Правду сказать, я сердечно устал от этой жизни и от девятнадцатого столетия вообще. Я убежден, что все в нем неладно. Кроме того, я весьма любопытствую узнать, кто будет президентом в 2045-м году. Как только, поэтому, я побреюсь и проглочу чашку кофе, я тотчас же направлюсь к Понноннэру и велю себя забальзамировать на пару столетий.
Дело в том, что в Египте было всеобщим обычаем извлекать из тела внутренности и мозг прежде чем его бальзамировать; одна раса Скарабеев не согласовалась с этим обычаем. Если бы, поэтому, я не был Скарабеем, я был бы без внутренностей и без мозга; а без них, увы, жить неудобно.
Что касается меня, я был убежден, что все было замечательно и я лишь отошел в сторону, за пределы достижения египетского кулака.
И, клянусь, я совершенно не знаю, как или почему не осуществили мы ни одного, ни другого, ни третьего.
Подумают, конечно, что, услышав такой спич при подобных обстоятельствах, мы или все быстро направились к дверям или попадали в истерике, или всем обществом грохнулись в обморок.
Морально и физически – образно и буквально – эффект был электрический. Во-первых, тело открыло свои глаза и замигало очень быстро, продолжая это делать в течение нескольких минут, как это делает мистер Барнес в пантомиме; во-вторых, оно чихнуло; в-третьих, оно уселось выпрямившись; в-четвертых, оно потрясло своим кулаком перед лицом доктора Понноннэра; в-пятых, обращаясь к господам Глиддону и Букингаму, оно заговорило с ними на превосходнейшем египетском таким образом:
оскорблен вашим поведением. От доктора Понноннэра ничего лучшего ждать было нельзя. Это – злосчастный жирный дурачок, который ничего лучшего не знает. Я жалею его и прощаю ему. Но вы, мистер Глиддон, и вы, Сильк, вы, кто путешествовал и жил в Египте, так что можно было бы подумать, что вы там родились в хорошей семье – вы, говорю я, бывший среди нас столько, что вы говорите по-египетски так же хорошо, как, думаю я, вы пишете на вашем родном языке – вы, кого я всегда был расположен считать самым надежным другом мумий – поистине, я ожидал более джентльменского поведения от вас. Что должен я думать о том, что вы спокойно стоите и смотрите на меня, когда со мной так некрасиво обходятся? Что должен я предполагать, раз вы позволяете всяким Тому, Дику и Харви разоблачать меня от моих гробов и от моих одеяний в этом злосчастно-холодном климате? В каком свете (говоря по существу) должен я рассматривать вашу помощь и вашу поддержку, оказанную вами этому жалкому негодяйчику, доктору Понноннэру, потянувшему меня за нос?
мы применили электрический ток к рассеченным нервам – как вдруг, движением чрезвычайно жизнеподобным, мумия сперва выпрямила правое колено настолько, что почти привела его в соприкосновение с животом, а потом, выпрямив ногу, с непостижимой силой дала пинок доктору Понноннэру, который имел такое действие, что устремил этого джентльмена, как стрелу из катапульты, через окно вниз на улицу.
Применение электричества к мумии, исторический возраст которой составлял три или четыре тысячи лет, было мыслью, по крайней мере, если не очень мудрой, все же достаточно оригинальной, и мы все сразу за нее ухватились. На одну десятую всерьез и на девять десятых в шутку, мы приготовили батарею в кабинете доктора и отнесли туда египтянина.
Мумия в данное время в моем доме, и мы начнем развертывать ее сегодня в одиннадцать часов ночи.
мумия была положена во всю длину на обеденном столе и, в тот миг как я вошел, исследование началось.