как не скрывает и пародийного приема. Если у Жуковского конец истории:
Глядь, Светлана… о Творец!
Милый друг ее — мертвец!
Ах!.. и пробудилась,
а конец баллады:
Сдвинув звонки чаши, в лад
Пойте: многи леты! —
то у Некрасова:
И Топтыгина прогнал
Из саней дубиной…
А смотритель обругал
Ямщика скотиной…
Некрасов не скрывает ни рифм, ни размера, ни заимствованных образов:
Кони мчатся по буграм;
Топчут снег глубокий…
………………………
Кони борзые быстрей…
Быстро, бешено неслась
Тройка — и не диво:
На ухабе всякий раз
Зверь рычал ретиво…
в «Топтыгине»:
Рявкнул мишка! — понеслась
Тройка как шальная!
Поэма, начинаясь с минус-чего-то, -кого-то, встречей «с тобой, ко мне не пришедшим» и кончаясь уходом «от того, что сделалось прахом», на всем своем протяжении имеет дело с тем, чего в данную минуту нет, чего не хватает.
Но, завороженное ее вместительностью и многослойностью и словно бы в шоке от ее «культурност
Первая ее строка, например, привлекает внимание, заинтересовывает; вторая — окончательно увлекает; третья — пугает; четвертая — оставляет перед бездной; пятая одаряет блаженством, и шестая, исчерпывая все оставшиеся возможности, заключает строфу.
О поэме.
Она кажется всем другой:
— Поэма совести (Шкловский).
— Танец (Берковский).
— Музыка (почти все).
— Исполненная мечта символистов (Жирмунский).
— Поэма Канунов, Сочельников (Б. Филиппов).
— Историческая картина, летопись эпохи (Чуковский).
— Почему произошла Революция (Шток).
— Одна из фигур русской пляски — раскинув руки и вперед (Пастернак). Лирика — отступая и закрываясь платочком.
— Как возникает магия (Найман).
Христос подлинный, евангельский «был с разбойником» — раскаявшимся; с этими, нераскаявшимися, окаянными, должен быть Другой — вот что ясно поэту. А вид у этого имеющего быть Другим, сколько Блок в него ни «вглядывался», опять оказывается тот же, Христа. «И не удивительно, — говорит апостол Павел, — потому что сам сатана принимает вид Ангела света. А потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды». Или еще определеннее: «принимают вид Апостолов Христовых». Не это ли для Блока страшно? И не об этом ли поэма «Двенадцать»?
Имя Иисуса, написанное, как и в поэме, по простонародной (усвоенной от староверов) орфографии и, что важнее, взятое в кавычки, сводит на нет любое намерение подставить вместо этого «Исуса» — Христа евангельского, тем более исторического. Это «Христос» бытовой веры, «Боженька» с иконы — не случайно убийца употребляет слово «Спасе» как междометие и недаром товарищи образумливают его: «От чего тебя упас золотой иконостас?» — а не Господь Бог. То, что он «в белом венчике из роз», говорит не о католической природе этого образа, как указывали некоторые критики, а опять-таки о том, что это образ, сошедший с домашней или церковной иконы, украшенной веночком из бумажных роз
В десятой главе возникают первые такты — и музыкальные, и смысловые — пушкинских «Бесов»: