Марина Махортова

Дней связующая нить

О родных Даниила Хармса

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

© Марина Махортова, 2017

Перед вами книга, написанная внучатой племянницей Даниила Хармса —

Махортовой Мариной Кирилловной о семье поэта. В книгу включен рассказ о Василии Колюбакине, герое войны 1812 года, прадеде Хармса, биографический очерк о Надежде Колюбакиной, матери поэта, статья о поиске могил предков Даниила Хармса. В книге публикуются редкие семейные фотографии.

16+

ISBN 978-5-4485-2060-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Дней связующая нить
2. О прадеде Даниила Хармса
   1. Возвращение домой
   2. О героях этой книги
3. О матери Даниила Хармса
   1. Юная бабушка
4. «И открылись семь гробов…»
   1. О поиске могил родных Даниила Хармса
   2. Отец Хармса
   3. Дядя Хармса — Андрей Иванович
   4. Дядя Хармса — Михаил Иванович
   5. Дед Хармса — Павел Иванович
   6. Тетя Хармса — Наталья Ивановна
   7. Родовое гнездо

О прадеде Даниила Хармса

Возвращение домой

Отчизне кубок сей, друзья!

Страна, где мы впервые

Вкусили радость бытия,

Поля, холмы родные,

Родного неба милый свет,

Знакомые потоки,

Златые игры первых лет

И первых лет уроки,

Что вашу прелесть заменит?

О родина святая,

Какое сердце не дрожит,

Тебя благословляя!

В. А. Жуковский

— Задремали, барин? — оборотясь к ездоку, мирно покачивающемуся в коляске, спросил кучер — Скоро доедем! Уже, на дорогу до Терешки свернули, чуете, как потряхивает?

— И то верно! Вот они родные ухабы! А знаешь, братец, все равно хорошо! После военных-то дорог, когда сутками не спишь, не ешь, у тебя в коляске, лежишь, как в люльке. Вот и сморило. А воздух-то какой! Я и забыл, какой у нас дух легкий, привольный! — Молодой черноусый офицер, с радостным удивлением потянулся, привстав в коляске, и глубоко вдохнул запах цветущих трав.

— Оно так! Свое, значит, ничем не вытравишь. Дома-то завсегда лучше. А правда, говорят, вы и в заграничных странах бывали, басурман воевали?

— Было, братец, было! А тебе зачем?

— Да вот, интересуюсь, самого главного ихнего, Наполеона, поглядеть, вашему благородию, доводилось? Говорят, поймали его? Али врут?

— Нет, не врут. Только Наполеона я не встречал, а вот Государя нашего, Александра Павловича видеть приходилось. Вот как тебя! Когда наши войска в Париж входили! Никогда не забуду!

— Ей-богу? — кучер дернул поводья и коляску чувствительно тряхнуло.

— Ей-богу! — расхохотался офицер, ну хочешь перекрещусь! Да ты так меня в канаву вывалишь, вот матушка-то обрадуется.! И от батюшки будет тебе вместо водки, плетей! Смотри, давай, на дорогу! Интересуется он!

— А чего смотреть, вон крыши-то виднеются, и сосны господские. Я завсегда по соснам определяюсь, доехали, аль нет. Нигде в тутошних местах таких сосен нету. Видать барин, нарочно насадил.

— Верно, у батюшки много разных затей в усадьбе было, да нынче он уже не таков, постарел гвардии майор Иван Васильевич Колюбакин.

— Ну что ж, такой значит порядок в жизни положен, один старится, другой в силу входит. Вот вы барин, какой молодец! Любо-дорого поглядеть! И то слово, радость отцу-матери! И, слава тебе, Господи, с такой войны живой вернулись!

— Что-то ты меня захвалил! Не иначе, как и от меня на водку получить думаешь! Получишь, получишь! Ради такого дня, не жалко! Домой приехал! — и молодой офицер нетерпеливо соскочил с коляски, не дожидаясь, когда она остановиться. Он слегка поморщился, неловко ступив на левую ногу, но тряхнул головой и кинулся к крыльцу родительского дома.

Герой, о котором идет наш рассказ, был молодой человек 20 лет, штабс-капитан лейб-гвардии гренадерского полка-Василий Иванович Колюбакин.

После заграничного похода, получив отпуск, Василий Колюбакин смог наконец приехать к родным домой, в имение Дворянская Терешка Хвалынского уезда Саратовской губернии.

Вбежав в дом, Василий с бьющимся сердцем, узнавал родные запахи и звуки. Вот заскрипела верхняя ступенька на крыльце под его щегольскими сапогами, а он и позабыл, как протяжно она пела. Вот потянуло батюшкиным табаком из комнат, особым, душистым, с донником. Вот что-то звякнуло, видно разбили склянку, кто-то ойкнул и сразу захлопали двери в доме. Молодой офицер, давно забывший, что такое робость, с волнением вошел в гостиную.

— Маменька! Братец приехали! — раздался детский голосок.

— Это кому это я тут братец, покажись? — стараясь шуткой, скрыть смущение от встречи с родными, пробасил Василий.

— Батюшка Василий Иванович! Какой же вы стали! А голос-то, какой густой сделался, ну чисто генерал! Слава тебе, Царица небесная! Услышала Матерь Божия наши молитвы, дождались родители праздника! — запричитала старуха нянька.

— Что-то я со света, никого толком признать не могу, нянюшка, ты ли это?

— Поди, нянька, поди! Дай мне сына своего обнять! — дрожащим голосом проговорил старый майор, протягивая к Василию руки. Рядом с отцом стояла, прижав к губам платок, матушка Александра Васильевна и глядела на своего первенца глазами, полными слез.

— Маменька, что же Вы плачете, ведь братец живой-здоровый приехали! И, верно, подарки всем привезли! — прервал трогательную встречу все тот же детский голосок.

— Наташа! Как можно! Вот погляди, Васенька, на эту егозу. Сестрица твоя, Наталья. Десятый год всего, а бедовая страх! И никакого почтения к родительнице — задыхаясь, выговорила наконец Александра Васильевна.

— Ах, матушка, дайте-ка я со всею почтительностью поцелую Ваши руки. Как же я мечтал об этом на войне! — наклоняя кудрявую голову к матери, проговорил Василий Колюбакин.

— Но каков герой наш! — громко сморкаясь, сказал отец. — Вылитый я, в бытность мою на войне с туркою. И статью, и выправкой, и удалью! Да и то сказать, в гренадеры лишь бы кого не возьмут, а уж в гвардию и подавно. Но полно, нежничать, да слезы лить. Вели, Александра Васильевна, девкам столы накрывать, да гостя дорогого потчевать.

Умывшись с дороги и едва переведя дух от родственных объятий, наш герой был усажен за богатый стол, который по такому случаю накрыт был в зале. В одном углу залы вделан был шкаф с лучшими фарфоровыми чашками, которые редко употреблялись, и с двумя фарфоровыми китайскими болванами. В другом углу на мраморном столике стояли столовые часы. В зале были еще стенные часы: с курантами, то есть с музыкой. Зеркала в простенке между окнами залы были в потускневших вызолоченных рамах.

Со щемящим чувством смотрел Василий на стены дома родителей, что были обиты грубыми обоями. Обои эти на полтора аршина не доходили до полу; этот остаток, называвшийся панелью, был обтянут толстым холстом и выкрашен на клею мелом и разрисованы домашним художником. С удивлением видел Василий подросших сестер — Агашу, Наташу, Лизоньку, малышку Глафиру, да братца Петрушу — заполнивших в его отсутствие низенькие комнаты старого помещичьего дома. А Петруша не сводил глаз с молодого офицера, так и норовя незаметно потрогать военную амуницию старшего брата.

Василий узнавал и не узнавал родную семью. В свои 20 лет он столько успел прожить и прочувствовать, что с полным правом мог ощущать себя настоящим ветераном. За его плечами были сражения, потери друзей, боевые раны и награды. А здесь, дома жизнь текла по-прежнему неспешно. Только родители, как и родительский дом, постарели и как бы сделались меньше ростом.

— А помните, маменька, как вы брали мою голову, когда я был маленький, себе на колени, и с ласкою расчесывали своим гребешком. Вы все говорили, что таких кудрей, как у меня, ни у кого в целом свете нет?

— Неужто, Васенька, ты про это помнишь? — всплеснула руками Александра Васильевна. Она по случаю возвращения сына принарядилась, была в высоком кружевном чепце, разрумянившаяся от волнения. Глаза ее, большие и темные, как у сына, ярко блестели, то ли от близких слез, то ли от сдерживаемой радости.

— Никогда не забывал! — серьезно сказал Василий. — Может этим и спасался, да еще вашим молитвами, матушка.

— И я за вас, братец, каждый день молилась! Маменька велела, почитай каждый день, в нашей домовой церкви службу справлять, за воинов молиться. — встряла в разговор бойкая Наташа.

— Вот в кого такая уродилась? — погрозил пальцем старый майор-почто старших перебиваешь и без спросу говоришь?

— В вас уродилась, батюшка, сами говорили! — Наташа потупилась. Очень ей хотелось старшему брату понравиться.

— И то верно, папенька! Колюбакинская порода сразу видна! Зря что ли у сестрицы Наташеньки на носу веснушки показались! Солнышко поцеловало! Колюбака и есть! — развеселился Василий. Наташу бросило в краску, и она кинулась вон из-за стола.

— Ох, и застыдил ты нашу разумницу. Наташа, не гляди, что на мала, первая отцу помощница. Себя, почитай выше Петруши и Аглаи в дому ставит. Скоро, Натальей Ивановной величать начнем. –покачала с улыбкой головой матушка.

— А почерк, сударь мой, какой изрядный у ней оказался, пишет лучше старших, буковка к буковке. Да и книжки, я приметил, из моей библиотеки тайком себе в спаленку носит. Уж не знаю, что она в них разбирает? — добавил довольно Иван Васильевич.

— Ох, отец мой! Выучишь ты ее на свою голову! Многие знания, многие печали, тебе ли не знать. — покачала головой Александра Васильевна

— А мне, батюшка, ведь ваша наука на пользу пошла. Учителем моим первым были вы отец. Признательно сказать, я был туп к наукам, любил более резвость, однако же время и ваше терпение все преодолели. И книги из того шкафчика, что с синими стеклышками в вашем кабинете, я тоже полюбил.

— И какие же книжки тебе памятны, друг мой? — с удовольствием спросил Иван Васильевич.

Вопрос был непраздный. Иван Васильевич Колюбакин слыл в своей губернии непростым человеком. Он знал совершенно языки, кроме отечественного — немецкий и французский, математику, артиллерию, историю войн и иных событий мира нравственного и материального. Такая тяга к наукам у человека военного казалась удивительною, если не знать, что майор Колюбакин открыл в Симбирске первую книжную лавку. А участие Ивана Васильевича в деятельности масонской ложи» Златой венец», говорило о незаурядном уме и незаурядных друзьях его. Великим Магистром той ложи был И. П. Тургенев — один из активнейших деятелей московского масонства, друг и сподвижник Н. И. Новикова. Управляющим Мастером — симбирский вице-губернатор А. Ф. Голубцов, а в числе «подмастерьев» значился молодой Николай Михайлович Карамзин — будущий историк государства Российского.

— Книжки я любил про героев, царей и полководцев великих — «Плутарх для юношества» помню, зачитал до дыр. Журнал «Детское чтение для сердца и разума» Новикова хорошо помню. А более всего, батюшка, памятны ваши рассказы обо всем на свете. — сказал Василий.

— Вот и Наташе, отец наш все про прежние времена рассказывает, про службу свою, про баталии военные, про места, в коих побывать довелось. А она все сидела бы на скамеечке у ног его, да слушала. И женского интереса у нее к рукоделию там, нарядам и чему другому, так нет вовсе — сокрушенно сказала матушка.

— Боюсь такую разумную, да своевольную замуж никто не возьмет, что тогда делать-то будем с Натальей Ивановной? — лукаво спросил Василий — А, знаю! Чуток подрастет еще, и как я, в гренадеры сгодится!

Все рассмеялись. Рост у Василия был истинно гренадерский, под два метра.

— Нет, скажи сынок, чай девицы в Париже пригожее наших будут? Или ты не разглядел? — расстегивая на животе камзола мелкие пуговицы и утирая салфеткой покрасневшее от вина лицо, спросил отец.

Здесь, в деревне на покое, можно было старому майору не нацеплять на голову привычный смолоду парик. Так же редко Иван Васильевич надевал и нарядный кафтан из шелка или бархата. По праздникам из-под него виднелся безрукавный камзол и белая полотняная рубашка без воротника с пышным жабо. Камзол становился год от года все теснее хозяину, на что Иван Васильевич не раз сетовал. Мол, материи стали совсем негодные, сами собой усадку дают.

— Если скажу, батюшка, — откидываясь на старинном стуле, набитым ореховою шелухой, ответил Василий, — что девиц на войне не разглядывал, то веры мне от вас, пожалуй, не будет, — и улыбнулся в усы.

Усы у Василия, как и черные кудри, были отменные. Просто, погибель женскому полу, а не усы.

— Видел я девиц и немецких, и французских, и польских. И скажу, что краше наших, все едино, нет!

— А вот этому верю, друг мой! — и старый майор озорно поглядел на свою супругу.

— Что-то ты, батюшка мой, и не ешь, почитай, ничего! — забеспокоилась старая нянька, подпихивая по локоть своему питомцу новые плошки с угощениями.

— Отвык я от домашних-то разносолов, нянюшка.» Утроба более не вмещает» — как говорит наш полковой батюшка, отец Никодим. Да и давно я за таким столом не сиживал — сказал молодой человек, оглядывая богатый стол. А наготовлено и впрямь было от души. За обедом была стерляжья уха и огромный круглый пирог, рыба и ветчина, фрикасе из цыплят и рагу. На десерт подали пирожное и бланманже, потом дыни и арбузы, которыми всегда изобиловали заволжские деревни и которые были различных сортов и вкуса. Вина тоже были свои, покупались в Сызрани.

Рядом со старшим братом все крутился Петруша, несмотря на то, что детей, покормив, отослали от стола.

— Братец! — наконец не выдержал он — Ну, когда же вы про войну рассказывать станете?

— Про войну, друг мой, не всегда весело рассказывать. А вот про то, как, закончилась война, расскажу.

— Мы дрались между Нан-жинсом и Провинс… — начал он.

— Знаю, знаю… — оживился старый майор — следил за реляциями по газетам.

— Оттуда пошли на Арсис-продолжил Василий — где было сражение жестокое, после которого Наполеон пропал со всей армией. Он пошел отрезывать нам дорогу от Швейцарии. Мы же двинулись на Париж. На пути мы встретили несколько корпусов, прикрывающих столицу и… проглотили их.

Младший Колюбакин потрясенно ахнул, представив, как наши воины глотают французов.

— Зрелище чудесное! Вообрази, Петруша, себе тучу кавалерии, которая с обеих сторон на чистом поле врезывается в пехоту, а пехота колонной, скорыми шагами отступает без выстрелов. Под вечер сделалась травля французов. Пушки, знамена, генералы, все досталось нам, но и здесь французы дрались как львы!

— А потом, Васенька! Что потом? — нетерпеливо тянул за рукав старшего брата Петруша.

— Потом настал день 19 марта 1814 года! Колонны наши с барабанным боем, музыкою и распущенными знаменами вошли в ворота Сен-Мартен… Любопытное зрелище представилось глазам нашим, когда мы… очутились у Итальянского бульвара: за многочисленным народом не было видно ни улиц, ни домов, ни крыш; всё это было усеяно головами. По обеим сторонам стояла национальная гвардия… От десяти часов утра войска наши шли церемониальным маршем до трех часов.

— И Государь был там, с вами? — восхищенно выдохнул мальчик.

— Вот, вот! Тысяча вопросов: Где Российский Император? заглушали весь город! Все с жадностью устремляли глаза на Государя, бросали вверх шляпы, шапки; преграждали улицы; хватались за Его коня. Французы ожидали мщения нашего за Москву, за пролитую в этой войне кровь. А вместо разорения французской столицы встретили русское великодушие.

Задумавшись, Василий вздохнул, и проговорил, как бы стряхивая с себя остатки воспоминаний:

— Поздно уже, всем пора покой дать, утомил я вас своими рассказами. День был долгий, да завтра новый будет. Петруша, проводи меня.

Младший брат, ухватив за руку старшего, горячо и быстро стал говорить:

— Васенька, я маменьку упросил, чтобы стелили у меня. У меня места много, и перину мою себе берите, пожалуйста. Когда нянюшка велит перину взбить, она до потолка поднимается, вам хорошо будет. Соглашайтесь, братец!

— Это что ж, нянюшка наша до потолка поднимается, или перина? Что-то я не разобрал? — хмыкнул Василий. Да ладно, Петруша, не смущайся, только как-же ты без любимой перины спать будешь? Привык небось?

— А я тоже скоро воевать пойду. Солдаты должны уметь и на земле спать, и на лошади верхом, и вообще не спать. Что я маленький, на пуховиках лежать!

— Ну, уговорил герой! Веди почивать, поможешь мне раздеться.

В комнатке с низкими потолками было уже приготовлено ложиться. Усевшись на постель, Василий расстегнул и скинул с плеч темно-синий с голубым воротом и красными нашивками мундир.

— Петруша, друг, прикрой дверь хорошенько, да помоги мне сапоги снять, сам я, боюсь, не слажу. Младший брат кинулся исполнять просьбу, с удивлением поглядывая на Василия.

— Что смотришь? Не хочу, чтобы домашние знали. Рана там у меня, заживает почти. Лекарь грозился, что ежели не дам ногу ампутировать, помру. А я вот не дал. Как я потом на коня сяду? Уж он стращал, мол, под Бородино князя Багратиона так же в ногу осколком ранило. Пока в Москву в карете везли операцию делать, так он в три дня и умер.

— Васенька! Ампутировать — это резать, что ли? — побелел Петруша. — Страшно-то как! И больно, верно?

— Солдату избегать боли так же постыдно, как избегать опасности. Я не из-за боли отказался от ампутации, а от того, что служить более не смог бы. А ты, смотри, меня родителям не выдай, не хочу понапрасну огорчать их. Молодой офицер, не без усилия уложил раненую ногу на постель и дунул на свечу.

— И вот, что я скажу тебе, друг мой, не знаю, поймешь ли?

— Война, Петруша, прекрасная штука! Когда с нее вернешься…

О героях этой книги

Дворянская Терешка — усадьба в Хвалынском уезде Саратовской губернии, родовое гнездо Колюбакиных, а ныне Радищево. Это край с богатейшей историей, в которой отразилась история всей нашей страны. На радищевской земле можно были дворянские гнёзда Радищевых, Оболенских, Одоевских, Колюбакиных, Давыдовых, Римских-Корсаковых, Урусовых (Пустошкиных

Колюбака — человек с веснушчатым лицом.

Колюбакины — древний и славный дворянский род, ведущий свою историю от одного предка на протяжении семи столетий с конца 14 века. По легенде — этот предок носил имя Францбек и был сыном властителя Флоренции, по другой версии — происходил из немецких рыцарей. Потомки Францбека стали служить русским государям.

Иван Васильевич Колюбакин (1744—1821) — происходил из семьи богатого помещика Новгородской губернии. Получил хорошее образование, был майором артиллерии, начав службу в 1760 году. Иван Васильевич был образованным, деятельным и предприимчивым во всех сферах деятельности человеком. Он вышел в отставку в 1778 году майором артиллерии. В 1778—80 гг. И. В. Избирался предводителем дворянства Сызранского уезда Симбирской губернии, в 1782 был советником палаты уголовного суда Симбирского наместничества, в 1785 — председателем департамента земского суда, 1789—96 гг. Иван Васильевич предводитель дворянской опеки в Сызрани Симбирского наместничества.

Александра Васильевна Колюбакина — Иван Васильевич Колюбакин был дважды женат и имел от двух жен 14 детей. Вторая жена — Александра Васильевна Чуфарова (1768—1842), помещица Хвалынского уезда Саратовской губернии. Она принесла мужу в приданое богатое поместье — более 10000 десятин земли и усадьбу Дворянская Терешка, ставшую на долгие годы родовым гнездом Колюбакиных.

Василий Иванович Колюбакин (1794—1848) — родился в семье майора артиллерии Колюбакина Ивана Васильевича в Симбирской губернии, с 13 лет на военной службе. В октябре 1811 года Василий Колюбакин подпоручик. Состоя на военной службе участвовал во многих боевых операциях. В январе 1812 года участвовал во взятии крепости Рушук и в бою при Голянце. А в октябре-декабре сражался в боях при Воловисках и Руде

В 1813 году — в блокаде и занятии Варшавы, в мае — в занятии Кракова и вылазках под Лейпцигом. С апреля 1813 года — поручик, сражается под Гамбургом в отряде генерала Винцегероде, участвует во взятии Лиона.

А в марте 1814 года Василий Колюбакин торжественно вступает с русскими войсками в Париж. В 1816 году Василий Колюбакин штабс-капитан, в 1819 — капитан, в 1821 году — подполковник. В 1823 году Василий Иванович Колюбакин выходит в отставку по семейным обстоятельствам в возрасте 29 лет полковником с мундиром.

Василий Иванович Колюбакин

О матери Даниила Хармса

Юная бабушка

Продолговатый и твердый овал,

Черного платья раструбы…

Юная бабушка! Кто целовал

Ваши надменные губы.

Темный, прямой и взыскательный взгляд.

Взгляд, к обороне готовый.

Юные женщины так не глядят.

Юная бабушка, кто вы?

М. Цветаева

Надежда Ивановна Колюбакина

Люди хотят знать о своих предках. Может быть, это род тщеславия. Но не только. Знание о тех, кто был до тебя, помогает лучше понять кто ты, какой, и даже, для чего пришел на эту землю. Моя прабабушка — Надежда Ивановна Колюбакина, жена народовольца Ивана Павловича Ювачева, мать поэта Даниила Хармса и моей бабушки Елизаветы. Какой она была? Я смотрю на портрет молодой женщины и пытаюсь представить ее девочкой, черты ее характера, склонности, темперамент, все то, что она унаследовала от своих родителей, и что так сильно изменила в ней жизнь, которая не была простой и счастливой. Я пытаюсь увидеть в ее лице предчувствие будущей судьбы, которую она не могла знать, а я теперь знаю. В различных публикациях, посвященных жизни и творчеству Даниила Хармса часто пишут о том, какое влияние на него оказал отец — Иван Павлович Ювачев. Это влияние, несомненно, велико. Организация «Народная воля», одиночное заключение в Петропавловской крепости, смертный приговор, Шлиссельбург, Сахалинская ссылка…. Конечно, жизнь моряка, революционера, путешественника, писателя не могла не стать примером для сына. Но мне кажется, что судьба отца как восхищала Хармса, так и вызывала у него чувство собственной неполноценности. Примеряя события жизни Ивана Павловича на себя, он понимал, что сам он не смог с таким мужеством и терпением переносить все испытания. Итак, о влиянии отца на Хармса писали и пишут. Но почти ничего не написано о влиянии на него матери. А это неправильно. Я убеждена, что мать в жизни любого человека, особенно мужчины, играет исключительную роль. Человек, который не получил в полной мере материнской любви в детстве, выходит в мир беззащитным и не умеющим любить. Часто это определяет судьбу.

Какой была матерью Надежда Ивановна Ювачева? Какое место она занимала в жизни своих детей. Как складывались их отношения? Ведь в дневниках Хармса, тех, что сохранились, нет ни одного упоминания матери. Невероятно, но даже факт ее смерти в 1929 году от туберкулеза в дневнике не отмечен никак. Что, Хармс был бесчувственным эгоистом, и смерть самого близкого человека его не взволновала? Или, наоборот, потрясла так, что он не хотел ни говорить, ни думать, ни писать об этом? И Хармс, как маленький мальчик, спрятался за повседневными делами, так, как будто горя нет? Я могу только догадываться. Все же не хочется думать о Хармсе, как о плохом, черством человеке. И дело не только в том, что его сестра моя родная бабушка. А «Кровь — великое дело», как сказал в знаменитом романе классик. Другой классик, Евгений Шварц, написал о Хармсе фразу, которая меня неприятно задела: «Он был последний в своем роде. Дальше потомство пошло бы совсем уж страшное». Не хочется быть, хоть и не прямым, но «страшным потомством» Многие исследователи жизни Даниила Ивановича пишут о странностях его характера, действительных и придуманных им самим. Мне же его личность, пусть простят почитатели его дарования, совсем не кажется загадочной. Может быть, потому, что смотрю я на Хармса взглядом семейным, родственным, как бы изнутри, без восторженного флера, как на несчастного человека, которому довелось родиться не в свое время, в эпоху, которую, увы, духовная жизнь не интересовала. Он в эту эпоху не смог вписаться, и в этом его трагедия. Надежда Ивановна Ювачева, урожденная Колюбакина, родилась в Дворянской Терешке Саратовской губернии Хвалынского уезда в 1869 году в семье губернского секретаря Ивана Никитича Колюбакина и Варвары Сергеевны Богданович.

Усадебный дом Колюбакиных в Дворянской Терешке

Уже прошло некоторое время после отмены крепостного права и эпоху, на которую пришлось детство Надежды Ивановны, я бы назвала эпохой умирания традиционной помещичьей усадьбы. Я не много знаю о том, какими людьми были Иван Никитич и Варвара Сергеевна. Даже точные годы жизни их мне пока неизвестны. По моим предположениям Варвара Сергеевна, мать Нади, родилась в начале 40-х годов 19 века, ее детство и юность прошли в дореформенной деревне, а зрелые годы и начало семейной жизни совпали с отменой крепостного права». Именно в этих условиях сформировалась мать Надежды Ивановны. Она была хорошо образована, одарена творчески, обладала решительным характером. Однако семейные обязанности, хозяйство, которое в новых условиях требовало приложения всех сил, талантов и упорства, забота о доходности имения и о детях, быстро сделали из Варвары Сергеевны главу семьи.

Варвара Сергеевна Колюбакина на аллее парка в усадьбе

Мне кажется, что Иван Никитич не сумел стать рачительным хозяином, и вся полнота власти в семье сосредоточилась в руках Варвары Сергеевны. Она мне представляется женщиной умной, честной, доброй, но волею обстоятельств, ставшей властной, подчас суровой к себе и близким. Варвара Сергеевна прожила долгую жизнь и всегда была в окружении детей и внуков, пользуясь их уважением и любовью. Больших достатков в семье родителей Надежды Ивановны не было, а детей было много — четыре девочки и два мальчика. И всем нужно было дать образование. Не случайно, полагаю, отец Иван Никитич, помещик и владелец земли, вынужден был служить в земской управе. Дети получали традиционное домашнее воспитание. Девочек обучали чтению, письму, счету, закону божьему, французскому языку, рукоделию и музыке. Верно, в доме жили и гувернантки для девочек и учителя для мальчиков. Потому что, именно так было устроено позднее в доме Надежды Ивановны для ее детей. О музыке хочу сказать особо. Варвара Сергеевна, как следует из воспоминаний ее внучки Елизаветы, много музицировала и сама сочиняла романсы. И внук ее, поэт Даниил Хармс, был хорошо музыкально образован, любил и понимал классическую музыку. Поэтому, музыкальному образованию в семье придавали большое значение. Важно это или нет, для понимания характера Надежды Ивановны? Мне кажется важно. Девочка росла тонко чувствующая, восприимчивая к прекрасному, закрытая и сдержанная внешне, но способная на глубокие и искренние переживания. Не знаю, насколько доверительными были отношения детей с матерью, может быть, особой теплоты и ласки не было, ведь все силы и внимание Варвары Сергеевны отнимало хозяйство. А иначе не случилась трагедия, которая, безусловно, отразилась на характере маленькой Нади. Я говорю о событии, которое оставило в памяти девочки настолько глубокий след, что спустя лет она захочет рассказать о нем двум близким людям — княжне М. Дондуковой-Корсаковой, с ней Надежда Ивановна была связана по делам Дамского тюремного комитета, и своему жениху Ивану Павловичу Ювачеву.

В письме к невесте Иван Павлович назовет домогательства отца тринадцатилетней дочери «страшным фактом, до которого не может додуматься никакая фантазия». В том же письме он просит по-христиански простить преступного отца, говоря, «что вино еще не то сделает. Так или иначе, но видимо после этого преступления, которое открылось благодаря рассказу о нем Нади на исповеди священнику, старших девочек было решено отправить учиться в институт в Санкт-Петербург. Думаю, устроить дочь на казенный счет учиться в Екатерининский институт благородных девиц Варваре Сергеевне, было непросто. Наверное, помогли родство, знакомство, связи, ведь род Колюбакиных относится к известным и славным в России. Итак, три девочки Наташа, Надя и Машенька были отправлены из Дворянской Терешки, из «саратовской деревни и глуши» в столичный Санкт-Петербург, где их ожидала совсем другая жизнь. В дневниках Ивана Павловича Ювачева 30-х гг. есть упоминание об этом событии. Приехав на день рождения племянницы Лизы в декабре 1930 года, уже пожилая Машенька рассказала, «что мать их, Варвара Сергеевна, благословила трех дочерей иконами Божией Матери. Нату — той иконой Божией Матери, которую украл кучер в Терешках, Машу и Надю — одинаковыми иконами Божией Матери «Споручница грешных», которые долго сохранялись в семье. Первая покровительница Екатерининского института, императрица Мария Федоровна, жена Павла I, считала, что из воспитанниц должно готовить «добрых и полезных матерей семейств». Потом, правда, институт стал давать желающим и профессию — гувернанток и домашних учительниц». Институтское воспитание прививало воспитанницам умение подчиняться строжайшей дисциплине.

Екатерининский институт

Весь быт был регламентирован: форма, прическа, распорядок дня. Питались институтки скудно и невкусно, скудным было убранство помещений, дортуары скорее походили на казармы, которые плохо отапливались. (Девочки часто простужались. Простуды нередко переходили в бронхиты, воспаления легких и даже туберкулез. Особенно страдали уроженки южных губерний. Надежда Ивановна крепким здоровьем не отличалась. Позднее она перенесет тяжелейшее воспаление легких, будучи беременной и выживет только чудом. Петербургский климат и тяготы жизни приведут ее, в конце концов, к обычной в 19 и начале 20 века смерти от чахотки. Надежда Ивановна вышла из института в 1890 году, пробыв в нем 8 лет. Об этом я могу судить по той анкете, которую она заполняла при устройстве на службу в 1920 году в больницу им. Боткина. В ней Надежда Ивановна указала, что самостоятельную трудовую жизнь она начала в 21 год заведующей паровой прачечной при Убежище для женщин, вышедших из заключения с окладом в 100 рублей. Это был непростой период в жизни юной девушки, ибо место, куда она попала, оказалось совсем нерадостным. Место невеселое для молодой девушки. Мрачная казарменная архитектура и такие же мрачные обитатели. И командовала этими несчастными, бывшими заключенными, юная институтка Надежда Колюбакина.) Как она попала на это место? Опять же могу только догадываться. Видимо, протекцию ей сделала Елизавета Алексеевна Нарышкина, которая известна не только своей благотворительной деятельностью, но и связями с Екатерининским институтом. Нарышкина была дамой кавалерственной, награжденной орденом святой Екатерины и одной из патронесс института.

Елизавета Алексеевна Нарышкина

Но какие, же личные качества Надежды Ивановны позволили ей занять это место?

Характер Надежды Ивановны к этому моменту вполне определился. Она была весьма сдержанна во внешнем проявлении эмоций, но отнюдь не бесчувственна, приучена к дисциплине и порядку, но способна на порыв и поступок, могла, и, видимо, за годы службы в Убежище, стала вполне авторитарной личностью. А иначе как она смогла дослужиться до положения начальницы Убежища? Руководить благотворительным учреждением тюремного типа молодой женщине было весьма непросто. Здесь нужен и талант руководителя, экономиста и, наконец, практическая сметка для ведения хозяйства. Наверное, Е. А. Нарышкина сумела в Надежде Ивановне разглядеть зачатки всех этих талантов, а они, в свою очередь, за годы службы в ней развились. Но постоянное общение с женщинами, вышедшими из тюрьмы, вряд смягчает нрав и облагораживает манеры. Надежда Ивановна, не избалованная любовью и нежностью в детстве, с годами приобрела черты не самые симпатичные — резкость в суждениях, грубоватость и вспыльчивость. Сам круг общения с людьми несчастными не приучает чувствовать себя счастливой. Да и перспективы устройства личной судьбы, о котором мечтают все женщины, были очень туманны. Итак, служба в Убежище была тяжелая и нерадостная, а любви, или надежды на нее, не было совсем. А ведь юная Наденька была очень недурна собой — невысокая, тоненькая, с прекрасной осанкой и каким-то особенным умением гордо держать голову. У нее были легкие пепельные волосы, которые сами собой лежали волной, летом они завивались у лба и на висках. И глаза: серые, глубокие, они смотрели всегда серьезно и редко улыбались. Эти глаза и этот взгляд унаследует потом сын Даня, как и некоторые черты характера. В дневнике Ивана Павловича за 1930 год я прочла следующее «Профессор Рибо ввел термин anhedonia (ангедония),когда человек подвержен душевной угнетенности, грусти, отсутствию жизненной бодрости, утрате вкуса к жизни, нет радости, нет интереса… У Нади тоже была постоянная гнетущая тоска. Вчера я вынул ее портрет из папки. Говорят, это одна из форм меланхолии: то раздражителен, то недоверие к себе, то тревога, то страх, то отчаяние… Если бы не было у меня веры в Бога, то что бы со мной было!» Думаю, начало постоянной гнетущей тоски в жизни Надежды Ивановны было положено уже на заре ее жизни и это очень печально. Но вот в начале 1900-х годов, когда Наде перевалило за 30 лет, а по меркам того времени это очень много для женщины незамужней, вдруг все волшебным образом переменилось. Она познакомилась со своим будущим мужем Иваном Павловичем Ювачевым. И начинается новый этап ее жизни, в которой будет много всего. некая схожесть их судеб, способствовала симпатии, которая между ними возникла. И все-таки, они были очень разными людьми. Могу предположить, что история жизни Ивана Павловича вызвала у Надежды Ивановны чувства сострадания и восхищения. А от этого чувства у женщин недалеко до любви. Прибавьте сюда желание перемен в жизни, семейного счастья, детей, своего дома и огромный запас нерастраченных чувств. И все это, вместе с непростым характером и драматичным жизненным опытом Надежды Ивановны, обрушилось на Ивана Павловича. Он же искал в семейной жизни не страстей, а мира и покоя. К 1903 году Ивану Павловичу исполнилось 43 года, а это даже не середина жизни. Основные представления о себе, о спутнице жизни, о семье у него давно сложились, поэтому притираться друг другу жениху и невесте приходилось трудно. Главным в отношениях с людьми у Ивана Павловича были терпение и любовь. Он не выносил лжи, сплетен и пустых ссор. Но иногда будущий муж не мог сдержаться. Так незадолго до венчания Иван Павлович упрекает свою невесту за то, что она не выполнила своего обещания бросить курить: «Мне страшно обидно, что я строго должен говорить с Вами из-за поганой папироски. …Что же будет дальше?» Но Надежда Ивановна вовсе не чувствует себя виноватой: «Вы совершенно напрасно думаете, что меня строгость с Вашей стороны могла бы заставить бросить курить, я бросила только ради любви к Вам…» Надежда Ивановна обладала характером независимым и очень ценила эту независимость, она могла идти на компромиссы, но это должен быть ее собственный выбор. Жертвенность, по ее мнению, возможна, но не по принуждению, а только ради любви. В том же письме Иван Павлович спрашивает невесту, где же ее сила воли, которой она хвасталась? Мне кажется, сила воли у Надежды Ивановны была. А вот, женской мягкости, слабости и терпимости, которую хотел видеть в подруге Иван Павлович, не хватало. Это, несомненно, усложняло их отношения. И все-таки, думаю, в этом браке была любовь. Когда для посещения были открыты двери одной из самых страшных царских тюрем — Шлиссельбургской крепости, Иван Павлович с женой отправился по местам своих страданий. Он зашел в здание тюрьмы, поднялся на второй этаж в свою камеру, а Надежда Ивановна, побыв рядом несколько минут, выбежала на улицу и разрыдалась. Так ярко, видимо, представилось ей все то, что пережил здесь близкий ей человек, что она не смогла сдержать своих чувств. Надежде Ивановне очень хотелось счастья себе, хотелось сделать счастливым своего мужа. Но, увы, счастье не зависит от нас. Конечно, обстоятельства жизни влияют на ощущение благополучия собственной судьбы, хотя не это главное. Есть что-то в самом человеке, что позволяет ему, или не позволяет, чувствовать радость бытия. И вот в этой новой жизни Надежда Ивановна начала создавать свой семейный дом, свой очаг, свое счастье. Думается, что и в этом вопросе у них с Иваном Павловичем взгляды расходились. Начать с того, что Надежда Ивановна и после замужества продолжала служить в Убежище. Вероятно, в этом была и материальная необходимость: во-первых — это жалование Надежды Ивановны, оно для молодой семьи лишним не было, а во-вторых — казенная квартира с дровами, предоставляемая Надежде Ивановне как служащей Убежища.

Убежище для женщин вышедших из заключения

Но мечта о своем доме, именно о доме с хозяйством, стала занимать большое место в жизненных планах Надежды Ивановны после замужества. Детская память о жизни большой семьей в своей усадьбе с большим парком дала о себе знать. И в 1911 году Ювачевы начнут строительство дачного дома в Тарховке. Муж, Иван Павлович, практической, хозяйственной жилки не имел и, как мне кажется, тяготился необходимостью организовывать домашний быт. Ему привычнее было состояние вечного путешественника, который руководит жизнью семьи по переписке. К тому же служба Ивана Павловича ревизором сберегательных касс давала возможность редко бывать дома. Каждый его приезд был сродни визиту Деда Мороза. Его ждали, без него скучали, он привозил подарки и рассказывал увлекательные истории о своих путешествиях. Вот так и сложилось это семейное распределение ролей: очень земная мама, твердо стоящая на ногах, которая решает насущные проблемы и не склонна к сантиментам и отец — почти небожитель, который сам никогда не сердится, но, если он дома, может спасти от сурового наказания матушки.

Лиза Ювачева

Елизавета Ивановна вспоминала, что отец уносил ее на руках в свой кабинет, спасая от дурного настроения матери. Наверное, Надежда Ивановна не была такой уж строгой. Все-таки, первый ребенок у нее родился в возрасте 35 лет. Жаль только, прожил он недолго. Позднее Надежда Ивановна будет сокрушаться, что не уберегла своего первенца, которого нарекли Павлом в честь деда. Следующим ребенком станет, родившийся в 1905 году Даня.

Даня Ювачев

И по воспоминаниям его сестры Лизы он будет не только долгожданным, но и самым любимым ребенком Надежды Ивановны. «Дане, напишет она, от мамы ни в чем отказа не было» Да и внешне Даниил Иванович был больше похож на мать, чем на отца. Но любовь любовью, а несдержанный характер Надежды Ивановны давал о себе знать и в воспитании детей. Иван Павлович не зря в письме к жене обращал ее внимание на то, что она «слишком часто кричит на ребят» Откуда идут подобные приемы воспитания? Из раннего детства, из учебы в Екатерининском институте, или их выработала служба в Убежище? Безусловно, умиротворяющего присутствия отца очень и очень не хватало семье. Ведь на плечи Надежды Ивановны лег тяжелый груз: служба в Убежище, домашнее хозяйство, частые беременности и трудные роды, болезни и смерть детей. Из пяти рожденных детей (а по некоторым сведениям, беременностей было шесть) до зрелых лет дожили только двое — Даня и Лиза) Так что, женское счастье Надежды Ивановны легким не было. Жизнь научила ее приспосабливаться к разным обстоятельствам, выживать в разных условиях, бороться с разными трудностями. Это упорство, а порой и упрямство она вносила и в свою личную жизнь. Даже в романе с Иваном Павловичем она постаралась взять инициативу в свои руки. После их знакомства на Пасху в доме княжны Дондуковой-Корсаковой отношения развивались стремительно. И это еще вопрос, кто за кем ухаживал, и кто более стремился к сближению? Возможно, Иван Павлович не смог устоять перед таким напором, а может быть, ему льстило внимание и восхищение образованной девушки из хорошей семьи, которая так пылко выражала свои чувства. Думаю, эту пылкость чувств Иван Павлович будет ощущать все годы семейной жизни, тем более, что разлук и встреч в ней было с избытком. Не случайно, уже старым человеком, Иван Павлович запишет в дневнике, что видел во сне свою покойную Надю, с которой он «целовался-миловался». Не каждому мужчине за 70-лет будут сниться поцелуи супруги, с которой он прожил долгую жизнь. Надежда Ивановна была человеком незаурядным, безусловно, талантливым и самобытным. Она обладала темпераментом и решительностью, была практичной и способной на сильное чувство. Она не могла уйти, не оставив следа в сердцах своих близких — детей и мужа.

То, что я рассказала о Надежде Ивановне, о ее жизни, основано на том, что я когда-либо прочла в различных источниках (дневниках, письмах, архивных документах), посвященных жизни ее знаменитого сына и известного мужа. Это моя дань уважения ее памяти и сожаление о том, что огромная потребность любви и счастья не была в полной мере реализована в жизни Надежды Ивановны. Она прожила не очень долго. Время, на которое выпали ее зрелые годы, были непростыми. Надежда Ивановна вышла замуж в 1903 году, а умерла в 1929 г. Эти 26 лет семейного счастья вместили революцию, гибель старого уклада жизни, разруху и голод, от которых погибла маленькая дочь Наташа в 1918 году, переезды, поиски работы и служба в инфекционной больнице им. Боткина, которую Надежда Ивановна оставит из-за тяжелой болезни. Время не позволило воплотить в жизнь все, что было в Надежде Ивановне заложено от природы. Но, мне кажется, она достойно прожила свою непростую жизнь. Я бесконечно благодарна людям, которые помогли мне больше узнать о моих предках. Знакомство с Кавиным Николаем Матвеевичем, который много сил и времени посвятил поиску, расшифровке и публикации дневников моего прадеда Ювачева Ивана Павловича, открыло для меня историю моей семьи. Материалы, предоставленные Качалиной Марией Александровной и поездка в бывшее имение, помогли представить мне жизнь Колюбакиных в Дворянской Терешке. А все вместе заставило работать мое воображение и вызвало желание рассказать о Надежде Ивановне Ювачевой то, что я надеюсь, было Вам интересно.

«И открылись семь гробов…»

О поиске могил родных Даниила Хармса

Два чувства равно близки нам,

В них обретает сердце пищу

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

А. С. Пушкин

Когда-то эти пушкинские строчки мне были непонятны. Какая может быть любовь к гробам и пепелищу? Сейчас же, по прошествии лет поиск своих корней и мест захоронения предков дает «сердцу пищу» и радость приобщения к истории семьи.

Несколько лет назад меня попросили поделиться детскими воспоминаниями о своих близких. Эти воспоминания были напечатаны в Известиях института наследия Бронислава Пилсудского под названием «Что я слышала». В них я рассказывала о том, как в детстве узнала, что у моего папы Грицына Кирилла Владимировича, был необычный дедушка-народоволец И. П. Ювачев и очень странный дядя-поэт Даниил Хармс.

Племянник Хармса Кирилл Владимирович Грицын

Дядюшку Хармса в семье поминали по разным случаям, особенно когда проявлялся непростой характер папы. Вот тут-то в нем и находили фамильные черты, которые у папы может быть и были, а может сознательно им культивировались. Судя по папиным рассказам, эксцентричный Хармс, а они жили в одной квартире на улице Надеждинской в Ленинграде, произвел на него, тогда еще мальчика, неизгладимое впечатление. Впечатление такое сильное, что папа, мне кажется, Хармсу кое в чем подражал.

Памятная доска на доме Хармса

Запомнились мне и истории папы о своем дедушке-народовольце Иване Павловиче Ювачеве. Сам факт, что мой прадед пошел против царя, был осужден на смертную казнь, сидел в Петропавловской крепости — казался невероятным. Это было то, о чем можно прочитать в книжке о революционерах или в учебнике истории. И вдруг, папа рассказывает, как он сидел на коленях у такого героя, а тот рисовал ему забавные картинки и ребусы. Папа вспоминал, как дед брал его в гости к своим знакомым. Особенно ему нравилось бывать у Энгельгардов, где тоже были дети, с которыми он играл, пока взрослые вели взрослые разговоры. И еще папа часто бывал у Чуковских и дружил с маленьким Гулькой (Колей) Чуковским, который жил рядом в доме 9. Лето папа проводил в Царском селе у бабушек — Машеньки и Наташи Колюбакиных, сестер родной бабушки Нади, матери Д. Хармса, которую папа уже не застал. Эти рассказы вызывали у меня желание расспрашивать о своих предках еще и еще. О том, как они жили, что любили, чем занимались. Очень повезло, что история нашей семьи тесно связана с Петербургом. Можно сказать, мои предки строили этот город, а потомки живут на берегах Невы уже больше 300 лет. Значит архивы Петербурга должны были сохранить память о них. Воспоминания родных, личные дневники, архивные документы и конечно, старинные кладбища — вот, что стало предметом моего изучения. О поиске семейных могил, сведения о которых были утрачены, я хотела бы рассказать подробнее.

Отец Хармса

Где точно похоронен мой прадед, отец Даниила Хармса я не знала, но не оставляла попытки разузнать.

Приведу выдержку из своих воспоминаний:

«Несколько лет назад мы предприняли первую попытку отыскать могилу Ивана Павловича Ювачева, которая была утеряна и забыта из-за войны, блокады, эвакуации. Весной в вербное воскресенье мы с мужем, детьми и моей мамой решили искать на кладбище Александро-Невской Лавры. Папу не звали, зная его нелюбовь к таким местам. И вдруг он выразил решительное желание ехать с нами, заявив, что, в конце концов, это его дед и он его очень любил.

В тот день наши поиски не увенчались успехом, мы ничего не нашли.» Папе помнилось, что его родные похоронены и на Смоленском кладбище, и на Волковом и в Александро-Невской лавре. Но кто и где, он точно не помнил. И тут помог случай, который, как мне кажется, вовсе не был случаем.

могила Ивана Павловича Ювачева

В газете «Ведомости» от 26.01.2007 напечатали статью Ю.М.Пирютко «Ювачев, отец Хармса», где сказано: «В делах архива Государственного музея городской скульптуры обнаружились два необычных автографа. На одном листке, вырванном из тетрадки в клеточку, крупным разборчивым почерком написано заявление: «Просим вашего разрешения на захоронение народовольца шлиссельбуржца, члена секции научных работников, персонального пенсионера Ивана Павловича Ювачева, на Литераторских мостках на Волковском кладбище». Подпись не оставляет сомнений в том, что речь идет об отце поэта, имя которого известно сегодня, пожалуй, каждому читающему человеку: «Даниил Ювачев-Хармс. 20 мая 1940 года. Г. Ленинград, ул. Маяковского, д. №11, кв. 8». Просьба Хармса подкреплена вторым листочком, заверенным печатями Государственного естественно-научного университета им. П. Ф. Лесгафта. Директор института почетный академик Академии наук СССР Н. А. Морозов удостоверил 19 мая 1940 г., что «Иван Павлович Ювачев был народовольцем, моим товарищем по заточению в Шлиссельбургской крепости при царском режиме» Эти документы и позволили определить точное место захоронения, ведь ни креста, ни надгробного памятника на этом месте не сохранилось. Так, благодаря научной находке Юрия Минаевича Пирютко и поддержке директора Государственный музея городской скульптуры Тимофеева Владимира Николаевича нам удалось найти место упокоения Ю.П.Ювачева и восстановить надгробие на нем. Сейчас могилу отца Даниила Хармса, моего прадеда И. П. Ювачева, можно найти рядом с могилами его товарищей на площадке народовольцев Литераторских мостков Волкова кладбища, недалеко от храма Воскресения Словущего. Это скромное надгробие с черным гранитным крестом. Памятник отличается от белых мраморных плит народовольцев, расположенных вокруг. Зная особое отношение И.П.Ювачева к вопросам веры, нам показалось правильным установить именно крест.

Это был первый шаг, очень важный, он воодушевил нас на дальнейшие поиски.

Дядя Хармса — Андрей Иванович

Еще одним подарком судьбы можно считать дружеские отношения, которые завязались у нас с Николаем Матвеевичем Кавиным. Николай Матвеевич долгие годы занимается историей жизни отца Даниила Хармса, расшифровкой и публикацией его дневников. Сведения, которые мы узнали, оказались бесценными. Так в дневниках И.П.Ювачева упоминаются братья Ивана Павловича, дяди будущего поэта. Старший брат Ивана Павловича Ювачева — Андрей, сыграл важную роль в судьбе отца Хармса. Андрей Павлович Ювачев родился 13 октября 1850 г. в Петербурге в семье придворного служителя Павла Ювачева.

После окончания курса наук во Владимирском уездном училище в Петербурге, поступил на службу в Собственный ЕИВ Кабинет делопроизводителем, а ушел в отставку — действительным статским советником после 43 лет службы. Андрей Павлович был кавалером орденов — Святого Станислава 1,2 и 3 степени, Святой Анны 3 степени, Бухарской золотой звезды. Он участвовал в организации коронационных торжеств в Москве в ноябре 1881, был благонадежным человеком, ответственным и трудолюбивым. Андрей Павлович не зря заслужил уважение в семье и на службе. О поддерживал брата Ивана в годы его заключения в Шлиссельбургской крепости и ссылки на Сахалине. Он первый прислал брату телеграмму с радостным известием о царском помиловании и высочайшем позволении вернуться в европейскую Россию.

Могила Андрея Павловича Ювачева

Сведения о жизни Андрея Павловича Ювачева и его службе в Кабинете ЕИВ мы получили из личного дела, которое сохранилось в РГИА. В этом деле имеется адрес Андрея Павловича Ювачева-Шпалерная 34—50.

Дом на Шпалерной был домом, построенным для семей придворного духовенства. При доме имелась домовая церковь св. прп. Ксении Римлянки, где и отпевали в марте 1911 года Андрея Павловича. Именно эти сведения помогли отыскать уже в другом архиве — ЦГИА СПб документы об отпевании и захоронении Андрея Павловича Ювачева, а они в свою очередь, помогли отыскать саму могилу на Смоленском кладбище и восстановить на ней крест.

Дядя Хармса — Михаил Иванович

Могила Михаила Ивановича Ювачева

Место захоронения другого дяди Хармса — Михаила удалось найти на Никольском кладбище Александро-Невской лавры. И тоже во-многом благодаря документам из личного дела, хранящегося в РГИА.

Ювачев Михаил Павлович — коллежский советник, родился 12 июля 1853 года. Окончил полный курс во Владимирском уездном училище, где обучался с 1865—69гг. Во время учебы был поведения отменного и хороших успехов. За службу в Личном Кабинете ЕИВ был награжден орденами Св. Андрея 2 и 3 степени, Св. Станислава 2 и 3 степени. Михаил Павлович был женат, имел троих детей, младшие — Надежда и Анатолий были крещены в соборе Императорского Зимнего дворца. А Анатолий стал крестником последнего императора Николая Второго.

Михаил Павлович Ювачев подал прошение об отставке 1906 году по болезни, за один день до смерти, которая произошла 20 августа 1906 г. Из личного дела Михаила стал известен его последний адрес и храм, где его отпевали, Симеоновская церковь. И вот снова удача. В личном деле обнаружился паспорт Михаила Ювачева и на последней странице которого указано, что «тело его покоится на Никольском кладбище Александро-Невской лавры.

Дед Хармса — Павел Иванович

В дневниках И. П. Ювачева неоднократно упоминается отец — Павел Иванович Ювачев, дед будущего поэта Даниила Хармса. Жизнь его, человека простого — из никольских мастеровых, представляет интерес. Ювачевы (а в некоторых документах — Ивачевы) происходили из государственных крестьян, волею императора Петра Первого переселенные на земли вблизи строящегося города Санкт-Петербурга. Так возникло село Никольское в Тосненском районе.

Могила Павла Ивановича Ювачева

Оттуда, для службы в особняк Кушелево-Безбородко, а затем в Аничков и Зимний дворец был взят полотером Павел Иванович Ювачев, дед Хармса. Положение придворного служителя давало привилегии, в том числе, возможность дать своим детям очень хорошее образование. Именно поэтому, отец Хармса Иван смог стать морским офицером, а его старший брат Андрей дослужился до действительного статского советника. После ухода в отставку дед Хармса продолжал служить капельдинером в царской ложе Мариинского театра. Он прожил долгую жизнь, родившись в 1820 году, когда еще был жив А.С.Пушкин. Умер Павел Иванович в 1903. О времени А. С. Пушкина я упомянула неслучайно. Существует семейное предание, котором я хотела бы поделиться. Павлу Ивановичу в год смерти А.С.Пушкина было 17 лет. Он любил рассказывать своим детям о том, как зимою 1837 его посылали на Мойку 12 к дому поэта узнать новости о состоянии раненого А.С.Пушкина. Зима была очень холодная и снежная, на улицах жгли костры. Юному Павлу Ивановичу запомнилось, как он торопился узнать новости о здоровье Александра Сергеевича, и всю дорогу от Гагаринской бежал мимо Летнего сада и Михайловского замка, затем вдоль Мойки, спотыкался, падал и терял валенки в снегу, которые он впопыхах надел. Они были не его, валенки, первые, что попались под руку в привратницкой, и были очень велики. А теперь, когда я иду по набережной Мойки, мне всегда вспоминается, как мой прапрадед бежал здесь к дому Александра Сергеевича, и происходит чудо — время исчезает. Это, конечно, пустяк, просто картинка из далекого прошлого и ничего нового я Вам не открыла, но нам эта история дорога. Мне это рассказал папа, а я своим детям, для которых А.С.Пушкин теперь не просто параграф в учебнике литературы. Отыскать могилу Павла Ивановича Ювачева помогли дневники его сына. В них есть упоминание о том, как Иван Павлович в 30-годы ездит на могилу отца в селе Никольское. Ехал он на поезде до Саблино, а затем шел пешком до Никольского, заходил к родным и в храм у кладбища. Целое путешествие! Надежды на то, что могила сохранилась было очень мало. После войны ее некому было навещать, к тому же Никольское оказалось прямо на линии обороны, и подверглось страшным бомбежкам. И все-таки, могила нашлась. Храм был разрушен еще в 30-е годы, старинных захоронений почти не осталось, а могила Павла Ивановича, хоть и со сбитым крестом, тесно зажатая между новыми захоронениями, уцелела. Удивительно, но в таком печальном месте как кладбище, можно испытывать радостные чувства. Чувства не потери, а обретения и родственной близости через века.

Тетя Хармса — Наталья Ивановна

Конечно, дорога поисков и находок не бывает легкой. Иногда опускаются руки и кажется, что время и люди сопротивляются твоим изысканиям. Долгое время я ничего не знала о судьбе любимой тетушки Данила Хармса-Натальи Ивановны Колюбакиной, которая была его крестной.

Наталья Ивановна Колюбакина

Наталья Ивановна родилась в имении Дворянская Терешка Саратовской губернии в семье губернского секретаря 25 июля 1868 года, получила хорошее домашнее образование. В 1886 году окончила курс в институте ее Императорского высочества принцессы Терезии Ольденбургской. Окончив институт с отличием, Наталья Ивановна Колюбакина получила звание домашней наставницы. Затем она окончила Педагогические курсы СПб женской гимназии и служила в СПб Николаевском женском училище, с 1898 года Наталья Ивановна преподаватель русского языка и словесности в Царскосельском женском училище Духовного ведомства, а затем в Мариинской женской гимназии. После революции Мариинская гимназия была преобразована во II Детскосельскую советскую трудовую школу. Первым директором школы стала Наталья Ивановна Колюбакина.

Мариинская гимназия в Царском селе

Она была глубоко образованным человеком, знала многие языки, работала над составлением словаря у академика Н. Я. Марра научным сотрудником в Институте языка и мышления (ныне Институт лингвистических исследований РАН). Здесь, в Детском Селе, под влиянием Натальи Ивановны Даниил Ювачев (будущий Хармс) серьезно увлекся литературой. Литературные вечера, беседы о литературе дополняли культурную жизнь тогдашнего Детского Села. Позволю себе привести отрывок из статьи «Что я слышала», написанной по рассказам моего папы Кирилла Владимировича Грицына о бабушке Наташе: «Лето папа проводил в Царском селе у бабушек — Машеньки и Наташи Колюбакиных, сестер родной бабушки Нади, которую папа уже не застал.

Кирилл Грицын в Царском селе

Кабинет Натальи Ивановны Колюбакиной

Машенька в семье считалась самой доброй и мягкой. Гуляя с маленьким внуком по улице, засаженной липами, она объясняла, что липа, потому и липа, что у нее листочки липкие. А Наташа была дамой ученой и строгой, ее даже дядя Хармс побаивался и слушался. Она рассказывала папе о Л. Толстом, который был ее кумиром с юности. Портретами Толстого был уставлен весь письменный стол бабушки Наташи, его книги стояли в шкафах, о нем она говорила с особым чувством. Папе из хулиганства очень хотелось при Наташе пропеть озорную песенку о том, что «Лев Толстой набит треской! Треска пищит, а Лев трещит! Ну этого себе никак нельзя было позволить.»

Могила Натальи Ивановны Колюбакиной

И вот совершенно неожиданно я наткнулась на публикацию о Наталье Ивановне на сайте Пушкинского общества Латвии (г. Рига). Из статьи Светланы Видякиной стала ясна дальнейшая судьба тети Хармса: «Наталью Ивановну начало войны застало в Пушкине. В квартире напротив жил преподаватель русского языка в гимназии — В. Г. Чернобаев с малолетней дочкой Ольгой (род. 4 октября 1937) Его дочь позднее вспоминала, что 17 сентября 1941 года город Пушкин был оккупирован. Прифронтовая зона освобождалась от жителей. Сначала их отправили в концлагерь под Красное Село, потом в Гатчину, откуда в товарном вагоне повезли в сторону Германии. Так они оказались вместе в Риге. Для меня, — вспоминает далее О. В. Чернобаева, — Наталья Ивановна была и любимой бабушкой, и мудрым наставником в жизни, и первым учителем.

Это она учила меня и молитвам, и чтению; особенно любила читать вслух Пушкина. Я просто наслаждалась ее чтением, а наши беседы, разговоры о поэтах, писателях привели к тому, что я стала филологом. Её кончина в 1945 году была большим ударом для меня и для моего отца. Умерла Наталья Ивановна Колюбакина 21 июня 1945 года в Риге, в 1-й городской больнице от инфаркта. Похоронена на Покровском кладбище рядом с В. Г. Чернобаевым. Их могилы находятся напротив друг друга, как когда-то находились в доме наши квартиры.»

Переписка с журналисткой Светланой Видякиной, поездка в Ригу, знакомство и общение с дочерью профессора Чернобаева Ольгой Викторовной, а также, посещение с нею могилы Натальи Ивановны Колюбакиной — тот счастливый случай, который помогает искать новые сведения о семье поэта Даниила Хармса, иногда за пределами Санкт-Петербурга.

Родовое гнездо

Так случилось еще одно путешествие в прошлое, путешествие из Петербурга в Радищево (Дворянскую Терешку) — родовое гнездо Колюбакиных.

Моя поездка в Радищево началась задолго до того, как я действительно отправилась смотреть, что же осталось от бывшей усадьбы Колюбакиных. И осуществиться она смогла благодаря дружеским отношениям, которые у нас завязались с Марией Александровной Качалиной, краеведом-исследователем радищевского края, создателем местного музея, собравшей интереснейший материал, в том числе и по истории моей удалось семьи. По ее приглашению я и отправилась в это путешествие. Все, что мне удалось увидеть и узнать о Колюбакиных в Дворянской Терешке, я увидела и узнала также благодаря работникам музея, библиотеки, школ, представителям администрации и просто жителям Радищева. Во многом, поездка на родину предков была связана с поиском остатков усыпальницы Колюбакиных. Именно остатков, ибо домовая церковь, деревянная, однопрестольная, освящённая в 1751 году в честь Дмитрия Солунского, увы, была разобрана после революции.

Не сохранилась и часовня с усыпальницей (склепом) дворян Колюбакиных, где лежат прадеды Даниила Хармса с 18 века. Точное место нам смог указать старожил Радищева В. Д. Пичугин. Спасибо ему большое за то, что он нашел силы и время показать нам место захоронения Колюбакиных. Спасибо за рассказ о том, как во время войны был вскрыт склеп. История эта, жутковатая в своей обыденности, произвела на нас сильное впечатление. По рассказу Владимира Дмитриевича зимой 1943—44 годов на месте разобранной церкви, и уничтоженного кладбища (кресты сожгли на дрова), решено было строить мастерские. Стали копать землю под фундамент и открылся склеп. Склеп был выложен красным кирпичом, разделен на три отсека, в нем семь гробов. «У одного из гробов стенка отошла, а там сапоги хорошие», — рассказывает Пичугин, бывший тогда мальчиком и слышавший дома, как об этом говорил его отец. Сапоги, как и гроб, полагаю, принадлежали Ивану Никитичу Колюбакину, деду Хармса, так как он был последним из похороненных в Дворянской Терешке Колюбакиных-мужчин.

Иван Никитич Колюбакин

У других покойников сапоги вряд ли сохранились бы. «Ну вот, чтобы сапоги-то забрать, народ мослы повытряс из них, да и забрал сапоги…», — добавил В. Д. Пичугин. И помолчав, как бы извиняясь, сказал: «Время такое было… А гробы тогда засыпали землей, и строить там не стали». Пока не стали. Прошло время, история эта подзабылась, и на месте церкви, усыпальницы, кладбища стали строить дома. Понимая невозможность перезахоронения праха Колюбакиных, сердцем принять это тяжело. Из рассказа хозяев одного из домов стало известно несколько печальных деталей в истории родового склепа. Я узнала, что копая погреб, нынешний хозяин наткнулся на старое захоронение. Сколько людей было похоронено, он не понял. Но то, что это была не крестьянская могила, он уверен, так как среди остатков гроба, костей, он нашел крестик, монету времен Николая Первого и черевички. «Хорошие, крепкие черевички, такие женские кожаные башмачки, вышитые, богатые», — рассказал мне хозяин дома, что стоит сегодня на месте церкви Колюбакиных. Однако, жить как-то надо было, останки засыпали и над ними устроен погреб. Сегодня вся территория поблизости занята частными огородами, огороженными забором, и даже памятного креста поставить негде. Местный священник обещал молиться за бывших хозяев усадьбы, это единственное, что мы могли сделать.

Мой рассказ о поиске родных могил заканчивается. Но путешествие в прошлое нашей семьи, я надеюсь, будет продолжено. Огромная благодарность всем, кто помогает нам на этом пути.