Ему почему-то представилась Земля, лениво крутящаяся в космосе… пустая и мертвая, и к ее круглому боку гвоздем прибита мраморная табличка: «Здесь жили люди».
Все, что натворили люди, все это олицетворялось в этой стене с табличкой. Жилой дом – то есть здесь жили люди».
Лучший раб – это тот, который не знает, что он раб
– Все, не могу больше, – Алина уселась прямо на потрескавшийся асфальт.
Он опять обошел их – все равно уйдет, оставив лишь память о себе. Дикари верили в сказку про духа старого мира, но он-то знает, что Великий Дух – это он сам. Ему не надо бояться монстра, живущего в бассейне, потому что он сам его создал. Он его выдумал и заставил других поверить в его существование. Он сам и есть этот монстр. Сзади барахталась в грязной жиже девчонка. Он даже не посмотрел на нее. Зачем она ему, она сделала свою работу, сослужила свою службу. Сделала ее хорошо. Поработала щитом, который прочнее титана. Как и Стас Приступа в свое время, как и его племя. Теперь, когда щит не нужен, очередь за ним. Надо просто уйти и начать все сначала. Ему не привыкать, он уже так же начинал… и не раз. Он вошел в широкую трубу. За его спиной стонала и просила помощи «сломанная игрушка».
Труба плавно уходила влево, и, показалось ему или нет, впереди появилось слабое голубоватое свечение. Сверху он никогда не замечал в бассейне ничего подобного. Древнев замедлил шаг, пытаясь заглянуть за изгиб трубы.
Да, я безумен, в вашем понимании. А кто меня сделал таким? Вы мои «родители», – он указал стволом на офицеров, вызвав с десяток щелчков затворами, но сразу перевел «кедр» обратно на девушку. – Вы двадцать лет назад не стали разбираться, кто я… какой я… сразу напали. А теперь вас вдруг стало беспокоить мое душевное состояние, – он снова дико рассмеялся. – Я нормальней вас всех. Я ушел от вас тогда, уйду и сейчас. И уж точно моя жизнь не зависит от вас.
Жрец засмеялся:
– Что вы знаете о грехе? Религия – это игрушка людей, они считают праведностью или грехом то, что им самим удобно. Я сам сочинил свою религию, более того, я сам религия, и в этой своей собственной морали я святой! – он снова засмеялся. – В памяти моего племени я навсегда останусь Великим. И вам с этим ничего не сделать, – он отступил на шаг и остановился на самом краю дыры, ведущей в хлюпающую темноту.
Он зашел в комнату и, повинуясь какому-то импульсу, достал тот самый старенький «кедр», с которым когда-то сбежал с ТЭЦ… в тот самый день… двадцать лет назад. Почему снова взял его в руки? Не доставал его с тех пор, как переселился в эти «апартаменты», как стал Великим. Что изменилось? Древнев стоял и рассматривал изящную машинку для убийства. В течение последних лет десяти он только повелевал, прошли те времена, когда приходилось самому драться за свою жизнь. Теперь за него это делают другие, и надобность в оружии полностью отпала. Тогда зачем он ему? Он повесил автомат на бедро, запахнулся в серый плащ из крыла ящера и снова посмотрел на девушку. Та вжалась в стену, не сводя больших испуганных глаз со своего хозяина.
Он давно не испытывал такого ощущения… наверное, с самого детства. Как будто родители поймали его за баловством. И стыдно, и одновременно обидно, и хочется продолжить, и нельзя. «Что это, совесть проснулась?.. У кого? У него, у Великого, – и совесть