Оглавление

ДУРАЛЕЙКА

Прохожие шарахались в стороны от энергично шагающей строго посередине тротуара Кати, со спины похожей на не вполне ещё сформировавшегося подростка, а на лицо — пожилой, измученной женщины:

— Сволочи! Пидарасы! Поджидки! Пиздарвань! Говно! — летело в направлении случайно оказавшихся на её пути людей вместе с брызгами слюны.

Катя, на самом деле, и не видела никого и, уж тем более, ни к кому конкретно не обращалась. Она просто разговаривала с кем-то, невидимым простому человеческому глазу.

— Как таких выпускают? — слышался приглушённый ропот напуганных пешеходов.

Катя была довольно высокой и сутулой. Тёмные волосы с едва заметной проседью коротко пострижены и взлохмачены как у задиристого мальчишки. Костлявые бедра и тощие неженские ноги в растянутых на коленках и провисших сзади шерстяных гамашах, верх от советского спортивного костюма с воротом на молнии.

— Шалава! Сука! — гаркнула Катя прямо в ухо толстой тётке с нещадно разукрашенным лицом, которая неожиданно встала на её пути. — Блядь! — веско закончила Катя и грубо толкнула её всем телом.

— Какая я тебе блядь? — зычно откликнулась тётка. — Я — жена и мать двоих детей!

Но Катя уже не слышала её, а продолжала уверенно идти дальше.

Катю местные называли «дуралейкой» не за то, что ей уже в пять лет поставили неумолимый диагноз, а потому что она с детства ходила каждые пятнадцать минут обливаться водой: сначала подставит голову под кран, потом наберёт воды в ладошки и обильно смачивает тело прямо под одеждой. Вечно с неё текло, как из ведра. Так и ходила — вся мокрая, оставляя за собой ниточку оброненных капель.

Когда-то они жили втроём с мамой и старшим братом. Потом умерла мама, женился брат, и Катя осталась одна в коммунальной комнате в центре города. Брат приезжал раз-два в месяц. Привозил ей сигарет. Покупал лёгкие «Винстон», дорогие. Катя вырывала блок сигарет из его рук и шептала: «Мразь… Выродок…». Брат не обижался: он её другой и не помнил. Только совсем маленькую, когда ещё и говорить толком не умела.

Видимо, с её ранней болезнью было связано и странное нарушение речи: она никогда не говорила фразами — только существительными, изменяя при необходимости род и число. Слова она запоминала, в основном, бранные. Мама была знаменитой на всю улицу матерщинницей. Катин брат вообще подозревал, что мама их была сама не вполне здорова. Пила она здорово, с юных лет. А после рождения Кати совсем опустилась: слонялась по подъездам, дома не ночевала, денег не приносила. Жили благодаря бабушке, которая исправно навещала детей и привозила продукты. Тоже покойница уже.

На зиму брат сдавал Катю в больницу, на лечение, которое, в сущности, заключалось в каком-никаком трёхразовом питании и гарантированной койке в отапливаемом помещении. В двенадцать лет Катя зачем-то забрела на кладбище и чуть было не замёрзла там. Хорошо, сторож любопытный попался. С тех пор брат боялся оставлять её на зиму одну.

В больнице при приёме в который раз происходила бессмысленная беседа с врачом. Катя смотрела в пол и беззлобно материлась. В палате она ни с кем не общалась и любую попытку завязать разговор обрывала очередным оскорблением. К ней привыкли и не трогали больше. Только сигареты стреляли. Катя была не жадная.

Раз в неделю был главный обход: профессор подходил к каждому больному и спрашивал, как настроение. Катя всегда отвечала односложно:

— Мудила! Говносос! Импотент!

Профессор мелко тряс головой и с озабоченным видом поворачивался к заведующему отделением. Они о чём-то шептались между собой и понимающе окидывали взглядом Катину жалкую фигуру. Помолчав, отходили к другой, как правило, более миролюбивой пациентке.

Сёстры не любили Катю, потому что за ней всё время надо было подтирать (своей привычке ежеминутно обливаться водой она не изменяла и в больнице), но вздорить с ней не решались — больно воинственный был у неё вид.

Катя не умела читать, журналы ей рассматривать было неинтересно, гулять её не выпускали. Поэтому с утра до вечера она сидела в туалете и беспрерывно курила, как наркоманка — скуривая под чистую даже фильтр и прикуривая одну от другой.

Однажды одна из сестёр втащила с трудом передвигавшуюся старуху в туалет и, сняв с неё трусы, стала совать ей их под нос:

— Что, сама дойти не могла? Я за тобой должна говно подбирать? Я должна?

Старуха непонимающе пятилась и лепетала что-то несуразное про квашеную капусту. Катя, наблюдавшая эту сцену, неожиданно вскочила и вырвала у сестры перепачканные трусы, а потом с восторгом начала хлестать ими нянечку, изредка выкрикивая:

— Жопа! Срань! Вонючка!..

Катю уняли уколом, после которого она пролежала сутки в забытьи. Ей снился необычный сон. Она разговаривала в нём совсем по-другому, будто и не она вовсе. В деревне у бабушки, под старым вязом, она сидела на скамеечке вместе со своим отцом, которого никогда не видела, и задавала ему странный вопрос:

— Отец, скажи, можем ли мы вернуться в невинность?

Отец достал из кармана чёрствый пирожок и заткнул им себе рот, как кляпом. Кате стало смешно, и она звонко рассмеялась, как не смеялась никогда в жизни. Потом отец вынул пирожок изо рта и, нежно потрепав её волосы, ответил:

— Нет, доченька, какой там…

Катя горько задумалась, потом вновь спросила:

— Отец, простишь ли ты меня?

Отец хмыкнул, осмотрелся по сторонам и грустно констатировал:

— Дети… Что с вас взять?..

Катя проснулась в слезах, залезла на подоконник и разбила локтем стекло. Вцепившись в прутья внешней решетки, она завопила в пустоту:

— Пиздец!

ЧЁРТОВА БОЛЬНИЦА

1.

…Жданов проснулся от приглушённого стона. Он открыл глаза и обнаружил себя лежащим на койке у окна. Ничего не болело, только тело сильно онемело, и неприятно кололо в ступнях. Постепенно приходя в себя, он осмотрелся. Палата была хотя и большая, но до упора заполненная кроватями, которые стояли практически впритык друг к другу. Ни тумбочек, ни вещей в палате не было — только металлические кружки, стоящие рядами на широком подоконнике.

Вокруг бестолково сновали женщины в рваных, выцветших халатах и мужчины в застиранных, бесформенных пижамах. Большинство из них были стариками: кто-то прихрамывал, кто-то кряхтел, кто-то перемещался по стеночке. Одна исхудавшая старуха заплетала седые косы другой, сидящей на продавленной кровати у самого выхода. Какой-то парень во сне кричал: «Сука! Из дробовика!.. Как в кабана!.. Сука!». Совсем юная девушка с иссиня черными волосами и неправдоподобно белым, мраморным лицом стояла посередине палаты в растянутой белой майке. Она безотрывно следила глазами за единственным, то и дело мерцающим, тусклым плафоном. Пожилая женщина с пышным шиньоном тихо пела дребезжащим голосом «Мой костёр в тумане светит…». Высокий худой старик с силой дёргал спинку кровати и рычал сквозь зубы: «Даёшь стране угля! Даёшь, зараза, угля стране!»

В палате было холодно и сыро. Рамы были худы настолько, что слышался тихий посвист дующего сквозь щели ветра. Всё ходило ходуном и производило звуки: железные кровати и двери, полы и качающийся плафон, ложки в алюминиевых кружках, люди.

За окном было совершенно темно, и шёл снег.

Жданов повернулся вправо и увидел съёжившуюся фигуру не то ребёнка, не то усохшего старичка, замотанную с головой в изъеденное молью одеяло. Стон раздавался именно оттуда. Жданов привстал и тронул страдальца за плечо. Плечо раздражённо дёрнулось и застонало чуть громче.

— Ничего, ничего… — сказал Жданов.

Внезапно стоящая под плафоном девушка закричала и упала замертво прямо посередине палаты, выпростав свои длинные белоснежные ноги из-под майки. Несколько человек, включая Жданова, бросились к ней, но она почти сразу пришла в себя и села.

— Вы их видели? — спрашивала она, переводя полные ужаса глаза с одного на другого. — Вы их видели?

— Всё хорошо, всё будет нормально, — повторял Жданов, осторожно поднимая её с пола и усаживая на кровать. — Ты поспи, вот что. Ты поспи — пройдёт.

Девушка улеглась, но глаз не смыкала. Жданов накрыл её одеялом и отошел. Возле него остановилась маленькая, крашенная хной старуха с редкой порослью волос на подбородке:

— Сынок, нынче газ есть?

Жданов непонимающе мигнул глазами, мотнул головой и молча вернулся к своей кровати. Существо в одеяле пошевелилось, и на свет показалась тёмная, коротко стриженая голова. Стон стал более явственным. Жданов пару минут смотрел в затылок стонущего, не выдержал и, обойдя кругом, сел напротив. Оказалось, что соседкой его была девушка, видимо, очень маленького роста и хрупкого телосложения. На лице у неё творилось страшное: она пыталась открыть глаза, но глазные яблоки лезли под лоб, под почерневшие веки. Через некоторое время, девочка сумела, наконец, водворить глаза на место и стала фокусировать взгляд на сидящем напротив Жданове, который боялся пошевелиться, чтобы не расстроить её зыбкое равновесие. Разглядев его, девочка попыталась подняться, но её повело в сторону, она рухнула плашмя на кровать и снова застонала. Жданов вскочил и перевернул её на спину.

— Спасибо, — едва слышно промямлила она. — Мне… туалет… — она еле ворочала языком, глаза у неё все время закатывались и закрывались, но она с видимым усилием открывала их вновь.

Жданов, не говоря ни слова, взял под мышки её невесомое, кукольное тело и медленно повёл к выходу. Девочка время от времени сгибалась пополам, словно от приступа острой боли, но всё же упрямо передвигала непослушные ноги.

В коридоре тоже курсировала толпа больных. Жданов пробрался сквозь их ряды и открыл дверь с буквой «Ж». Внутри оказалась очередь. Жданов передал девочку двум рядом стоящим женщинам и закрыл дверь. Сам остался ждать неподалеку, наблюдая за перемещениями слоняющихся по коридору людей. «Это надо же: как сельдь в бочку утрамбовали, сволочи… Ведь скотские же условия, нечеловеческие просто… Ладно — я, ладно — мужчины… Но хоть женщин бы, детей, стариков пожалели… Нет, сволочи, сволочи…», — горько думал Жданов, сидя на корточках у стены.

Девочка вышла через минут двадцать, сильно пошатываясь, но сама, без посторонней помощи. Видно было, что она немного пришла в себя и стояла на ногах гораздо увереннее.

— Пить, — сиплым голосом попросила она.

Жданов замельтешил на месте, ткнулся в дверь напротив, но та оказалась заперта, потом вспомнил про кружки на подоконнике и метнулся в палату. Вернувшись с кружкой, быстро забежал в мужской туалет и набрал воды из-под крана. Девочка пила жадно, проливая половину на халат, который был ей не по размеру и волочился по полу. Жданов не сводил с неё глаз. Девочка вытерла губы рукавом халата и виновато посмотрела на Жданова.

— Пошли? — одними губами сказала она и нерешительно взяла его под руку.

— Тебя как зовут? — ласково спросил он.

— Маша Позднякова, — ответила девочка и насколько могла приветливо взглянула на Жданова.

— Ты откуда такая?

— Из реанимации…

— И я из реанимации, — увязалась за ними растрепанная женщина со связанными впереди руками. — Я тоже из реанимации, — настаивала она. — Там хорошо. Там очень хорошо.