автордың кітабын онлайн тегін оқу В подследственном отделении
В. Г. Короленко
В ПОДСЛЕДСТВЕННОМ ОТДЕЛЕНИИ
«В подследственном отделении» — рассказ великого русского и украинского писателя Владимира Галактионовича Короленко (1853–1921).***
Двое товарищей попадают в тюрьму и знакомятся там с арестантом Яшкой, который содержится в одиночной камере с табличкой «Умалишенный».
Другими известными произведениями Владимира Короленко являются «Чудная», «Эпизоды из жизни «Искателя»», «Сон Макара», «Без языка», «Дети подземелья», «Соколинец», «Лес шумит», «За иконой».
Владимир Галактионович Короленко был необычайно популярен уже при жизни, им восхищались М. Горький, Л. Толстой, А. Чехов. Кроме того, он вел активную общественную деятельность, его называли «совестью России». В Украине существует литературная премия имени Короленко за лучшее русскоязычное произведение среди украинских литераторов.
Жестокие, сударь, нравы!
…Нас ввели в коридор одной из сибирских тюрем, длинный, узкий и мрачный. Одна стена его почти сплошь была занята высокими окнами, выходившими на небольшой квадратный дворик, где обыкновенно гуляли арестанты. Теперь, по случаю нашего прибытия, арестантов «загнали» в камеры. Вдоль другой стены виднелись, на небольшом расстоянии друг от друга, двери «одиночек». Двери были черны от времени и частых прикосновений и резко выделялись темными четырехугольниками на серой, грязной стене. Над дверями висели дощечки с надписями: «За кражу», «За убийство», «За грабеж», «За бродяжничество», а в середине каждой двери виднелось квадратное отверстие со стеклышком, закрываемое снаружи деревянною заслонкой. Все заслонки были отодвинуты, и из-за стекол на нас смотрели любопытные, внимательные глаза заключенных…
Мы повернули раз и другой. Над первою дверью третьего коридора я прочел надпись: «Умалишенный», над следующей — то же. Над третьей надписи не было, а над четвертой я разобрал те же слова. Впрочем, не надо было и надписи, чтоб угадать, кто обитатель этой каморки, — из-за ее двери неслись какие-то дикие, тоскующие, за сердце хватающие звуки. Человек ходил, по-видимому, взад и вперед за своею дверью, выкрикивая что-то похожее на еврейскую молитву, то на горький плач с причитаниями, то на дикую плясовую песню. Когда он смолкал и в коридоре наступала тишина, тогда можно было различить монотонное чтение какой-то молитвы, произносимой в первой камере однозвучным голосом… Дальше видны были еще такие же двери и из-за них слышалось мерное звяканье цепи. Надпись гласила: «За убийство».
Это был «коридор подследственного отделение», куда нас поместили за отсутствием помещение для пересыльных. По той же причине, т. е. за отсутствием особого помещения, в этом коридоре содержались трое умалишенных. Наша камера, без надписи, находилась между камерами двух умалишенных, только справа от одной из них отделялась лестницей, над которой висела доска: «Вход на малый верх».
Пока надзиратели подбирали ключи, чтоб открыть нашу камеру, сосед наш по правую сторону — третий умалишенный — не подавал никаких признаков своего существования. Сколько можно было видеть в дверное оконце, в его камере было темно, как в могиле.
— Яшка-то молчит ныне, — тихо сказал «старший надзиратель» младшему.
— Не видит… Ну его! — ответил тот так же тихо.
Вдруг из-за стеклышка сверкнула пара глаз, мелькнул конец носа, большие усы, часть бороды. Вслед затем дверь застонала и заколебалась. Яшка стучал ногою в нижнюю часть двери так сильно, что железные болты гнулись и визжали. Каждый удар гулко отдавался под высоким потолком и повторялся эхо в других коридорах. Надзиратели вздрогнули. «Старший» — седой, низенький старичок из евреев, с наружностью старой тюремной крысы, с маленькими, злыми, точно колющими глазами, сверкавшими из под нависших бровей — весь съежился, попятился к стенке и бросил в сторону стучавшего взгляд полный глубокой ненависти и злобы.
— Полно, Яшка, что задурил-то? — отозвался коридорный надзиратель, серьезный старик с длинными, опущенными вниз усами, в большой папахе. — Чего не видал? Видишь, арестантов привели!
Тот, кого называли Яшкой, окинул нас внимательным взглядом. И, как бы убедившись, несмотря на наши «вольные» костюмы, что действительно мы арестанты, прекратил стук и что-то заворчал за своею дверью. Слов мы не могли расслышать, — «одиночка» уже приняла нас в свои холодные, сырые объятие. Запоры щелкнули за нами, шаги надзирателя стихли в другом конце коридора, и жизнь «подследственного отделение» вошла опять в свою обычную колею.
Пять шагов в длину, три с половиной в ширину — вот размеры нового нашего жилища. Стекла в небольшом, в квадратный аршин, окне разбиты и в него видна, на расстоянии двух сажен, серая тюремная стена. Углы камеры тонули в каком-то неопределенном полумраке. Карнизы оттенены траурною каймой многолетней пыли, стены серы и, при внимательном взгляде, видны на них особые пятна — следы борьбы какого-нибудь страдальца с клопами и тараканами, — борьбы, быть может, многолетней, упорной. Я не мог освободиться от ощущения особого рода неприятного запаха, который, как мне казалось, несся от этих стен. Внизу, у самого пола, в кирпич было вделано толстое железное кольцо, назначение которого для нас было ясно: к нему была некогда приделана короткая цепь… Две кровати, стул и маленький столик составляли роскошь «одиночки», которую ей, быть может, привелось видеть впервые. В остальных камерах, таких же, как наша, не было ничего, кроме тюфяка, брошенного на пол, и живого существа, которое на нем валялось…
За стеной послышалось дребезжание телеги. Мимо окна проехал четырехугольный ящик, который везла плохая, заморенная клячонка. Два арестанта вяло плелись сзади, шлепая «кеньгами» по грязи. Они остановились невдалеке, открыли люк и так же вяло принялись на работу… Отвратительною
