

Пытливый ум, неимоверная тяга к работе, да ещё и склонность к авантюризму после пяти дней вынужденного безделья разъедали их изнутри, как кислота. Ну, как безделья? Они все эти дни только и делали, что ходили вокруг аппарата, сдували несуществующие пылинки и по сто раз на дню перепроверяли уже идеальные показания. А до окончания отпуска оставалось ровно 30 дней. Тридцать дней томительного ожидания в этой бетонной коробке, в то время как творение их рук и умов стояло здесь, готовое к работ, но приказ был не запускать.

— Ну что, ребятки, — нарушил гнетущую тишину Андрюха, со стуком откладывая в сторону планшет с диагностикой, от неожиданности Вовчик вздрогнул. — Система в норме. Давление стабильное, температура постоянна. Абсолютно здорова. Чего ждём-то? Принца заморского?

— Шеф говорил ждать, — буркнул Вовчик, потирая загривок. В его голосе звучала не столько уверенность, сколько привычка к подчинению. Он был сварщиком и монтажником от Бога, его стихия — металл, ток, ясные и чёткие задачи. А эта неопределённость выбивала его из колеи.

— Шеф много чего говорил, — вступила в разговор Ксюха, её пальцы нервно барабанили по столешнице. — Но шефа тут нет. А аппарат вот он. И он просится, чтоб его проверили на работоспособность. Я вот чувствую. Руки просто чешутся. Мы же не на полную мощность, а так… чисто диагностику погоняем. Тестовый режим.

Они многозначительно переглянулись. Взгляд был один на четверых: азартный, нетерпеливый и с нотками авантюризма. Как у школьников, нашедших пачку сигарет и зажигалку. Словно по незримой команде, Андрюха подошёл к щиту управления, где красовался большой чёрный рубильник, архаичный реликт, оставшийся в ангаре ещё с советских времён. Он выглядел как главный выключатель в лаборатории Франкенштейна.

— Ну, что, народ? Голосуем. Кто за то, чтобы просто разок щёлкнуть? Чисто посмотреть, как она под нагрузкой поёт. Без всяких там экспериментальных запусков. Просто тестовый режим.

Вовчик вздохнул, его взгляд метнулся к Ксюхе. Та одобрительно кивнула, глаза горели холодным огнём фанатизма. Она была гением программирования, конечно не сравнится с Петрухой, для неё «Золушка» была не машиной, а живым существом, чей внутренний мир она жаждала познать. Кирилл, обычно самый осторожный и педантичный, молча развёл руками, выражая всем своим видом: «Я в доле, чёрт меня дёрнул, но если что — я предупреждал».

— Ладно, — сдался Вовчик, чувствуя, как предательская дрожь азарта пробегает по спине. — Но только в качестве диагностики. Никаких экспериментов. Тыкнули и сразу вырубили.

— Да конечно, какие эксперименты! — воодушевлённо сказал Андрюха, и без лишних церемоний, с силой щёлкнул рубильником.

Раздался ровный, низкий гул, исходящий из самых недр аппарата. Он был таким приятным, его можно было почувствовать кожей. Свет в подвале на мгновение померк, лампы накаливания потускнели до цвета тлеющих угольков, а затем с шипением вспыхнули вновь, заливая помещение ярким и холодным светом. «Золушка» ожила. По её корпусу, от основания к вершине, пробежала голубоватая, призрачная искра статики. Панели индикаторов залились ровным, спокойным зелёным свечением, а на мониторах замелькали стройные столбцы данных.

— Всё… работает, — прошептала Ксюха, не отрывая восторженного взгляда от бегущих чисел. — Параметры в норме. Потребление энергии… Ого! Да она почти не жрёт! Невероятно…

— Видишь, а ты боялся, — хлопнул Вовчика по плечу Андрюха, его лицо расплылось в торжествующей ухмылке. — Всё гуд. Какую штуку мы сварганили… Просто космос.

Они простояли так минут десять, заворожённо наблюдая, как аппарат работает в штатном режиме. Ничего фантастического не происходило. Он гудел, ровно и мощно, светился ровным светом — и всё. Станция мониторинга показывала, что «Золушка» настроена, откалибрована и полностью готова к работе. И в этой рутинности таился самый страшный соблазн.

— Ну, что, запускаю тест посерьёзнее? — спросила Ксюха, её пальцы уже порхали над клавиатурой, выводя на экран команду на запуск низкоуровневого стресс-теста. — Чисто посмотрим на стабильность матрицы.

— Врубай! — хором, с вызовом ответили её ребята, опьянённые мнимым успехом.

В этот самый момент мир взорвался.

Резкий, оглушительный треск, словно от разрывающегося стального листа, вырвался из глубин «Золушки». Из-под её верхней панели вырвался сноп ослепительно-белых искр, и один из датчиков на её корпусе, тот самый, аналоговый, с беззаботной надписью «Давление», треснул пополам, выбросив в воздух короткую, едкую струйку дыма с запахом палёного пластика.

— Ё-моё! — заорал Андрюха, который стоял ближе всех и отшатнулся, заслоняясь рукой от снопов искр. — Отключай! Вырубай всё!

Вовчик рванулся к аварийной кнопке, большому красному грибку, и влепил по нему кулаком со всей дури. Гул стих, словно перерезанное горло, свечение погасло, оставив после себя тёмный, зловещий силуэт. В подвале воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием остывающего датчика и тягостным, свистящим дыханием четверых инженеров.

— Вот блин… — первым нарушил молчание Андрюха, отирая со лба крупные капли холодного пота. — Что это было, Ксюх?

— КЗ, короткое замыкание, где-то в системе управления давлением, — быстро сообразила она, уже хватая мультиметр и срывая крышку с контрольной панели. Её лицо было бледным, но сосредоточенным. — Смотри, датчик давления №4 выгорел. Нахрен. Полностью.

— Шеф убьёт, — мрачно, без тени сомнения констатировал Кирилл, с ужасом глядя на дымящийся корпус их мечты. — Сказал же — не включать. Точка.

— Да шеф ничего не узнает! — отмахнулся Андрюха. — Мы же… мы же починим. Деталь найдём, заменим. Она вроде обычная аналоговая, такую хрень даже на любом строительном рынке спокойно купим.

Они перевели взгляд на «Золушку». Аппарат стоял, как ни в чём не бывало, холодный и безмолвный. Лишь лопнувший датчик, как шрам на лице, и лёгкий, едкий запах гари напоминали о случившемся непоправимом.

— Ладно, — сдавленно вздохнул Вовчик, чувствуя, как камень вины ложится ему на грудь. — Будем чинить. Только смотрите, ни полслова шефу. Ни намёка. Договорились?

— Договорились, — хором, но без прежнего энтузиазма ответили Андрюха и Ксюха.

Кирилл молча кивнул, глотая комок в горле.

На поиски датчика ушло три дня. Его замена и тщательная, многочасовая проверка каждой цепи, каждого контакта — ещё пять. Они работали в состоянии перманентного стресса, вздрагивая от каждого шороха снаружи. Каждый щелчок выключателя заставлял их оборачиваться. Но страх быть раскрытыми постепенно вытеснялся другим, более мощным чувством — желанием доказать, прежде всего самим себе, что они не напортачили. Что они могут это исправить. И вот, ровно через восемь дней после провального запуска, квартет наших инженеров, измотанный, но не сломленный, снова собрался у пульта управления.

— Всё проверил, — Кирилл отложил микроскоп, через который он просматривал пропайку новых контактов. — Чисто. Ни намёка на дефекты. Давление в норме, температура… стабильна. Могу со стопроцентной уверенностью сказать, что вся беда в том самом датчике, который сгорел, он был бракованный.

Они переглянулись. Взгляды были решительными, почти отчаянными. Отступать было некуда.

— Погнали, — тихо сказал Андрюха. Рука легла на рубильник.

Андрюха снова, с уже знакомым ему щелчком, ввёл рубильник в положение «вкл.

***

В Москве Егорову не давали и минуты побыть наедине со своими мыслями. Две недели сплошных отчётов, проверок, унизительных бесед в кабинетах, обставленных дубовыми панелями и портретами. Его пилили, холили, лелеяли и снова пилили, словно кусок ценной, но непокорной породы. Каждый чиновник от науки, пахнущий дорогим парфюмом и коньячным перегаром, считал своим долгом показать свою значимость, задав пару-тройку «каверзных» вопросов, почерпнутых из популярных околонаучных журналов.

С момента первого испытания и по сегодняшний день «Хаврошу» запускали всего четыре раза, включая самый первый. И вот, наконец, все бумаги были подписаны, горы макулатуры, поглотившие годы жизни, унесены курьерами, права собственности на оборудование торжественно, переданы государству. Предстоял пятый, контрольный запуск. Последний штрих, после которого проект официально считался бы принятым в эксплуатацию, а он, Егоров, — окончательно отстранённым от своего детища.

Лаборатория «Синтеза» представляла собой огромное, стерильное помещение, больше похожее на ангар аэропорта. В центре, на мощном бетонном фундаменте, возвышался сам объект — «Устройство квантового синтеза», тот самый «Хавроша». Это был монстр. За счёт закрытого корпуса он казался по габаритам намного больше «Золушки». В новую версию ребята внесли небольшие корректировки, в основном связанные с оптимизацией системы охлаждения. «Хавроша» же был опутан десятками толстенных, как питоны, кабелей, стальными шлангами систем охлаждения и окружённый стальными же лесами. Поэтому он выглядел не как большой системный блок, а скорее как огромная, сложная турбина или реактор непонятного и оттого пугающего назначения.

Егоров, Берзарин, Петруха, Катя Мирская, Зоя и Ника находились непосредственно на своих местах в лаборатории, за пультами управления. Воздух был наэлектризованный, им было тяжело дышать. Пахло тоской, расставаться с любимым детищем, в которое вложили душу, ни у кого не было желания.

Из всех членов высокой комиссии лишь генерал Акиньшин Павел Валерьевич, человек с лицом из гранита и пронзительными, ледяными голубыми глазами, осмелился находиться вместе со всеми в лаборатории. Он, вместе с Буровым, начальником службы безопасности «Синтеза», стоял недалеко от бронированной двери и внимательно, как хищник, наблюдал за ходом запуска «Устройства».

Остальные же члены комиссии, важные академики в дорогих пиджаках и несколько напряжённых мужчин в строгих, как саван, костюмах находились в специально оборудованном помещении на балконе второго этажа и следили за ходом запуска через мощное, в полстены, бронированное стекло, как за животными в клетке.

— Система к запуску готова, — доложила Катя, не отрывая взгляда от монитора, на котором отражались зелёные строчки кода. — Контур охлаждения работает в штатном режиме. Температура сердечника стабильна.

— Давление и электропитание в системе охлаждения процессора стабильные, — добавил Петруха, не поднимая глаз от своего игрового ноутбука, где он параллельно рубился в свою любимую стрелялку. — Просадок нет. Можно запускать тестовый режим. — Для него это была ещё одна рутинная проверка, но пальцы, летающие по клавишам, выдавали нервное напряжение.

Егоров кивнул. Он стоял у главного пульта, собранный и готовый, как ему казалось, к любому результату. Хотя внутри всё сжалось в один тугой, болезненный комок. За результативность «Хавроши» он не переживал — в своём аппарате он был уверен, как в самом себе. Его глодало другое, тёмное предчувствие: «Как там ребята в провинции? Очень жаль, что не успели провести тестовый запуск. Этот звонок, из Москвы, так внезапно оборвавший работу с „Золушкой“, будь он неладен…» Он так ни разу не позвонил команде. Чтобы его — этот цирк с конями и контрольным запуском.

— Александр Сергеевич, — обернулся к нему Берзарин, его лысина блестела под люминесцентными лампами. — Ждём вашей команды.

— Запускаем, — тихо, но чётко, отчеканивая каждую букву, сказал Егоров.

Он отвлёкся от терзавших его чувств. Его палец завис над большой красной кнопкой с надписью «АКТИВАЦИЯ».

— Господа, — обернулся он к комиссии за стеклом, видя там лишь размытые силуэты. — Последнее предупреждение. При активации возможны кратковременные аномалии в локальном магнитном поле. Не пугайтесь.

Он не стал добавлять, что во время одного из первых запусков у всех присутствующих на полчаса перестали работать наручные часы, а у одного охранника за одно мгновение села до нуля зарядка мобильного телефона в кармане, словно кто-то высосал из него всю энергию.

Егоров нажал на кнопку. Она ушла внутрь с тихим, но властным щелчком.

Мощный, низкочастотный гул, исходящий из самых недр «Хавроши», заставил вибрировать пол, заставляя мелкие инструменты подпрыгивать на столах. Замигали лампы, свет поплыл. Воздух затрепетал, словно от близкого грома. На поверхности монстра, в зазорах между стальными плитами, забегали, шипя и потрескивая, змейки холодного голубого плазмы.

— Энергопотребление растёт! — крикнул кто-то из операторов. — В норме! Превышения нет!

— Квантовый стабилизатор… работает! Удерживает поле! — донеслось от Зои, её голос был сдавлен от напряжения.

Внезапно гигантский экран над пультом управления, на который выводилась визуализация процессов, ослепительно вспыхнул белым, абсолютным светом, выжигающим сетчатку. Из динамиков, вместо ровного гула, раздался оглушительный, нарастающий, нечеловеческий визг, похожий на крик раскалённого металла.

— Что происходит?! — рявкнул генерал Акиньшин, сделав шаг вперёд. Его каменное лицо на мгновение исказилось гримасой тревоги.

— Не знаю! — сквозь стиснутые зубы процедил Петруха, его пальцы летали по клавишам, пытаясь перезагрузить систему визуализации. — Сбой в системе визуализации! Датчики показывают — сам процесс стабилен! Сердцевина в норме!

Визг стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую, оглушённую тишину. На экране снова отобразились столбцы цифр и графиков. Гул «Хавроши» стал ровным, почти утробным, убаюкивающим.

— Запуск успешен, — выдохнула Катя, обтирая ладонью влажный, холодный лоб. — Все системы стабилизированы. Устройство работает в штатном режиме. Поздравляю, Александр Сергеевич.

В комнате за стеклом раздались сдержанные, но довольные аплодисменты. Важные персоны улыбались, пожимая друг другу руки. Генерал Акиньшин медленно, как танк, подошёл к Егорову.

— Поздравляю, Александр Сергеевич. Принимаем. Блестящая работа.

— Спасибо, Павел Валерьевич, — кивнул Егоров, чувствуя, как адреналин, заливавший его все эти минуты, начинает медленно отступать, оставляя после себя пустоту и леденящую усталость.

И в этот самый момент его личный мобильный телефон, лежавший на пульте, коротко и деловито завибрировал, подпрыгнув, как живой. Егоров взглянул на экран. Неизвестный номер. Но со знакомым кодом оператора мобильной связи того самого захолустья, где они в тайне от всех строили «Золушку». Сердце его провалилось куда-то в бездну, в ледяную пустоту.

Он отвернулся от генерала, сделав вид, что поправляет провод, и поднёс трубку к уху.

— Говорите, — его собственный голос прозвучал для него чужим и отстранённым.

— Александр Сергеевич, это Андрей, — в трубке послышался сдавленный, виноватый, до жути испуганный голос. — У нас тут… одно маленькое происшествие.

— Какое? — ледяным тоном, в котором сконцентрировалась вся ярость этих двух недель, спросил Егоров, уже предчувствуя размах катастрофы.

— Ну, мы… мы тут «Золушку» немного… под напряжением попробовали. Чисто диагностику гоняли. Тестовый режим.

Егоров закрыл глаза. Перед ним, словно на ладони, чётко возникла картина: Андрюха — с азартом безумца, Вовчик — податливый, как пластилин, Кирилл — с перфекционизмом, заглушающим голос разума, и Ксюха — с горящими от любопытства и жажды знания глазами тушат пожар на элеваторе. Он видел их всех, своих талантливых, непослушных, обречённых гениев.

— И? — одним словом спросил он, вкладывая в него всю накопившуюся за две недели ярость, страх и отчаяние.

— И… она чихнула немного. А на стене ангара, там где была электрощитовая!.. — Андрюха попытался говорить бодро, но получилось жалко и фальшиво.

— В смысле была? — шёпотом, но с напором, спросил Егоров, сдерживая рвущийся наружу крик.

— В том-то и дело, что была! — голос Андрея сорвался на визг. — Теперь на этом месте… образовался какой-то… провал! Чёрная дыра, блин! А «Золушка» не выключается! Она работает, Александр Сергеевич! Автономно! Без электричес