Глава 1. Ласточка в рукаве, или О том, как важно иногда снять корону
Давным-давно, когда мир был моложе, а туманы — наглее, стоял на высокой скале замок Враненхор. Скала как скала, замок как замок, только сырость и величие в одном флаконе. И жила в том замке Королева Миранелла. Люди прозвали её Туманной, потому что никто не видел её улыбки, а взгляд тёмных глаз, казалось, пронизывал саму душу и требовал отчёта за все несъеденные овощи.
На голове Миранеллы красовался дивный венец из серебра и лунного камня, с острыми шипами, которые спускались вдоль щёк, словно крылья ночной птицы или очень неудобные наушники. Говорили, что этот венец — не просто украшение, а ключ ко всем тайнам мира и дар самой Хозяйки Туманов. Королева могла призвать непогоду, заставить реки течь вспять и говорить с ветром.
— Скучно, — сказала она однажды ветру. Ветер подул и улетел. Разговорчивый, ничего не скажешь.
В замке царила вечная тишина. Ни смеха, ни птиц, ни топота детских ног. Только шорох платья по камням. Королева была бессмертна, но страшно одинока. Каждый вечер она выходила на стену, вглядывалась в молочную дымку и ждала. Сама не зная чего. То ли принца на белом коне, то ли просто кого-нибудь, кто спросит: «Ты чего такая кислая? Чай будешь?»
Однажды осенью, когда туман был особенно густ и настырен, на стену упал маленький комочек — замёрзшая ласточка. Она пыталась улететь на юг, но буря сбила её с пути, и она упала без сил у ног Королевы. Миранелла хотела было позвать слуг, чтобы убрали «пернатую пыль», но вдруг заметила, как часто бьётся крошечное сердечко под серыми пёрышками. Бьётся, и всё тут. Не слушается никаких приказов.
Она поднесла ласточку к лицу, чтобы рассмотреть получше, и острый шип её венца случайно оцарапал птице крыло. В тот же миг ласточка… заговорила. Не по-птичьи, а тонким, скрипучим, но совершенно человеческим голоском:
— Ой, блин, — сказала ласточка. — Ты смотри, куда тыкаешь, царевна!
Королева изумилась. За тысячу лет с ней так никто не разговаривал. Даже ветер, и тот был вежливее.
— Ты… говоришь? — спросила она.
— А то! — Ласточка попыталась пошевелить крылом и скривилась. — Ой, больно. Слушай, занеси в тепло, а? Тут дубак такой, что перья дыбом. И вообще, чего ты на стене стоишь? У тебя же замок есть. Или ты тут памятник?
— Я королева.
— Ну и что? Королевы тоже мёрзнут. Вон нос красный.
Миранелла машинально потрогала нос. Нос и правда был холодный.
— Ладно, — сказала она. — Пошли.
В покоях королевы было тепло, но мрачновато. Камень, драпировки, свечи. Ничего живого, кроме пары засушенных трав под потолком.
— У тебя тут склеп, а не комната, — заявила ласточка, оглядевшись. — Окна хоть открываешь?
— Зачем?
— Чтобы воздух был! Чтобы проветривать! Ты чем дышишь вообще?
— Воздухом, — растерялась Миранелла.
— Спёртым воздухом ты дышишь. Давай открывай. И согрей меня, я замёрзла.
Королева, которая никогда никого не слушалась, открыла окно. Потом закутала ласточку в платок и посадила на подушку.
Ласточка посмотрела на неё долгим взглядом.
— Слушай, — сказала она. — А как тебя зовут-то?
— Миранелла.
— А меня Проша.
Проша оказалась ужасно болтливой. Она не боялась грозной Королевы, критиковала её стряпню и требовала открывать окна.
— Каша каменная, — сказала она, попробовав. — Соль есть?
— Конечно.
— А ты класть пробовала?
— Зачем?
Проша закатила глаза. Считала до трёх.
— Ладно, — сказала она. — Давай так. Я тебя научу кашу варить. А ты меня не выбрасываешь на улицу. Идёт?
— Ты хочешь… остаться?
— А куда я с раненым крылом полечу? На юг опоздала, тут зима скоро. Буду у тебя жить. Заодно посмотрю, как вы тут, короли, существуете.
Миранелла смотрела на неё и чувствовала странное тепло в груди. Такое бывает, когда долго сидишь в холоде, а потом заходишь в тёплую комнату. Только она сидела в холоде не час и не день — она сидела в нём столетиями.
— Хорошо, — сказала она. — Оставайся.
И началась новая жизнь.
— Миранелла, вставай! Уже утро!
— Я не сплю.
— Ты лежишь с открытыми глазами и смотришь в потолок — это и есть сон?
— Я думаю.
— О чём можно думать в такую рань?
— О… вечном.
— О вечном она думает! Ты лучше о завтраке подумай. Вчерашняя каша кончилась, надо новую варить. Давай вставай, я покажу, как солить.
— Проша, я королева.
— А королевы не завтракают?
— Завтракают. Но обычно им приносят.
— Кто приносит?
— Слуги.
— И где они?
Миранелла огляделась. Слуг действительно не было видно. Они как-то рассосались за последние пару недель. То ли обиделись, то ли просто забыли, что здесь кто-то живёт.
— Не знаю, — призналась она.
— Вот! Поэтому вставай и иди на кухню. Я буду командовать.
На кухне Проша сидела на шкафу и давала указания.
— Мешай. Теперь соли. Нет, не так много! Ты что, людей травить собралась? Убавь огонь. Теперь попробуй.
Миранелла попробовала.
— Вкусно, — удивилась она.
— А то! Я хоть и ласточка, а в еде понимаю. Мы, ласточки, всю жизнь еду ищем, так что разбираемся.
— А почему ты раньше не сказала, что умеешь готовить?
— Ты не спрашивала. Ты вообще ничего не спрашивала. Ты только смотрела в туман и вздыхала.
— Я не вздыхала.
— Вздыхала. Я с первого дня слышу. Ты вздыхаешь, как старая дверь. Научись уже дышать ровно.
Миранелла хотела обидеться, но вместо этого почему-то улыбнулась.
Зима подступала медленно, но верно. Проша всё чаще поглядывала в окно, и взгляд у неё становился беспокойный.
— Ты на юг хочешь? — спросила Миранелла.
— Молчи.
— Я не держу. Если надо — лети.
— Дура, — буркнула Проша. — Как я полечу? Кто тебе кашу солить будет?
Но в голосе её было что-то не то.
Наступил день, когда выпал первый снег. Миранелла стояла на стене, держа Прошу на ладони.
— Красиво, — сказала Проша.
— Да.
— Но холодно.
— Да.
— Мира, я не могу улететь.
— Почему?
— Потому что ты без меня пропадёшь.
Миранелла смотрела на снежинки, тающие на пёрышках, и вдруг поняла то, что не понимала столетиями.
— Венец даёт власть над ветром и туманом, — тихо сказала она. — Но не над тем, чтобы кто-то остался, потому что сам хочет.
Она сняла венец и положила на каменный зуб. Шипы погасли. Туман начал рассеиваться.
— Ты чего? — испугалась Проша. — Надень обратно! Замёрзнешь!
— Я не замёрзну. Слушай. Ты можешь лететь. Я не держу. Но если захочешь вернуться — знай: в моём замке для тебя всегда есть окно. Я его теперь открытым держать буду. Даже зимой.
Проша посмотрела на неё чёрной бусинкой глаза.
— Дура, — сказала она. — Какая же ты дура.
И юркнула в рукав. Забралась поглубже, к теплу.
— Там холодно у тебя, — буркнула она. — Грей давай. Какой юг? На юге таких дурных королев нет.
Из-за туч выглянуло солнце.
А потом потекла крыша.
— Мира! — заорала Проша из спальни. — У нас потоп! На кровать капает!
Миранелла принесла ведро. Потом второе. Потом третье. Вёдер больше не было, а капало уже в четырёх местах.
— Раньше магия держала, — вздохнула Миранелла. — А теперь нет.
— И что делать?
— Чинить, наверное. Самим.
— А гвозди есть?
— В кладовке. Ржавые, от прабабки остались.
— Ржавые — значит, крепкие, — кивнула Проша. — Моя бабка говорила: всё, что старое и ржавое, — самое надёжное. Время проверило.
В кладовке на стене торчал большой ржавый гвоздь. На нём висела маленькая картина — женщина, похожая на Миранеллу, но улыбающаяся.
— Бабка, — сказала Миранелла. — Тоже королева. Тоже с венцом.
— А чего улыбается?
— Не знаю. Наверное, был повод.
— А у тебя?
Миранелла посмотрела на свои руки — красные, с обломанными ногтями и синим пальцем, который она вчера прищемила. Посмотрела на Прошу, на ведро с водой, на ржавый гвоздь.
— Знаешь, — сказала она, — кажется, да.
Вечером они сидели в спальне, слушали, как капает в вёдра, и пили чай.
— Прош, — сказала Миранелла. — А что мне теперь делать? Без венца?
— Жить.
— Это как?
— Есть. Пить. Спать. Чинить крышу. Разговаривать.
— С кем?
— Со мной. С собой. С гвоздями в конце концов. Они ржавые, но разговорчивые, если прислушаться.
В ведро капнуло. Потом ещё.
— Крыша течёт, — сказала Миранелла.
— Ага.
— Надо чинить.
— Ага.
— А гвозди ржавые.
— Самые лучшие.
Миранелла хотела возмутиться, но вместо этого почему-то рассмеялась. И смех этот разнёсся по пустым коридорам, отразился от мокрых стен и, кажется, даже немного согрел воздух.
Жизнь, как выяснилось, только начиналась. С текущей крышей, синим пальцем и разговорчивой ласточкой под мышкой.
