Сто лет назад резчик Фроди из экономии и хулиганских побуждений преобразовал в Деву Марию великолепного позолоченного Фрейра, который за ненадобностью стоял у дедушки в сарае. Бог света и плодородия превратился в христианскую молодую мамочку. Фома без памяти в Неё влюбился – будучи в Упсале, навещал каждый день, дарил цветы и деньги, когда никто не видел, целовал торчащие из-под платья сапоги сорок пятого размера, которые халтурщик Фроди не стал переделывать.
1 Ұнайды
– За мою Даму сердца. За Анну.
– Если завтра война, за кого будешь воевать – за испанцев, немцев, евреев, финнов? За кого? Вот тебе мой коварный вопрос!
– Знаешь, Йозеф, я не хочу жить вечно. Мне бы протянуть лет двести, но без горба, без этих болей, которые мучают с детства. Я не могу долго ходить, тяжело плавать – начинаю задыхаться. Мечтаю подняться в горы своими ногами, не на подъёмнике. И девушки. Я им не нравлюсь. Подруги Анны милые со мной, любезные, но, кажется, это всё из жалости. Мне хотелось бы завести такую женщину, которая бы дралась со мной и орала.
– Зачем?
– Чтобы была со мной наравне, как с нормальным парнем, а не инвалидом.
– Арви, наказание не должно внушать больше отвращения, чем проступок!
У русских – «идеи», а это вредно и отвратительно
В середине восьмидесятых в Выборг зарулил туристический автобус из Хельсинки. В числе финских гостей был старенький Арви в курточке с надписью «Мальборо» и армейской кепке цвета хаки. Все думали, что он приехал погулять по улицам родного города, послушать фольклорный концерт и затариться в «Берёзке». Но у него была другая задача.
Пенсионер Тролле с группой ходил по центру, смотрел на облезлые фасады, разбитые водостоки, вонючие помойки с разбросанными огрызками, мочил ноги в огромных лужах, которые стали собираться после того, как мостовые с искусной водоотводной системой бездарно закатали в асфальт, кивал и говорил: «Китос, китос». Его пожилые спутники были в подавленном настроении, их смущали недружелюбные горожане и унылый вид Виипури.
Утерев рукавом сопли, офицер смотрел на Советский Союз и дышал полной грудью. Казалось, что Арви уже не Арви, а кто-то другой, на него похожий, но более сильный, почти могущественный, почти великий.
Отмахнувшись от комара, Арви наложил проклятие на рюсся. Он кричал:
– Вы отняли моё самое дорогое. Эйно больше нет. А Виипури в ваших руках. Я не хотел, чтобы вам достался город моего детства, но не успел его взорвать. Так вы сами его раскурочите, ха-ха! Сначала загадите парадные лестницы, сломаете печи, собьёте лепку. А потом будете поджигать и сносить дома кварталами. Вы своими руками уничтожите то, чем могли бы наслаждаться. Ваши дети не будут греться у изразцовых каминов, вы их разобьёте и выкинете на помойку. Туда же отправится наша дубовая мебель, наш ценный паркет. Сухие подвалы отсыреют и будут забиты хламом. Сломайте нашу канализацию и отопление. Угробьте прекрасную мостовую. Выламывайте гранитные поребрики – таких ни у кого нет, пусть и у вас не будет. Сами! Всё сами! В своей разрушительной силе вы переплюнете даже меня. Я не успел бы уничтожить столько великолепия. Долой кованые ворота! Даёшь помойки в живописных местах! Я вас заклинаю на разрушение красоты и уюта. Не только в моём Виипури.
Кто-то задался вопросом: а что было бы, если бы Финляндия не сопротивлялась Советскому Союзу, а вела бы себя, скажем, как Эстония – то есть легла бы под него, а потом, в начале девяностых, тихонько выползла, сохранив свои территории. И Виипури точно был бы наш!
Не так давно он присутствовал на казни карельских партизан и всё удивлялся – почему они сопротивляются финнам, почему не хотят освобождаться? И это были не фальшивые карелы, а самые настоящие. Один мужик перед смертью что-то сказал Арви по-карельски с вкраплением сакральных русских слов. Спокойно говорил, внушительно. Арви спросил у людей, что партизан говорит, но все молчали – видимо, боялись повторить.