Оглавление

Пролог

Каждый из нас рождается в стенах родительского монастыря, вырастает, затем переходит на житие в стены построенного в свое удовольствие личного. Он устраивает жилище и окружение по своему вкусу, но выйти за стены даже самого богатого монастыря часто не желает. Все время возвращается назад к тому, к чему привык, что знакомо, на что он в состоянии повлиять, показать свою силу и власть. И даже если это будет власть над слабым соседом по келье, бессловесной козой или пойманной в силки и придавленной мышью.

Редко кто рискует выйти за привычные стены родного и знакомого монастыря, вдохнуть свежий воздух свободы, чтобы показать остальным пленникам внутренней несвободы — дерзайте, раскройте вашу сущность Создателя, дайте тем, кто во мраке, тонкий луч светлой надежды, искорените их страх, покажите, что любовь может двигать миром.

Ах нет!

Не все могут слышать тихий голос правды, шелестящий под тоннами лжи. Не все могут увидеть тонкий росток любви, тянущий к нему одному свою ветку, скрытый от глаз горой отбросов, смердящей ложью, завистью, ненавистью. Надежней жить под защитой иллюзорных стен внедренных правил.

Делать как все.

Жить как все.

Грешить, как все…

Глава 1 Наследство

ФРАНКФУРТ НА МАЙНЕ, ГЕРМАНИЯ

События жизни не выбирают погоду.

Серая противная взвесь, опустившаяся на старую часть Франкфурта, никак не могла разродиться дождем. Она заменила собой воздух, настырно лезла в легкие, забиралась под одежду, незаметно вползала в обувь и не было, кажется, места, куда бы не проникла осенняя влага. Все вокруг казалось противным, сырым, неуютным.

Газон кладбища, вытянутый прямоугольной линией, засажен осенними цветами и заставлен разного размера свечами в красных защитных стаканчиках. В самом конце газона возвышается почти двухметровая скульптура сидящей мраморной женщины в длинных белых одеждах с печально опущенной головой. Мертворожденные младенцы, захороненные здесь, не успели ощутить ласковое прикосновение жизни к маленькому, быстро погибшему тельцу. Особенная печаль накрывает эту часть городского кладбища и заставляет посетителей быстро отводить глаза. Слова родился мертвым даже здесь, в юдоли печали, кажутся оскорбляющими естественное окончание жизни. Лежащие здесь взывают к особому чувству — жалости и скорби по не распустившемуся цветку жизни…

На соседней аллее кладбища, на самой границе с захороненными младенцами, у открытой могилы стоят человек десять. Недовольно ежась под открытыми зонтами, они слушают пастора: он произносит короткую прощальную речь над усопшей. Хоронят еще не старую Андреа Кантор. Уход в мир иной был для нее коротким и безболезненным…

***

65-летняя Андреа Кантор родилась во Франкфурте и прожила всю жизнь в Германии, редко выезжая за ее пределы. Приближающийся к тридцатилетнему возрасту бизнесмен Саша Глебов родился и жил в Санкт-Петербурге, успел объездить полмира. Они не были ни родственниками, ни любовниками, ни закадычными друзьями. Несколько лет назад Андреа Кантор потеряла в аварии сына Матео, затем скоропостижно скончался муж Карл. Она осталась единственной наследницей небольшого дома, состоящего из семи квартир. Работа с жильцами была не особо хлопотной, но сам дом требовал пристального присмотра и регулярной заботы. Владелица дома не захотела тратить время на скучную работу и лишние хлопоты, а решила посвятить его только себе. Полностью отдавать дом в чужие руки не входило в ее планы. Она распродала шесть принадлежащих ей квартир, а сама осталась жить в седьмой. Эта квартира была самой большой, двухэтажной, с отдельным входом и не очень большим, но уютным садовым участком. Жилье в быстро растущем городе продавалось быстро, поэтому уже через несколько месяцев все шесть квартир обрели других хозяев. Новые владельцы квартир селились в них сами или сдавали в аренду, но этот активный круговорот не волновал их прежнюю владелицу — у нее началась своя жизнь, независимая от забот о недвижимости.

В очередной приезд в Германию по делам Глебову, начинающему бизнес в Германии, повезло. Он купил последнюю свободную квартиру, расположенную этажом выше над жильем Кантор. Познакомил их ближе нелепый случай, после которого они быстро стали хорошими, даже близкими соседями. Молодой бизнесмен напоминал бывшей хозяйке семиквартирного дома ее рано погибшего сына: тот же возраст, целеустремленность в делах, вдумчивость, и даже внешне молодые мужчины были чем-то похожи.

После гибели сына и быстрой кончины мужа Андреа Кантор замкнулась, стала меньше общаться с людьми. Странным образом, она не желала особо близких отношений с родственниками мужа, перестала поддерживать их также с подругами. Семейные пары постепенно перестали приглашать в гости одинокую женщину. Открыто о причинах охлаждения никто не говорил, но Кантор было понятно — женщины не хотят видеть в своем доме пусть не молодую, но все еще привлекательную, к тому же обеспеченную конкурентку. Вдову не обидело такое прагматичное отношение — она всегда была понятливым, неконфликтным человеком. Так у нее осталась для общения единственная овдовевшая приятельница, с которой они продолжали встречаться за чашкой чая.

Ни эти редкие встречи, ни регулярные посещения церкви, не могли наполнить истосковавшееся по общению сердце женщины ни радостью, ни удовлетворением. После хлопот с продажей квартир ей стало все больше недоставать простых человеческих разговоров, того, что называется общением. Любознательная по натуре, Андреа Кантор охотно приняла приглашение нового соседа выпить с ним чашку чая в кафе. Истосковавшимся сердцем овдовевшей женщины, она неожиданно почувствовала необходимость принять участие в жизни незнакомого ей молодого мужчины, хотя наружу устремления показывать не желала. Немолодая женщина и мужчина, годящийся ей в сыновья, стали быстро понимать друг друга. Их объединило стремление к новым знаниям, явно видимая образованность и оптимистический взгляд на жизнь. Общаясь, каждый из них получал от другого не только интересные, но и нужные знания. Глебов учился правильно понимать менталитет и особенности немецкой жизни, Кантор чувствовала в нем, в первую очередь, близость сына, поэтому воспринимала его интересы, как собственные.

Особенно близкими их отношения стали после того, как молодой мужчина в очередной приезд в Германию попал в аварию. Единственный виновник происшествия, за свое лихачество он поплатился тяжелым диагнозом: врачи приговорили его к инвалидности. У Кантор в этой ситуации взыграли не cтолько человеческие, cколько материнские чувства. Она не смогла оставить без помощи соседа, близкие которого жили в далеком Санкт-Петербурге, а во Франкфурте, кроме нее, не было ни одного родного человека. Она не знала, почему у Саши случился конфликт с родителями, почему он не хочет сообщать местным коллегам о несчастье, и почему попросил помощи именно у нее. У одинокой женщины мощно заработал материнский инстинкт, который помог ей уговорить лежачего больного лететь с ней в Шри Ланку, чтобы попробовать нетрадиционные методы лечения. Эти методы она когда-то испытала на себе и только благодаря им смогла выбраться из омута тяжелого заболевания. Крепко связанные невидимой нитью судьбы, соседи по дому пробыли на острове больше года. Вопреки диагнозу немецких врачей, благодаря вере в исцеление, специальным физическим и ментальным упражнениям, Глебов смог встать на ноги.

Кантор, имеющая личные цели, жила в это время на другой части острова в поселке близ мужского монастыря и помогала нуждающимся. Для Глебова пребывание на острове закончилось резко и абсолютно неожиданно. Поддавшись чарам обаятельной сицилианки Джулианы Масси, он тут же согласился помочь ей в разгадке тайны великого Микеланджело и поисках мраморной скульптуры¹⁾. Не успев опомниться, влюбленный Глебов оказался свидетелем более чем странного происшествия, из-за которого ему спешно пришлось покинуть страну, чтобы не быть обвиненным в убийстве, которого не совершал. Испытав огромное физическое и нервное потрясение, через несколько недель после бегства с острова Шри Ланка в родной Санкт-Петербург, Глебов получил от обаятельной Масси письмо с приглашением посетить Палермо. Письмо взорвало его внутренний мир, ведь он был уверен, что Джулиана мертва. События на острове опять встали у него перед глазами, но отвечать на письмо с приглашением Саша не спешил. В его душу закралось сомнение в честности девушки. Долгое время молодой мужчина пытался понять, чего в его сердце больше: любви или сомнений…

С Андреа Кантор все это время Глебов общался посредством электронных писем. Он успел продать квартиру во Франкфурте и закрыть свое так и и не начавшееся дело. Особенных причин более близко общаться с бывшей хозяйкой проданной квартиры молодой человек не видел. Он ценил все, что сделала для него бывшая соседка по дому, ее советы и помощь, но возвращаться в Германию не собирался. После долгих раздумий и перипетий, пережитых на острове, он отказался от дальнейшего продвижения проекта Академии Гениев и в Германии, и в России. Вместо этого он начал брать уроки мастерства у приемного отца Антона Глебова и наслаждался жизнью в родном Санкт-Петербурге. Эти события и особенно идея открытия собственной выставки захватили его полностью. У молодого художника оставалось все меньше времени на раздумья о встрече с прекрасной сицилианкой. Воспоминания о ней с каждым днем все больше стирали из памяти былое очарование.

Последнее сообщение от Кантор Глебов получил недели две назад. Она, как обычно, весьма подробно описывала жизнь на острове; рассказывала о встрече с доктором Ранилом Банда Претунге, который помог Глебову преодолеть недуг и встать на ноги; передавала приветы от него и сангха-монаха²⁾, также принимавшего участие в судьбе русского больного. Обычное письмо, и только в самом конце несколько странных фраз.

«Дорогой Саша, ты знаешь не понаслышке, как причудливо порой играет судьба. Каждый из нас живет в собственной реальности и не всегда может принять почти не слышимые послания из других миров, которые на самом деле определяют нашу жизнь. Здесь, на острове, я научилась внимательно прислушиваться к тому, что сообщают каждому из нас Высшие Силы.

Мы знаем с тобой друг друга достаточно хорошо и ты, надеюсь, помнишь однажды мною сказанное: неправильно, когда дети уходят в вечность раньше родителей. В связи с этим я решила немного подкорректировать историю моей семьи.

Мое отношение к тебе ты прекрасно знаешь, поэтому не удивляйся, если вскоре получишь необычный подарок. Прими его, как благодарность на мудрое правильное решение, которое тебя ждет — уверена в этом. Верю в тебя, мой мальчик. Живи долго и счастливо. С любовью. Твоя Андреа».

Глебов долго думал над необычным письмом, но ответить сразу же не смог по двум причинам. Первая состояла в том, что подготовка к его первой выставке была в самом разгаре и он попросту не мог отвлекаться на не относящиеся к ней дела. Первая персональная выставка для художника — как первый ребенок для матери, как первое объятие любимой, как первый важный экзамен. Это событие захватывает полностью, забирает всю энергию, волнения, поднимает над землей, наполняет приятными ожиданиями. Вторая причина была не менее важной — Саша Глебов просто не знал, каким образом и какими словами реагировать на письмо и что ответить. Написать, что благодарит за подарок, о котором не имеет представления? Ответить, что не понимает, о каких Высших Силах идет речь? Спросить, почему дети не должны умирать раньше родителей и какое отношение эта фраза имеет к нему? Он абсолютно не представлял, какими словами ответить на странное письмо. Подготовка к выставке показалась ему весомым аргументом, чтобы на некоторое время отложить в сторону ответ на непонятное письмо.

Экспозиция картин прошла успешно.

На следующий день Глебов сидел у компьютера и читал отклики знакомых, друзей и незнакомых ему людей, посетивших выставку. На лице новоявленного художника блуждала довольная улыбка, сердце подрагивало от радости, а нога, помимо воли, отбивала веселый такт на полу. Настроение Саши было приподнятым, несмотря на сырую холодную погоду. Ему хотелось прыгать до невидимого за тучами солнца и по-детски кричать от счастья.

Поток радостного настроения прервал приход отца. Антон Глебов стоял на пороге комнаты и протягивал сыну необычного формата конверт.

— Извини, не стал бы тебя беспокоить, но письмо из Германии. Возможно, что-то срочное или важное для тебя. Вот, возьми.

Письмо захлопнуло открытую калитку радости и сильно ударило в спину, указывая на то, что в жизни есть причины не только для хорошего настроения. «Я до сих пор не ответил на письмо Андреа! — тут же промелькнуло в голове. — Она подумала, что я не получил электронное письмо и отправила его по почте. Как неудобно получилось…»

Руками, слегка подрагивающими от неприятного чувства невыполненного обещания, Саша вскрыл письмо. Оно, однако, оказалось не личным, а официальным. Сверху стояло ничего не говорящее Глебову название немецкой нотариальной конторы. Пожав плечами, он принялся читать текст, но уже после первой строки рука его дрогнула, а сердце невольно сжалось.

«Уважаемый господин Глебов! Настоящим выполняем последнюю волю нашей клиентки, госпожи Андреа Кантор, и сообщаем, что ее похороны состоятся 13 ноября на городском кладбище Франкфурта. Также приглашаем Вас присутствовать на оглашении завещания покойной. Адрес кладбища и нотариальной конторы указаны внизу. Просим в обязательном порядке подтвердить Ваше присутствие…»

Время резко дернулось назад, как отскочивший от стены мяч. Новость потрясла Сашу настолько сильно, что он на несколько секунд растерялся. «Как же так, ведь она прислала мне…» Только теперь до него начал доходить смысл присланного около двух недель назад сообщения, на которое он собирался ответить на днях. Его голову заволокло туманом неисполненного долга, перемешанного с чувством вины за то, что уже ничего нельзя исправить.

Смерть вмешалась в его планы.

Глебов качнулся, обхватил голову руками и закрыл глаза. Ни думать, ни шевелиться не хотелось. Мысль о том, что Андреа знала, или догадывалась о смерти, не вмещалась в голову, накрывала своей неправдоподобностью. Глебов пытался отогнать эту мысль, забыть, отретушировать, но она ровными строчками электронного письма стояла перед глазами. Каждая буква впивалась теперь острой иглой в мягкую плоть тела и вызывала физическую боль. Боль потери. Боль важного, но упущенного навсегда шанса увидеться и поговорить с человеком, которому многим обязан.

Это страшное слово смерть…

Пастор закончил речь, сделал шаг к могиле, со словами Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху взялся за лопатку, бросил с нее на гроб, укрывшийся в глубокой яме, мокрую землю и отошел в сторону, дав родственникам и друзьям возможность попрощаться с покойной. Трое племянников, образующих линию близких родственников, а, значит, и наследников, принимали соболезнования от нотариуса, бывшего здесь по долгу службы, женщин-подруг, соседок, а также незнакомого иностранца, не приходящегося покойной ни дальним, ни тем более близким родственником. На похороны он успел прилететь по приглашению нотариуса Яна Вунден, да и без приглашения тоже бы прилетел. С Кантор его связывали не только соседские отношения, но встречи в больнице, где Глебов лежал после тяжелой аварии, совместная поездка в Шри Ланку, длинные беседы долгими вечерами, невольно соединившие двух разных людей на долгие месяцы.

Дальнейший сценарий, завершающий печальный день, был известен. Присутствующие на похоронах родственники собирались отправиться в опустевшую квартиру Андреа, чтобы помянуть покойную. Там уже ждали жены племянников, не успевшие или не захотевшие из-за плохой погоды или по какой другой причине, прийти на кладбище. Напитки, закуски и обслуживание печального мероприятия — все было заказано накануне и теперь ожидался семейный вечер в осторожных расспросах и предположениях о размере наследства. Назавтра трое наследников были приглашены к десяти утра в нотариальную контору на оглашение завещания. Родственники, племянники Андреа Кантор по линии мужа, мысленно делили старинную мебель, ценные картины, существенные денежные вклады и взвешенно прикидывали, какую часть главного недвижимого сокровища покойной, — просторной, весьма дорогой квартиры, — смогут они получить при выгодной продаже. В их головах мелькали трехзначные цифры с многочисленными нулями, медленно, но верно оседающие в их карманах. Такие мысли были приятны, располагали к хорошему настроению, заставляли забыть о печальной причине сегодняшней семейной встречи. К вечеру, обсудив наследственные вопросы, гости отправились ночевать в заранее заказанную гостиницу: квартира хоть и была большой, всех гостей вместить не могла. К тому же в ней явно витал запах умершей хозяйки.

Наутро племянники с женами опять собрались в доме покойной. Ключи от дома они получили накануне в больнице вместе в вещами — Андреа Кантор, почувствовав себя плохо, смогла вызвать скорую помощь и позволила отвезти себя в больницу. На кухне, соединенной с просторной столовой коротким коридором, наследники приготовили кофе из единственной пачки кофейных зерен, найденной в шкафу бывшей хозяйки дома. На большом столе в столовой лежали горкой в плоском блюде, предназначенном для рождественского гуся, булочки и бутерброды, купленные в ближайшей булочной. Впрочем, на несоответствие посуды и ее содержимого никто не обратил внимания — в головах присутствующих бродили совсем другие мысли. Завтрак прошел в осторожно-дружеской атмосфере: с утра все были трезвые и никто конкретно не заговаривал о размере наследства, хотя накануне, после нескольких бутылок красного вина, предположения высказывались более откровенно.

После семейного завтрака родственники вывалились толпой из дома и расселись по машинам, чтобы отправиться к главному и приятному событию, ставящему жирную точку в прощании с покойной — оглашению завещания. Лица их не выражали ни радости, ни печали, были сосредоточены, чтобы не вынести наружу истинные чувства — радостное ожидание и уверенность в своей исключительности на самую большую долю денежного эквивалента. В самых же глубинах каждого из них наглыми ростками репейника выпирала надежда на получение квартиры Кантор в единоличное пользование.

В нотариальной конторе трое мужчин расселись по приглашению секретаря по обе стороны большого овального стола. Они скупо и изредка обменивались малозначащими замечаниями, в ожидании главного действующего лица. Их жены, как не значащиеся в списке наследователей, остались ждать в приемной. Дверь открылась, но в комнату вошел не нотариус, а иностранец, стоявший накануне на кладбище особняком. Вчера он обратил на себя ревнивое внимание большим букетом темных роз, перевязанным широкой алой лентой. Своим широким жестом он вызвал недоуменные взгляды и потаенные мысли. Теперь лица присутствующих опять напряглись. «Интересно, что нужно этому иностранцу? Он был когда-то соседом покойной, но это не является основанием для получения наследства. Впрочем, может быть, Андреа подбросила ему на бедность тысячи две, от нас не убудет… Хотя, и две тысячи — деньги, на дороге не валяются. Ладно, нотариус придет и все объяснит. Этот мужчина наверняка пришел не по своей инициативе — до этого ему не додуматься. Сидел бы в своей России, играл на балалайке и не мешался туда, куда не следует… Эх, Андреа, ну и выбрала же ты соседа на нашу голову!»

Примерно такие или похожие мысли крутились в головах трех мужчин, но ни одного вопроса никто из них не задал: никому не хотелось показаться в глазах других невежливым, грубым или завистливым. На доброе утро Глебова все, как один, ответили вежливым кивком головы, не разжимая губ, как будто боялись, что с языка сможет сорваться доброе слово и омрачить приятную процедуру получения наследства.

В три минуты одиннадцатого дверь резко открылась и в комнату заседаний стремительно вошел нотариус Вунден, предпенсионного возраста высокий крепкий мужчина с зычным голосом. Он громко извинился за небольшое опоздание, сел во главе стола, обвел внимательным взглядом присутствующих, удовлетворенно кивнул головой. Нотариус открыл принесенную с собой папочку, достал оттуда запечатанный конверт, осторожно открыл его и тут же приступил к чтению завещания.

Каждое слово профессионал своего дела прочитывал медленно и понятно, чтобы потом ни у кого из завещателей не возникло вопросов — Ян Вунден умел ценить свое и чужое время. Прочтя последнее слово, он вложил листок завещания в папочку, еще раз обвел внимательным взглядом собравшихся и, не услышав ни одного вопроса, попрощался и вышел. Родственники умершей ошеломленно молчали и все, как один, смотрели на Глебова. Тот пытался казаться свободным и независимым, но у него это плохо получалось — он был обескуражен не меньше других. Наконец он встал и пошел к двери. Атмосфера недружелюбия нравилась ему все меньше.

— Стойте, молодой человек, куда? Может быть, объяснитесь, каким образом и почему наша тетушка завещала квартиру именно вам, ведь вы вообще не родственник и юридически не имеете права на наследство?

Вопрос был задан одним из присутствующих. Глебов от волнения даже не разобрал — кем именно. Впрочем, только этот вопрос читался на лице каждого, поэтому озвучившая его персона не так уж и важна. Ошарашенный владелец недвижимости неуверенно пожал плечами, накинул длинный ремешок небольшой сумки на плечо, нервно одернул теплый пуловер.

— Для меня, как и для вас, решение вашей тетушки является сюрпризом. Да, я не ее родственник, но почему она каждому из вас оставила по несколько тысяч, а мне целую квартиру, вам нужно спрашивать не у меня, а у нее. Хочу сказать Андреа спасибо за щедрый подарок. Если захотите подать на меня в суд — подавайте. Не думаю, что выиграете процесс, разве что время проведете в бесполезных склоках. Извиняться не буду, потому что не знаю, за что. Примите решение родственницы достойно. Желаю вам хорошей жизни!

Глебов пребывал в огромном волнении и не заметил, что вместо хорошей жизни пожелал присутствующим хорошей характеристики. Саша, хоть и говорил свободно по-немецки, не мог освободиться от русского мыслительного процесса и порой выдавал такие фразы, что собеседники не знали, как же реагировать на услышанное. Впрочем, почти всегда такие ситуации заканчивались смехом. Глебов никогда не имел в виду обидное, просто в очередной раз ему или недоставало словарного запаса, или от волнения он путал слова.

Так произошло и в этот раз.

Пока родственники переглядывались, правда, без улыбок, пытаясь правильно расшифровать последнее замечание и отыскать в нем коварный смысл, новый обладатель квартиры боком выскользнул за дверь. Глубоко в подсознании у него мелькнула мысль, что даже стены нотариата не смогут защитить его от явно ощутимой ненависти мужчин, у которых только что отобрали надежду на давно подсчитанные и рассчитанные деньги. Глебов был рискованной натурой, но любил оглядываться вокруг, чтобы не получить неожиданный удар в спину.

Жизнь в границах чужого менталитета быстро учит осторожности.

В растрепанных чувствах молодой мужчина не услышал, как его окликнула девушка-секретарь. Не получив ответа, она быстро выскользнула из-за высокой стойки, подошла к клиенту, взяла под локоть и быстро повела в сторону одной из многочисленных комнат. Комната оказалась приемной нотариуса. Хозяин кабинета уже вставал из-за стола, держа в руке плотный конверт.

— Согласно процедуре, я должен еще раз спросить, господин Глебов, принимаете ли Вы наследство? — После молчаливого кивка немного обалдевшего от сегодняшних событий Саши Глебова, он продолжил: — В этом конверте ключи от квартиры, гаража и подвала. Теперь они по закону принадлежат вам. Можете сразу же вступать в права наследства, но советую как можно скорее поменять на входной двери замки. Племянники госпожи Кантор имеют комплект ключей. И хотя пользоваться ими на законных основаниях они больше не имеют права… Впрочем, это решать вам. Если понадобятся консультации относительно новой недвижимости, можете их получить у моего коллеги: как нотариус, я не имею права оказывать адвокатские услуги… — После едва различимой паузы он протянул гостю еще один конверт и закончил: — Это письмо Андреа Кантор передала мне вместе с завещанием за несколько дней до смерти. Она настоятельно просила передать его вам лично в руки, как будто что-то чувствовала… Во всяком случае, примите еще раз мои соболезнования и всего доброго!

Глебов положил конверт с ключами и письмо в сумку, развернулся и в полубессознательном состоянии вышел из кабинета. В большом лобби адвокатской конторы он увидел, что из другой двери выходят родственники умершей. Их вид отрезвил его и вернул на землю. Он быстро развернулся, снял с вешалки куртку и шагнул к выходу. В лицо ему сразу же ударил резкий порыв ветра и остудил мелкими каплями, успевшими превратиться в колючие льдинки. Глебов зажал под мышкой куртку, быстро пробежал несколько метров до парковки такси, юркнул в единственную свободную машину, бросил рядом с собой сумку, назвал таксисту адрес гостиницы. Даже в зеркало заднего вида ему не хотелось видеть тех, кто выходил следом за ним из конторы: молодой мужчина чувствовал себя неуютно.

Глава 2 Монах Алдо

ИТАЛИЯ. 19.. ГОД

«Мало кто знает мое настоящее имя, мои гениальные открытия, жизнь, потраченную на служение добру и правде. Только недавно я понял своим ограниченным умом, что добро каждый живущий на Земле понимает по-своему. Для кого-то добро — воспитать чужого ребенка, для кого-то — подать кусок хлеба голодному, для кого-то — донести истину до жаждущих. Я, монах бенедектинского ордена, получивший при пострижении в монастыре Террачито имя фра Алдо Дженарро Россо, отношу себя к третьей категории дающих добро.

Моя истина в том, чтобы найти и доказать правду о вере и привлечь новых адептов, но не принуждением, а убеждением. Что есть убеждение? Только правда, принесенная сомневающемуся в раскрытых ладонях. Эту правду можно увидеть, попробовать на вкус, ощутить ее сладость и принять в сердце веру в единственно верного Бога.

Такова моя истина.

С этой тетради я начинаю подробное описание одной незаметной жизни и одного великого открытия. Нет, на этих страницах будет описана не жизнь бренного человеческого тела, а жизнь бессмертной души, вызванной Создателем на Землю для великих дел. Не знаю, в чьи руки попадет моя искренняя исповедь, но заранее заклинаю — не сметь отдавать ее дальше в злые руки завистников, сребролюбцев или гордецов. Грешникам не понять честных устремлений, и только чья-то открытая честная душа будет знать, что же делать с бесценным сокровищем, которое я желаю подарить человечеству. Знаю точно, что не смогу в спокойной старости дожить годы, отпущенные Создателем. Мое земное существование прервет злая воля неизвестных людей. Уже сейчас я чувствую за спиной их злобное, отравленное слюной ненависти к просвещению дыхание. Но, пока я жив, внимательно впитывай, неизвестный читатель, историю жизни одного из тех, кто боролся за светлое будущее людей.

Призываю любого человека думать!

Несведущему читателю покажется, что в лежащих перед ним рукописях царит хаос, но это не так. За так называемым хаосом находится определенный и строгий порядок. Каждая из книг посвящена теме, которую я счел важной. Между строк часто вписаны отдельные размышления, нечаянно пришедшие на ум мысли или отдельные, не очень понятные на первый взгляд зарисовки. Некоторые темы переплетаются между собой похожестью друг с другом. Нет, читатель, я не повторяюсь и эта похожесть тебе только кажется. Внимание и понимание — вот чего требует моя рукопись.

К каждой теме я подхожу с полной ответственностью за будущую критику, за сомнения и обвинения в невероятных обманах и инсинуациях. Время покажет, кто окажется прав: верность моего озарения, кликушество завистников или скрытые манипуляции тайных служителей Зла. Но уже сейчас я готов принести на алтарь свое честное имя, именем Господа поклясться, что именно моя правда окажется единственно верной…

Прошу читателя не путать два разных понятия — веру в Создателя и церковь, считающую себя его наместником на земле. Веру я защищать не собираюсь — она или есть или ее нет. Обличать церковь — задача неблагодарная, опасная и даже бесполезная, похожая на стрельбу из пушки по воробьям. Такой цели я не ставил, хотя критики на этих страницах читатель встретит достаточно. Церковь — структура не только властная, но и коммерческая. Я, как любой верующий, должен ей подчиняться, выполнять беспрекословно правила и ритуалы. Но как я могу носить в душе идеалы правды, если перестал верить в святость Матери-Церкви? В учении христианства содержится масса гуманистических идей. Церковь веками внедряла их в сознание верующих, но и скрывала правду, целенаправленно истребляла тех, кто осмеливался посягнуть на ее богатство или власть. Симония, гомосексуализм, целибат, инквизиция — все это негативные стороны борьбы за власть и богатство. Церковь обрядила обман в белые одежды целомудрия и выдает его веками за единственную правду. Сложно, очень сложно несведущему человеку разобраться в этих перипетиях. Сложно найти незаметную тропинку правды, теряющуюся на протоптанной дороге лжи и обмана. Но я — человек сведущий и смог, слава Создателю, найти единственную правду, скрытую за могучими стенами католической веры. Об этом пишу, оставляю о себе единственную память с надеждой, что мой голос будет когда-нибудь услышан.

Итак, неизвестный читатель, в твоих руках история одной жизни. Мое странное и, скорее всего, нежеланное появление на свет окутано мраком тайны. Родители мне неизвестны. Младенец мужского пола родился в несчастливый день. Может быть поэтому мать решила отказаться от меня, чтобы не отягощать и без того тяжелую жизнь с мужем или без него? Правды мне не узнать. Родившийся в тайне, я посвятил жизнь тайным исследованиям, и в конце жизни, скорее всего, растворюсь также в тайне…

Еще в детстве я четко представлял руки моей матери, когда смотрел на ловкие руки монашек, которые стряпали, стирали или шили. Представлял руки женщины, которую никогда не видел. Никогда не чувствовал ее прикосновения, не слышал ее голоса. Не чувствовал ее любви и обожания. Мне также не довелось почувствовать ее ненависть или равнодушие. Ни одно из самой широкой палитры человеческих чувств не коснулось меня даже легким ветерком. Женщина, подарившая мне жизнь, была и останется лишь тенью и тайной. Густой далекой тенью. Тайной, в которой растворилась моя дальнейшая жизнь. Я так хотел, чтобы ее руки обняли меня, погладили по голове, прижали к груди. Мне не нужно было слов. Мне нужна была любовь и теплые нежные руки моей матери…

Жаловаться грех, поэтому возношу хвалу Создателю, что подкидыша нашли добрые люди. Они же определили меня на воспитание в сиротский дом при бенедиктинском монастыре, расположенном в двух днях езды от Рима. Большой каменный дом стоял в отдалении от монастыря, но пройти туда можно было только через крепкие дубовые ворота. Сиротский дом часто посещали монахи по каким-то своим делам, но постоянно там жили и работали только сестры-монашки. Они качали головами и осуждали местных женщин, приносящих сюда под покровом ночи новорожденных младенцев.

Не могу судить людей за их поступки.

Каждый из них выбрал свой путь в жизни.

С самого детства я находился в окружении монахинь и монахов. И если первые относились к нам строго и, на мальчишеский взгляд, порой жестоко, то вторые издалека притягивали недоступностью и ореолом тайны. Мне импонировали их проповеди апостольской бедности, аскетизма и любви к ближнему, из которых я понимал основное: они дарили жаждущим беднякам не кусок хлеба, а знание, внимание и любовь. Только по прошествии лет стало ясно, что мне, ребенку, катастрофически недоставало родительской любви и я тянулся туда, где мог найти ей замену. Искренне было внимание монахов к подкидышам или нет, не играло решающей роли. Оно было и мы, растущие, как сорная трава, тянулись к нему, как к источнику воды. Ведь даже сорняк нуждается в теплом ветре, воде и ласковых лучах солнца.

Мне также нравился внешний вид монахов: темно-коричневый шерстяной хабит, перехваченный на поясе белой веревкой с тремя узлами и привязанными к ней четками; лежащий на спине длинный капюшон и сандалии на босу ногу, в которых они ходили даже зимой. Хотя монахи передвигались в основном с накинутыми на головы капюшонами и опущенными книзу головами, от них

веяло непонятной загадочной силой, а закрытые под одеждами фигуры и скрытые взгляды были для нас, мальчишек, окутаны мистическими тайнами. Эти тайны будоражили воображение, наполняли сердце сладкой истомой, будили фантазии и наполняли жизнь хоть каким-то смыслом.

Еще учась в школе, я принимал активное участие в жизни церковного прихода Террачито, где имел счастье жить. Мне очень хотелось быстрее подрасти, стать священником, узнать и причаститься к тайнам церкви. Исподволь я изучал, каким образом проводятся службы и мессы, посещал больных прихожан, помогал в организации любых мероприятий прихода, заучивал псалмы, читал Библию и Евангелия, пел в хоре.

Моя активность не осталась незамеченной.

Аббат прихода Отец Жакомо взял меня под личную опеку и стал ненавязчиво усиливать и направлять желание стать священником. Он терпеливо объяснял важность трех обетов, обязательных к исполнению для монашеского пострига: девство, послушание, нестяжание, то есть бедность.

Мне несложно было выполнять обеты, чтобы с трепетом встать на путь пастыря Церкви Христовой. Два года терпеливо проходил испытания новиций³⁾ Дженарро Россo, чтобы вступить в монашеский орден… Наставник часто оставался со мной наедине. Мы разговаривали не только на библейские темы или о жизни монахов в аббатстве. Отец Жакомо готовил меня к постригу, часто заводил откровенные разговоры о молодых женщинах, отвращал от соблазна к ним. По его представлениям они являлись самым страшным воплощением дьявола на Земле. Он объяснял смысл целибата⁴⁾ и время от времени ласково снимал руками юношеские грешные движения моего неопытного тела. Так он брал на себя грех, который тянет мужское естество к женскому. Не верить наставнику я не мог, потому что относился к нему не просто, как к учителю, но как к отцу. В этом состоял второй обет новиция — послушание. Подчиняясь отцу Жакомо, я верил всему, что бы он ни говорил или совершал: наставник от Бога не мог быть лгуном.

Обет нестяжания был самым легким — я не имел личных вещей и не хотел от жизни ничего, кроме знаний, к которым тянулся с тех пор, как обучился грамоте и латинскому языку. До сих пор мне не открылась тайна тяги к знаниям — это одна из загадок моего рождения. Возможно, ее вложил в меня незнакомый отец. Но возможно это Создатель сделал меня сиротой при рождении, чтобы определить настоящее место в жизни и наилучшим образом реализовать начертанную и уготовленную судьбу. Кто знает?

Пути Господни неисповедимы…

Время новиция пролетело незаметно в трудах и закончилось торжественным принятием в орден. Новиций Алдо Дженарро Россo стал после пострижения полноправным монахом. Отец Жакомо считал, что я один из немногих, кого Господь наделил особенным даром к знаниям. Именно поэтому он уделял мне особое внимание, давал неоценимые советы, предлагал поддержку. Только благодаря ему, а также прилежанию и послушанию, я смог подготовиться и поступить в Папский университет Святого Креста.

— Алдо, сын мой, — напутствовал он меня перед расставанием, — старайся в жизни смотреть на шаг вперед. Господь оценит каждую праведную попытку, каждое деяние и пошлет тебе благословение. В этом святом месте, находящемся под властью Святого Престола, ты научишься особой миссии налаживания диалога между Церковью и современными культурами. Мы, дети Матери-Церкви, должны везде иметь глаза и уши, уметь отделять зерна от плевел⁵⁾ и доносить до людей единственную правду. Тебе предстоит пройти испытание длиною в шесть последующих лет. Это будет только начало на пути к истине. Ты справишься с непростым заданием, определенным Создателем. Поверь в себя, как я верю в тебя и в твое великое предназначение.

На время учебы мы расстались. Отец Жакомо остался в приходе Террачито обучать других новициев, а я уехал в Рим изучать философию, богословие и другие интересные мне и угодные Господу науки.

Годы учебы оставили в памяти неизгладимые впечатления и я посвятил им много страниц дневника. Написаны они на двух языках — латыни и итальянском. Коротко поясню ясный для меня, но непонятный для читателя пространной рукописи выбор.

Почему латынь?

Письмо и разговор на латыни особо поощрялись в университете Святого Креста. Бо́льшая часть культурного наследия античности дошла до нас через латынь и греческий, поэтому знание языка является ключом к овладению огромным культурным наследием, существующим более трех тысячелетий. Латынь дисциплинирует ум, помогает понять составляющие других языков. Этим красивым языком пользовались все без исключения писатели, философы и поэты древности. Без нее не освоить древнюю литературу.

Без понятия культуры прошлого невозможно понять современные культуры, расшифровать дошедшие до нас сокровища, которые таятся в историях отдельных Церквей, в манускриптах и эпиграфике, хранятся в архивах, библиотеках и музеях. Латынь мне начал преподавать отец Жакомо в приходе во время школьного обучения. В Риме я мог уже неплохо изъясняться и писать на возрождающемся из мертвых языке. Латынь — язык церкви и я, как ее служитель, не могу пройти мимо этого знака благодати. Отождествляющий себя с Матерью-Церковью, отождествляет себя с ее языком.

Почему итальянский?

Объяснения не требуются — это мой родной язык. В письме я могу передать оттенки переживаний, что недоступны мне или трудно переводимые с других языков. Родной язык всегда будет иметь преимущество перед любым другим. Его слышит младенец с рождения, впитывает с ним родительскую любовь, внимание семьи, чувство родины. Но даже без родителей родная речь является для любого из нас частью родины, дающей силу. Остальные записи дневников я все же буду вести на немецком. Причину раскрывать долго, возможно, и не интересно. Но нет, объясню позднее мой выбор, когда вернусь к теме структуры дневника.

Говоря об итальянском языке, я скрыл еще одну причину, почему захотел писать на нем часть дневника. В университете, к огромному счастью, у меня появился друг-итальянец Викензо Джентиле, приехавший в Рим с северо-запада Италии.

Хотя на его родине в Турине имелся один из Папских университетов, Викензо вбил себе в голову обязательно обучаться в Риме. Так судьба свела меня с прекрасным и верным другом под крышей университета Святого Креста. Внешне мы ненамного отличались друг от друга: Викензо был таким же худощавым, как я, но выше головы на полторы. Мы оба имели одинаковые слегка волнистые темные волосы. Мой друг, в отличие от моих почти черных, получил от родителей притягивающие необычностью серо-зеленые глаза.

На мелких деталях задерживаться не стоит — под длинным хабитом они не столь важны, да и в глаза бросается не личность, а необычность одежды монаха. На этом наши внешние различия заканчивались. Зато по интересам мы были похожи на братьев-близнецов. Много времени мы проводили с другом в библиотеке университета на виа деи Фарнези, изучали святые книги, заучивали тексты хоралов, тщательно готовились к урокам общей церковной истории или теологии.

С удовольствием вспоминаю незабываемое время, проведенное с Викензо. Учеба — учебой, но жизнь вокруг бурлила и звала попробовать на вкус ее незнакомые стороны. Нам хотелось хоть немного приобщиться к светской жизни, сияющей вокруг соблазнительными огнями. Нас удерживали от этого не только строгие правила, которым должны следовать студенты университета, но и то, что в монашеском одеянии мы не могли расхаживать по Риму, глазеть по сторонам или, не приведи Господь, участвовать в веселье. К счастью или наоборот, к несчастью, мы с Викензо были послушными студентами и не смели нарушать установленные порядки. Единственное, что мы себе позволяли — иногда пройти от пьяцца ди Сант-Апполинаре, на которой располагалось наше общежитие, по виа ди Монсеррато, повернуть на тихую виа Джулия, зайти в незаметное для многочисленных туристов кафе и заказать по большой чашке капучино с куском тирамису. Для нас каждое тайное посещение кафе становилось настоящим праздником — долгожданным, редким и радостным…

Sto scrivendo in Italiano⁶⁾…

Быстро и незаметно учеба в университете подошла к концу. С Викензо к этому времени наши пути разошлись — с разрешения ректора он отправился в один из монастырей на юге Италии. Там он должен был окончательно принять решение — учиться дальше или работать с братьями на благо католической церкви. У меня были иные планы — продолжить учебу, подняться на очередную ступень знаний и закрепить этим прилежание. Последующая цель — получить титул доктора богословия. Видение большого будущего стояло у меня перед глазами. Оно активно толкало вперед и даже самые скучные тексты казались теперь занимательными и интересными.

Дальнейшее обучение продолжалось еще два года. Лекции, семинары, промежуточные экзамены, общение с неординарными людьми — обычный процесс. Учился я всегда охотно, новые знания вливались в меня быстро и органично. Этим я всегда гордился и отличался от других студентов. К тому же моя цель получить ученую степень все время стояла перед глазами, ненавязчиво и незаметно подталкивала в спину.

Время учебы закончилось.

Я успешно сдал общий экзамен и смог защитить большую, трудоемкую письменную работу, приравненную в светском обучении к объему и содержанию кандидатской. Мои знания были оценены по достоинству, я получил степень лицензиата, чтобы с течением времени превратить ее в докторскую степень.

Возвращение в приход было радостным, как свидание с семьей после долгой разлуки. В глазах братьев-монахов не было зависти или порицания, в них читалась гордость и радость за мои успехи. Наставник Жакомо определил для меня испытательный срок. Я получил назначение диакона. Через полгода усердных молитв и практического служения Господу я прошел у епископа рукоположение в сан.

Мечта сироты исполнилась — я принял сан священника.

Груз и ответственность учебных занятий отошли на второй план. Их место, вместе с буднями священнослужителя, заняли мысли и сомнения, мучающие много лет. Появилось свободное время, чтобы прислушаться к себе. Мне необходимо было знать, что же таится за настойчивым желанием стать священником — воспитание среди монахов, истинное предназначение или шутка судьбы?

Не каждый из нас готов задать себе вопрос о собственной жизни. Обычно люди живут по инерции, не желают заглядывать ни в завтрашний день, ни в собственный внутренний мир. Меня же эти вопросы волновали больше всего.

И здесь появился следующий интересный вопрос — откуда и почему возникла потребность узнать это? Что случится, когда ответы будут получены?

Какая сила заставляла мой ум так напрягаться?

Откуда они возникли, почему вытягивают следующие вопросы? С этого времени, что бы я ни делал — читал проповеди, совершал т