Как говорит Соловьев, империя ROMA должна стать империей AMOR
1 Ұнайды
Ничто не вмещает нас, и фотография собирает фрагменты вокруг ничто. Стоя перед объективом, бабушка на секунду сделалась частью представшего перед ним пространственного континуума. И увековечен был он, континуум, а не бабушка. …не человек проступает на снимке, но сумма того, что можно из него вычесть. Фотографическая передача уничтожает личность, и если бы последняя совпала со своим изображением, она перестала бы существовать [174].
Для Кожева человек — это онтологический эмигрант, который приходит в мир из небытия, а затем возвращается из мира в небытие.
Цель искусства, по Кандинскому, состоит не в изображении внешнего мира, а в воплощении внутренних состояний души.
Принцип тождества, исключающий возможность превращения одной вещи в другую (скажем, свинца в золото), был впервые установлен древнегреческими философами. Но ошибка греков состояла в том, что они распространили принцип тождества на людей. Этот принцип верен для природы, однако люди не являются частью природы и, следовательно, могут преобразовывать свою сущность: раб может стать господином, господин — рабом и т. д.
Время от времени такая политическая программа реализуется диктаторскими методами — вопреки общественному мнению.
Кожев имеет в виду могущественных лидеров, таких как Наполеон или Сталин. Однако, даже считая обоих исторически значимыми фигурами, Кожев не рассматривает их как представителей «объективных исторических сил» — движения гегелевского Абсолютного Духа или марксистских законов экономического развития. Для Кожева вера в силу подобных «объективных сил» не отличается от веры в Божий промысел.
Кожев высказывается против того, что философ, в отличие от политика, должен искать признания не среди масс, а среди интеллектуальной элиты [77]. Кожев видит в обращении к элите продолжение и развитие идеи, согласно которой критерием философской истины является «очевидность», — идеи, разделяемой философской традицией «от Платона — через Декарта — и до Гуссерля» [78]. Однако, замечает Кожев, субъективная очевидность может быть также симптомом безумия. То же самое можно сказать и об «элитах»: они могут легко выродиться в секты, которые верят в то, что очевидно для них, но кажется абсурдным другим. Единственный критерий оценки идеи — это попытка превратить ее в политическую программу, реализуемую через политическую практику.
По Кожеву, мудрец — тот, кто признан мудрецом. Достичь статуса мудреца в социальной изоляции невозможно. Философы и интеллектуалы, не нашедшие широкого общественного признания, оставались исторически бессильными, даже если добивались успеха в литературных и художественных кругах. Исторически значимыми можно считать только идеи, которые были реализованы, то есть идеи, в соответствии с которыми строились государства. Признание этих идей давало их авторам политическую власть, сделавшую их фигурами историческими. Именно признание есть истинный источник политической власти.