Поэтому я и утешаюсь тем, что моя этика вполне ортодоксальна как по отношению к Упанишаду священных Вед, так и по отношению к мировой религии Будды; мало того – даже с древним, истинным христианством не стоит она в противоречии. А против всех остальных ересей я закован в панцирь и ношу тройную броню на груди.
Следовательно, когда я говорю: «Воля, воля к жизни», то это не какое-либо ens rationis[168], не мною самим изобретенная ипостась, и не слово с неопределенным, шатким значением: нет, если кто-нибудь спросит меня, что такое «воля», того я отошлю к его собственному внутреннему миру, где он найдет ее сполна, как истинное ens realissimum[169], – и даже в колоссальных размерах. Я таким образом не объяснял мира из неизвестного; я скорее объяснил его из самого известного начала, какое только существует и какое известно нам совершенно на иной лад, нежели все остальное.
. «Духами я называю гениев магнетизма, которые исходят не с неба; тем менее идет здесь речь о духах преисподней: я разумею тех, которые возникают в самом человеке, как огонь из кремня. Именно из воли человека зарождается значительное количество жизненного влияющего духа, и оно-то дает идеальную сущность, как бы форму для заполнения. Когда это совершится, дух избирает среднее положение между телами и не-телами. Он направляется туда, куда направляет его воля; следовательно, идеальная сущность… не стесняется никакими границами места, времени или измерения; она ни демон, ниже какое-либо влияние его, а некоторое его духовное действие, очевидно естественное и нам прирожденное».
Отвечаю, что эти сила и естественная магия души, которая свойством образа Божия действует вовне, в смутном виде таится уже в человеке и как бы, бездействуя, спит и ждет возбуждения; тем не менее она каждодневно пребывает в нас, как бы в спячке или пьяная, и все-таки ее достаточно для отправления обычных дел в ее организме; таким образом, и знание магическое и магическая сила дремлют и становятся в человеке деятельными лишь по мановению воли». § 102. «Итак, сатана возбуждает в подвластных себе людях эту магическую силу (в противном случае дремлющую и как бы связанную сознанием постороннего человека) и снабжает их ею наподобие меча в руке сильного, т. е. снабжает его ведьму. Вообще, сатана не пользуется ничем иным для человекоубийства, кроме возбуждения указанной дремлющей мощи». § 106. «Ведьма умерщвляет в отдаленной конюшне лошадь: некоторая естественная сила исходит из духа ведьмы, но не из духа сатаны, – сила, которая способна удавить или задушить жизненный дух лошади».
«Ведьма, по природе своей, способна создавать в воображении ничем не ограниченное, самопроизвольное и вредоносное представление… Ведьмы действуют с помощью врожденной способности… Человек упускает также и другое средство, осуществимое, проистекающее из души и властное околдовать человека; средство это – представление сильного желания. Ибо с желанием неразрывно связано непрестанная дума о предмете желания».
, в самом языке, действительно, таится много мудрости».
Во многих, а быть может, и во всех языках, действие бессознательных, даже безжизненных тел выражается с помощью глагола «хотеть»; им, следовательно, наперед приписывается известная воля, но никогда не приписывается им познание, представление, восприятие, мышление: я не знаю ни одного выражения, которое заключало бы в себе последний смысл.
Таким образом язык, этот наиболее непосредственный отпечаток наших мыслей, показывает, что мы принуждены мыслить всякое внутреннее побуждение как некоторое хотение; но никогда не приписывает он вещам также и познания. Такое, быть может, безусловное единогласие языков в данном пункте свидетельствует, что это не простая метафора, а что здесь находит себе выражение некоторое глубокое предчувствие сущности вещей.
Для внешней интуиции и действующего в ней рассудка все увеличивающаяся затруднительность первоначально столь ясного понимания причинной связи мало-помалу настолько возросла, что в действиях животного характера последняя сделалась уже почти сомнительной, отчего и позволяла видеть в них какое-то чудо, но именно в этот момент с совершенно другой стороны, из собственного «я» наблюдателя является непосредственное понимание того, что в действиях животного характера действующим началом служит воля, та самая воля, которая для наблюдателя известнее и ближе всего того, что может доставить ему какая бы то ни было внешняя интуиция. Это сознание одно должно сделаться для философа ключом к проникновению во внутреннюю сущность всех тех процессов бессознательной природы, по отношению к которым причинное объяснение хотя и оказалось удовлетворительнее, чем по отношению к процессам, рассмотренным нами под конец (причем было оно тем понятнее, чем далее эти бессознательные процессы отстояли от последних), но все-таки оставляло после себя еще и там некоторое неизвестное X и никогда не могло вполне осветить внутреннюю суть процесса – даже и в телах, приведенных в движение толчком или притянутых книзу тяготением.
Из своего положения, что «вещь в себе» Канта, или последний субстрат всякого явления, – это воля, я вывел не только то, что воля оказывается действующим началом и во всех внутренних бессознательных функциях организма, но также и то, что это органическое тело само не что иное, как воля, перешедшая в представление, – сама воля, созерцаемая в познавательной форме пространства. Вот почему я и сказал, что, как всякий отдельный мгновенный волевой акт тотчас же, непосредственно и неизбежно, является во внешней интуиции тела, как функция последнего, так и воля каждого животного, взятая в целом, совокупность всех его влечений, должна иметь свой верный отпечаток на всем его теле, на свойствах его организма, и между целями, которые ставит себе воля данного животного вообще и средствами к их осуществлению, которые предоставляет ему его организация, должно существовать самое точное соотношение. Или короче: общий характер волений известного животного должен находиться в таком же отношении к форме и свойствам его тела, в каком отдельный волевой акт находится к отдельному выполняющему его движению тела.
Вот этот психологический процесс в связи с сознанием той истинной свободы, которая свойственна воле, как вещи в себе и вне явления, и порождает, следовательно, обманчивую иллюзию, будто даже и отдельный волевой акт ни от чего не зависит и свободен, т. е. безосновен; тогда как в действительности, коль скоро даны известный характер и познанный мотив, отдельный волевой акт следует с такою же строгой необходимостью, с какою происходят изменения, законам которых учит механика, так что, употребляя выражение Канта, можно сказать, что если бы характер и мотив были нам точно известны, то всякий волевой акт можно было бы заранее вычислить с такою же достоверностью, как и лунное затмение, или, прибегая к авторитету совсем иного рода
- Басты
- ⭐️Философия
- Артур Шопенгауэр
- О воле в природе
- 📖Дәйексөздер