ня до полного возраста. Пробудились в нём ухватки богатырские. Стал Добрыня Никитич на добром коне в чисто поле поезживать да змеев резвым конём потаптывать.
Говорила ему родна матушка, честна́я вдова Афимья Александровна:
– Дитятко моё, Добрынюшка, не надо тебе купаться в Почай-реке. Почай-река сердитая, сердитая она, свирепая. Первая в реке струя как огонь сечёт, из другой струи искры сыплются, а из третьей струи дым столбом валит. И не надобно тебе ездить на дальнюю гору Сорочинскую да ходить там в норы-пещеры змеиные.
Молоденький Добрыня Никитич своей матушки не послушался. Выходил он из палат белокаменных на широкий, на просторный двор, заходил в конюшню стоялую, выводил коня богатырского да стал засёдлывать: сперва накладывал потничек, а на потничек накладывал войлочек, а на войлочек – седёлышко черкасское, шелками, золотом украшенное, двенадцать подпругов шелко́вых затягивал. Пряжки у подпругов – чиста золота, а шпенёчки у пряжек – булатные, не ради басы-красы[22], а ради крепости: как ведь шёлк-то не рвётся, булат не гнётся, красное золото не ржавеет, богатырь на коне сидит, не стареет.
Потом приладил к седлу колчан со стрелами, взял тугой богатырский лук, взял тяжёлую палицу да копьё долгомерное. Зычным голосом кликнул паробка, велел ему в провожатых быть.
Видно было, как на коня садился, а не видно, как со двора укатился, только пыльная курева[23] завилась столбом за богатырём.
Ездил Добрыня с паробком по чисту полю. Ни гусей, ни лебедей, ни серых утушек им не встретилось. Тут подъехал богатырь ко Почай-реке. Конь под Добрыней изнурился, и сам он под пекучим солнцем приумаялся. Захотелось добру молодцу искупатися. Он слезал с коня, снимал одёжу дорожную, велел паробку коня вываживать да кормить шелко́вой травой-муравой, а сам
