И мне кажется, знать больше нечего, И блажен, кто весь мир любил, - Эта тайна открылась мне вечером И другой мне искать – нет сил
"Были еще моменты, когда я чувствовала и знала наверно, что есть Бог. Это было, когда во мне просыпалась взволнованная горячая любовь. Это бывало редко, – я боялась ее и гнала от себя. Знала, что стоит ей взойти в душу, – и я стану слабой, доверчивой, буду плакать от умиления, перестану придумывать и устраивать жизнь. У меня была такая "игра в Бога", которая была вся в покаянии. Я ложилась на холодный пол и должна была целую ночь лежать неподвижно в одинокой страшной церкви, распростертая перед алтарем. Это наказанье налагал на меня суровый монах – его звали Игнатий – и понемногу он становился важней и интереснее Бога, и я думала о том, как он тайно любит и прощает меня. Потом вдруг я пугалась мысли, что этой игрой обижаю настоящего, самого верного Бога, потому что Он видит, что это – игра и что для меня важнее монах, чем Он сам. И я мучилась этим и думала, что нужно иметь хоть одно маленькое, честное место, часовенку, и приходить туда каждый день, чтобы уже без игры, со страхом помолиться настоящему Богу. Из дощечек я связала крест и поставила его там. Но молитвы не было, и Бог не посещал меня. Сухо и любопытно было в душе, и опять уже становилось всё игрой."
Шла я, шла, по сторонкам поглядывая, В разные стороны сердце разметывала. Разметала, знать, Душу единую, Потеряла словцо заповедное
Свежесть, утренность весенняя! За ночь лес мой побелел. И молитвенно нетленнее Вся прозрачность Божьих дел. В мглистом облаке вселенная, Сердце тонет в красоте, И свобода дерзновенная Разгорается во мне. Мир видений и безмерности Я как клад в себе несу. Не боюсь твоей неверности В этом утреннем лесу! Не хочу любви застуженной В мире пленном и скупом, Мое сердце, Как жемчужина, Вновь заснет на дне морском. Оплетут его подводные Голубые нити сна. Только нежному, свободному Надо мною власть одна! Сосны млеют запрокинуты В сине-бледной вышине, Не останусь я покинутой В этой утренней стране. Я приманка всем желанная (Перестанешь обнимать), Станут зори златотканые Хороводы вкруг водить. Разомкну свои оковы я, Струны в сердце задрожат, И вплетутся песни новые В мой причудливый наряд. В каждый миг отчизна тайная Стережет меня вдали. Я недолгая, случайная…
Что же и петь близ счастья? Песни сами играют
Были павлины с перьями звездными - Сине-зеленая, пышная стая, Голуби, совы носились над безднами - Ночью друг друга средь тьмы закликая. Лебеди белые, неуязвимые, Плавно качались, в себя влюбленные, Бури возвестницы мчались бессонные, Чутким крылом задевая Незримое… - Все были близкие, неотвратимые. Сердце ловило, хватало их жадное - Жизни моей часы безоглядные. С этого луга бледно-зеленого, С этой земли непочатой, росистой Ясно видны мне чаш окрыленные, Виден отлет их в воздухе чистом. В бледном, прощальном они опереньи Вьются и тают – тонкие тени… Я ж птицелов Господний, доверчивый, Вышел с зарею на ширь поднебесную, - Солнце за лесом встает небывалое, В небо гляжусь светозарное, алое, Птиц отпуская на волю безвестную
В БАШНЕ В башне высокой, старинной Сестры живут. Стены увешаны тканями длинными, Пахнет шелками – желтыми, синими, Душен уют. К пяльцам склонясь прилежно, Сестры ковер вышивают, Сестры не знают, Что за высоким окном, Что за оградой зеленой. Только закат зачервленный Глянет порою в окно, Только туманы росистые Ткут по ночам волшебство. Трудно распутать мотки шелковистые, Путаный, трудный узор… Сестры, дружные сестры, Строгий держат дозор. Шелк зацепляет за нежные пальцы, Пальцы руки терпеливой… Кто-то несется за башней высокой, Машет горящею гривой! Младшая смотрит в окно, Отблеск упал на нее, Щеки румянцем ожег. Взор застилает весть заревая - Кто там несется, пылая? Может быть – рок? Старшая строго следит, Скоро ль закат догорит. Нет, ничего… Даль угасает - Снова прозрачен и смирен взор, Сестры прилежно ковер вышивают - Путаный, трудный узор… Сестры, дружные сестры. Месячный луч, Ласков, певуч, Старшей скользнул по руке, Перстень блеснул в темноте. Что ей вещает реющий свет - Зов или запрет? Строго по-девичьи младшая ждет, Скоро ли месяц зайдет?.. Стены покрыты тканями длинными, Пахнет шелками желтыми, синими, В пяльцах некончен ковер. В башне высокой, старинной Сестры держат дозор. Рядом, в соседнем покое, Третья сестра живет, Это – сестра любимая, Нет с ней забот. В окна она не заглянет, Солнечный луч не поманит, Месяц ее не зовет. Чуть шелестя, Взад и вперед Ходит она. Ходит, и робкие пальцы Легкую ношу сжимают - Что-то, свернув в одеяльце, Носит она и качает. Это – печаль ее чистая В ткань шелковистую вся запелената. Носит, пестует, качает, Песней ее умиряет: “Тише, сестры, потише, Ровно теперь она дышит. Вы не слыхали? С вечера долго металась - Я испугалась, Уж не больна. ли? Спи до утра, дитя, Уж занялась заря, Ах, как устала я! Вырастешь – мы с тобой Будем играть судьбой, Песни слагать небывалые. Будет нам жизнь светла… Слышу я пенье пасхальное. Спи, моя близкая, дальняя, Спи до утра!” Взад и вперед Ходит, поет, Тихо шаги отдаются. Сестры над ней не смеются, Это – сестра любимая. Дни уплывают неслышно, - Нынче, как день вчерашний, В строгой, девичьей б
Над миром тайна и в сердце тайна, А здесь – пустынный и мглистый сон. Все в мире просто, необычайно: И бледный месяц, и горный склон. В тиши вечерней все стало чудом, Но только чудо и хочет быть, И сердце, ставши немым сосудом, Проносит влагу, боясь пролить. Рдяные крылья во тьме повисли, Я знаю меньше, чем знала встарь. Над миром тайна и тайна в мысли, А между ними – земной алтарь
Отчего эта ночь так тиха, так бела? Я лежу, и вокруг тихо светится мгла. За стеною снега пеленою лежат, И творится неведомый белый обряд. Если спросят: зачем ты не там на снегу? Тише, тише, скажу, – я здесь тишь стерегу. Я не знаю того, что свершается там, Но я слышу, что дверь отворяется в храм, И в молчаньи священном у врат алтаря Чья-то строгая жизнь пламенеет, горя. И я слышу, что Милость на землю сошла… - Оттого эта ночь так тиха, так бел
Боже! Прекрасны люди Твоя, Когда их отвергнет матерь-земля